Двое в лодке, не считая праведника

      Ночью перед отъездом Пандавов в покоях сыновей Шакуни не было ни смеха, ни даже предвкушения скорого отъезда их врагов. Здесь горела одна-единственная масляная лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Улука и Врика сидели прямо на полу, молча смотря на пламя, что за эти дни успело войти у них в привычку. То ли так думалось лучше, то ли просто не было сил заползти хотя бы на ближайшее ложе. Они сидели так уже часа два, не решаясь заговорить.       — Для отца мы уже мертвы, — сказал тихо Врика, глядя на лампу, в которой почти догорело всё масло. — Его взгляд сегодня был страшнее любого кинжала. Ты видел? Когда мы вернулись из переулка, и потом, когда он стоял у колонны и смотрел. И в этом взгляде был наш окончательный приговор. Даже если отец не отправит нас в Гималаи, то своими сыновьями уже никогда не назовёт.       — А знаешь… может, это всё-таки судьба? — внезапно спросил Улука, и в его голове прозвучало что-то похожее на робкое прозрение после долгой тьмы. — Я уже говорил об этом, но тогда ты не захотел меня слушать. Так послушай сейчас, потому что это важно. Может, мы действительно должны быть добрыми? Может, все эти провалы… Знак? Мы пытались сделать им плохо раз семь, и каждый раз получалось только хорошо. Не может быть, чтобы это было простым совпадением.       — Ты хочешь стать добрым? — без издёвки спросил Врика.       — Я не знаю, — ответил Улука только через несколько минут. — Я правда не знаю, чего я хочу, и уже ничего не понимаю. Но когда я смотрю на этого… На Юдхиштхиру… я вижу, что он счастлив. И все вокруг него тоже счастливы, а мы всегда несчастны, с самого детства. Ты помнишь, чтобы отец читал нам сказки на ночь или учил чему-то хорошему? Я мать родную не помню, потому что почти не жил с ней, а ты и подавно, потому что отец перевёз нас сюда, а её оставил в Гандхаре. Это царство по праву старшинства должно когда-нибудь достаться мне, но я ведь ничего о нём не знаю. Я там не был почти тридцать лет, там для нас обоих всё чужое. А сейчас мы строим козни, пытаемся навредить Пандавам, и мы… Несчастны. По крайней мере, я.       — Может, потому что мы злые, как и отец? — выгнул бровь Врика, не спеша ни соглашаться, ни яро возражать брату.       — Нет, — Улука покачал головой и вздохнул. — Мы пытаемся быть злыми, но у нас не получается. В этом вся трагедия. Мы ужасные злодеи, Врика. Мы провалили каждое злодейство, за которое брались. Может быть… Это потому, что мы не созданы для зла?       Они посмотрели друг на друга. В тусклом свете свечи их лица казались старше, чем были на самом деле, и в их глазах впервые за много лет одновременно появилось сомнение в самих себе. В том, кем они были и кем хотели стать.       — Ты предлагаешь сдаться? — спросил Врика, закусив губу.       — Я предлагаю подумать, — Улука подсел чуть ближе к нему. — Не сейчас. Сейчас мы слишком устали. Потом, когда Пандавы уедут, а отец перестанет смотреть на нас этим взглядом. Не будет же он злиться вечно, да? Вот тогда мы сядем и подумаем, что нам делать дальше.       — А завтра?       — Завтра мы выслушаем речь, улыбнёмся и помашем рукой на прощание, — твёрдо сказал Улука, положив руку на плечо брата. — Мы просто проводим их без попыток всё испортить в последний момент. Достаточно, мы и так много всего сделали. А потом… Не знаю. Может, начнём новую жизнь, может, попробуем быть… другими. Не добрыми — до добрых нам далеко, но хотя бы не злыми.       В этот самый момент масляная лампа окончательно погасла, погружая комнату в темноту, где было слышно только их дыхание и далёкий звук, который мог быть и шумом ветра в кронах деревьев, и смехом богов, которые, кажется, наконец-то были довольны.

