ДОЧЬ ГЕНЕРАЛА КОСТЕНКО

Дмитрий лежал на кровати посреди своего отсека и слушал тишину. Не ту тишину, которая бывает просто от отсутствия звуков - другую. Ту, которую давала только она. Зона молчала. Сорокин молчал. Голова была чистой, почти незнакомо чистой - и единственной причиной этой чистоты была Соня, которая находиась за ширмой в нескольких метрах. Дмитрий лежал внутренне контролируя каждый кубический сантиметр этого бокса. Он не видел, но чувствовал, что Соня сидела на койке напротив. Между ними была преграда, но её присутствие он осязал кожей - та самая глухая, благословенная тишина, в которой наконец-то замолкал фоновый гул Зоны. Она была его константой. Его точкой опоры. Соня. Девочка его любимая. Он вспомнил, как она отвечала на его поцелуй в ванной и его губы непроизвольно дрогнули в улыбке. Он до сих пор не понимал, как так вышло, что он влюбился в двадцатилетнюю девчонку-студентку. Дочь своего злейшего врага. Жизнь обладала чёрным юмором. Не иначе. Перебирал в памяти светских львиц и моделей, которые были у него до нее и не мог вспомнить ни одного лица. Все они слились в какой-то общий фон, безликий и незначительный. Сонино лицо стояло перед глазам постоянно. Серо-зелёные глаза, которые умели смотреть так прямо, что хотелось отвернуться. Поднятый подбородок, когда она упрямилась. Руки, которые держали его крепко. Как держат то, что боятся потерять. Он слышал, как она встала и заходила по своему отсеку из стороны в сторону. Коротко и нервно. Четыре шага туда, четыре обратно. Что-то ее беспокоило. Он мог угадать что - вопросы, которые она не задала ещё. Правда, которую недоумок Вершинин выболтал небрежно, как бросают камень, не думая, что попадут в человека. Потом шаги резко остановились. И ткань ширмы отодвинулась, и он увидел Соню. Она смотрела на него. В глазах вопрос. Он видел, как она вдохнула воздуха, чтобы что-то сказать, но не успела. Под потолком едва слышно щелкнуло реле. Дмитрий даже не повернул головы, когда над дверью шлюза замигал синий свет. Какая-то очередная игрушка Костенко или Рябова. Ему было плевать. Это был фон, он давно научился игнорировать фон. Внезапно Соня замерла, посмотрела наверх, где мигал свет. Сделала несколько шагов по отсеку, приближаясь к ширме. - Дима? Что это за … Она оказалась прямо по центру, когда за стеной бокса раздался тяжелый, глухой гидроудар. Систему вентиляции тряхнуло, герметичный купол словно выдохнул, и этот резкий перепад давления рванул крепления под потолком. С противным, скрежещущим визгом ламинарная решетка вместе с куском фальшпотолка сорвалась с петель и накренилась прямо над головой Сони. Конструкция зависла на единственном честном слове - на одном креплении. Было совершенно очевидно, что она сейчас рухнет. Дмитрий среагировал на чистых инстинктах хищника. Мозг даже не анализировал траекторию падения - тело уже знало, что делать. Он вскинул руку, привычным, коротким жестом посылая импульс силы. Импульс воли, который всегда срабатывал - всегда, без единого сбоя, в любых условиях. Железная дура должна была вмяться обратно в бетон или разлететься в пыль. Это было секундное дело. Рутинное. Для него - естественное, как вдох. И в этот момент мир подставил ему подножку. Пустота. Тишина. Импульс воли ушел в никуда. В венах не отозвалось привычное, вибрирующее тепло энергии Зоны. Частицы в его крови молчали. Абсолютно, мертво — как будто их выключили. Выключили. Синий индикатор над дверью. Рябов. Костенко. Понимание пришло за ту же долю секунды, что и ярость. Они выключили его. Прямо сейчас, пока Соня стоит под падающим металлом, они выключили единственное, чем он мог её защитить. Железо над Соней скрипнуло, готовое  сорваться. Времени на осознание не было. Времени ни на что не было. Внутри Дмитрия что-то оборвалось вместе с этой решеткой. Страха за себя не было - была дикая, первобытная ярость от собственного внезапного бессилия. Но времени на осознание катастрофы Костенко ему не оставил. Падающий на Соню  металл надо было остановить. А ее убрать из под решетки. На все были доли секунды. Выдавленный сквозь зубы рык получился почти звериным. В один затяжной, яростный прыжок Дмитрий перемахнул границу отсеков, снеся ширму начисто, на излете сшибая Соню с ног, подальше от падающей решетки. Удара о пол он почти не почувствовал - только горячее, хрупкое тело девочки под собой. Он намертво заблокировал её голову руками, вжимая в бетон и закрывая своей спиной, как щитом. В следующую долю секунды на него обрушился ад. Тяжелый, острый край решетки с размаху вошел по касательной прямо в голову. Боль была острой, ослепляющей, но Дмитрий лишь судорожно сжал челюсти, принимая на себя весь грохот и скрежет рухнувшего потолка. Осколки пластика барабанили по куртке, едкая пыль забивала легкие. Когда всё стихло, он не сразу открыл глаза. Первым делом прислушался к ней. Дышит. Сердце колотится как сумасшедшее, но цела. Жива. Он медленно приподнялся на руках, преодолевая вязкую, давящую дурноту. - Цела? - хрипло выдохнул он, глядя в её расширившиеся от ужаса глаза. Соня что-то заговорила, потянулась к нему руками, но Дмитрий её почти не слышал. По лицу потекло - быстро, горячо, заливая левый глаз густой, липкой жижей. Он зло сплюнул кровь, попавшую на губы. Чувствовал - распороло знатно. Дмитрий медленно поднял голову и посмотрел на синий индикатор. Внутри него всё выгорело дотла. Ему не нужно было объяснять, что произошло. Генерал со своей сворой ученых выключили Зону внутри него. В объектив скрытой камеры Дмитрий смотрел с такой ледяной, уничтожающей ненавистью, на какую был способен только он. Потому что представил на миг, что было бы, если бы он не успел, если бы решетка сорвалась раньше на секунду. Если бы он в тот момент лежал, а не стоял. Если бы расстояние было на метр больше. Он едва не потерял её. От этой мысли внутри всё переворачивалось - медленно, как переворачивается что-то тяжёлое. - Дима, кровь! Дима! Он видел, как Соня в панике прижала ладони к его голове, пытаясь пальцами остановить кровь. Чувствовал тепло ее рук, несмотря на адскую боль в голове. И слышал только ее «Дима». Кроме нее его так уже давно никто не называл. А у нее его имя звучало так… человечно… Он смотрел на нее, не отрываясь, видел панику в ее глазах. И внутри загоралось что-то теплое, живое.  Она переживала из-за него. И это было невероятно. Она звала отца, он чувствовал, как ее трясет от страха. Потом был этот цирк с медиками, ошалелый треп Вершинина, тяжелые, хозяйские руки Костенко, который пытался выдрать Соню из под его тела. Но девчонка упрямо отбивалась. Она кричала на отца, пачкала свои руки в его, Дмитрия, крови, и не двигалась ни на шаг. Потом ее наконец подняли с пола. Дмитрий видел, как бледный до синевы генерал вцепился в дочь, прижал ее к себе. Видел в его глазах тот же ужас, который пару минут назад был в его собственных глазах. И почти сочувствовал ему… своему врагу. С которым он теперь намертво был связан… Соней. А потом она снова пришла к нему. Вырвалась из рук отца, наплевала на приказ врача и села рядом, взяла его за руку. И это было бесценно. Он молча лежал на матрасе, пока хирург бесцеремонно шил ему голову. Анестетик почти не брал - или у врача руки росли не из того места, но кривая игла пробивала кожу с живым, отчетливым хрустом. Дмитрий даже не поморщился. Всё это было фоном. Главным была её ладонь, крепко вцепившаяся в его пальцы. Хирург что-то бормотал под нос, накладывая швы. -  Девушка, держите его плечо, чтобы не дернулся. Дмитрий почувствовал, как она обняла его за плечи, прижалась к его груди. Чувствовал ее тепло, ее запах, как дрожит ее тело и сходил с ума. Не выдержал, наплевал на всех, на Костенко, смотрящего на него зверем. Чуть подвинулся и уткнулся лбом ей в висок. Закрыл глаза. Ничего вокруг не было. Ни людей, ни боли, ни ярости генерала. Только она - тёплая, живая, дрожащая - и её запах, который он знал теперь как собственный пульс. И он ... с ней рядом. - Все хорошо, Сонь, не переживай,- выдохнул он ей в волосы. Почувствовал, как она крепче сжала его ладонь. И это было самым важным. Соня упорно сидела рядом, ни на секунду не выпуская его руку. Даже, когда его перекладывали на кровать. Спорила с отцом, его упрямая чудесная девочка. И ни отходила от него ни на дюйм. Сидела на краешке его кровати, как приклеенная. Когда Костенко наконец сдался и убрался вон, забрав своих коновалов, в боксе стало непривычно тихо. Синий свет продолжал давить на мозги, напоминая о его бессилии. Он был пуст. Обычный смертный с зашитой головой на казенной кушетке. Ни телекинеза, ни ментальных блоков, ни фантомов. Просто - он сам. Тридцать семь лет, шрам на скальпе и семь швов. Самый уязвимый момент в его жизни. И при этом, что странно - не самый страшный. Соня позвала его тихо, почти шепотом: - Дима. Он приоткрыл глаза. На фоне этого стерильного кафельного ада её испачканное лицо и зеленая блуза в бурых пятнах казались чем-то нереальным. Она смотрела на него так, словно он совершил чудо. Хотя никаких чудес он как раз совершить и не смог. - Все хорошо, маленькая, - выдохнул он, чувствуя, как накатывает глухая усталость. - Все хорошо. Он чуть сжал её ладонь, давая понять, что слышит, что здесь, что справляется. И тогда Соня улыбнулась  нерешительно, одними губами – и вдруг осторожно прилегла рядом. Дмитрий замер. Ему никогда в жизни не было тесно, но сейчас, на этом узком матрасе, её близость ощущалась слишком остро. Соня устроилась на самом краю, свернулась калачиком, пряча подбородок у него на плече и уткнувшись носом в шею. Её рука легла ему на грудь, прямо над сердцем, а пальцы по-прежнему крепко держали его ладонь. Он перестал дышать. Медленно поднял свободную руку и осторожно обнял её за плечи, притягивая ближе к себе, придерживая, чтобы она не соскользнула с края узкой койки. Она сделала глубокий, дрожащий выдох и затихла. Он лежал и чувствовал её. Её вес - лёгкий, реальный, совершенно конкретный. Её дыхание - которое выравнивалось, становилось глубже, теряло напряжение. Её руку над сердцем - она не убирала её, даже когда дыхание стало сонным. Синий свет индикатора давил на мозги. Зона молчала, потому что она рядом. Прибор Рябова держал его пустым, обычным, без ничего сверхъестественного. Он был уязвим. Беспомощен в том смысле, в котором никогда не позволял себе быть. И при этом, впервые за очень долгое время он не хотел никуда отсюда. Он думал о том, как она кричала на отца. Назови мне хотя бы одну причину. Он слышал это - каждое слово, сквозь боль и шум в ушах - и думал, что дочь у генерала выросла достойная. Упрямая, прямая, без лишних слов, когда важно. Он думал о том, что завтра она, скорее всего, снова выстроит стену. Вспомнит про расчёт, про частично, про всё, что сказал Вершинин. Снова начнёт держать его на безопасном расстоянии - потому что боялась, и правильно боялась, и он не мог её за это винить. Но сейчас она спала у него на плече. И её рука лежала над его сердцем. Он смотрел в потолок - на синий пульсирующий свет, на белые стены, на камеру в углу - и думал, что всю жизнь был инструментом. Зоны. Сорокина. Обстоятельств. Собственного выживания. Тридцать семь лет - и ни одного момента, когда он был просто человеком. Он осторожно, почти невесомо коснулся губами её волос. На потолке мигал красный огонек камеры - Костенко не спал. Дмитрий знал это так же точно, как знал собственный пульс. Генерал смотрел в мониторы и думал о том, как разлучить их. Рябов изучал данные и строил следующий эксперимент. Пусть. Он притянул её чуть ближе, осторожно, не нарушая её сна, и закрыл глаза. Её дыхание было ровным. Рука над его сердцем - тёплой. Сила Зоны в его руках отсутствовала. Прибор Рябова держал его в железных тисках беспомощности. Но сейчас, чувствуя, как его Соня, его чудесная девочка доверчиво засыпает на его груди, теплая, живая, он впервые почувствовал себя живым сам. Обычным мужчиной, любимая женщина которого тихо спит у него на плече.