***

      День отъезда Пандавов обещал быть жарким. Небо над Хастинапуром было безоблачным, и солнце уже вовсю жарило, что удивляло, ведь к сезону дождей погода обычно была более милосердной. Юдхиштхира, слегка щурясь от солнца, тихо переговаривался с Арджуной и кивал, указывая лёгкими жестами на дорогу. Должно быть, обсуждали, как не зажариться в дороге, которая с такими условиями обещала быть долгой.       У северных ворот уже выстроилась целая процессия, готовая сопровождать Пандавов до границ Хастинапура, чтобы никто не посмел навредить им на территории соседнего царства. Накула и Сахадева активно проверяли свои колесницы и повозки с провизией на несколько дней пути, сверяясь с какими-то списками, чтобы ничего не забыть. Конечно, если бы продукты закончились, то они без проблем отправились бы на охоту в ближайший лес, но они и так задержались в Хастинапуре, поэтому хотели как можно скорее попасть домой. Кони нетерпеливо били копытами, звеня сбруей, а слуги суетились, увязывая последние тюки, проверяя упряжь и перекликаясь друг с другом.       Но перед отправкой в путь должен был состояться прощальный приём в тронном зале. Это была обязательная церемония, отдающая дань древним традициям, которую даже Кауравы никогда не могли проигнорировать. Особенно, в этот раз, который был настолько… Тёплым? Даже Дурьодхана не мог не признать, что ему было приятно пообщаться с Юдхиштхирой, и он умудрился увидеть его с совсем иной стороны. Безусловно, кузен был всё таким же занудным святошей, но в этом находилась какая-то особая прелесть на фоне того, что царь Индрапрастхи согласился выделить средств на ремонт части объектов в Хастинапуре, а Дурьодхана был только рад: не придётся тратиться из казны своего царства. Да и, справедливости ради, если бы не Юдхиштхира с его праведностью, то наследный принц в принципе не задумался бы о том, чтобы что-то строить и чинить в самой бедной части города.       Улука и Врика стояли в толпе придворных, стараясь быть как можно более незаметными. Они выбрали место за спинами двух рослых стражников и наивно надеялись, что если про них и не забудут, то хотя бы не будут слишком часто вспоминать. Получалось плохо: слухи о «благодетелях Пандавов» и о «святых сыновьях Шакуни» разлетелись по городу со скоростью лесного пожара, подгоняемые попутным ветром дворцовых сплетен. На них то и дело оборачивались все, кто узнавал, им приветливо и тепло улыбались, кивали с почтительным уважением, словно они были героями затяжной войны. Арджуна, который всегда пользовался не меньшим вниманием благодаря своим заслугам, теперь насмешливо фыркал, но почему-то не раздражался, даже зная, что его-то подвиги были настоящими.       — На меня смотрит жена министра финансов, — процедил Улука, почти не разжимая губ. — Та самая, которая ещё неделю назад делала вид, что меня не существует. Да ещё и улыбается в придачу.       — А на меня смотрит дочка главного военачальника и краснеет, — таким же шёпотом ответил Врика. — Краснеет, Улука! Она опускает глаза и теребит край дупатты. Она, что, флиртует со мной? Раньше такие, как она, смотрели сквозь нас.       — Потому что раньше мы были никем, — скривился Улука, заметив смущённый девичий взгляд, направленный на его младшего брата. — Мы были всего лишь досадным недоразумением при дворе, которое когда-то сюда привёз царь Гандхары, а теперь мы стали местными святыми, которым скоро будут без малого поклоняться.       Они синхронно вздохнули, принимая свою участь, потому что ничего сделать с этим уже не могли, а если бы и появилась ещё возможность насолить Пандавам, то в этот раз они, скорее всего, предпочли бы остаться в стороне, чтобы не опозориться ещё больше, хотя это, наверное, было уже невозможно.       В тронном зале яблоку негде было упасть. Казалось, здесь собрались все, кто имел хоть какой-то вес в Хастинапуре, и ещё примерно столько же тех, кто веса не имел, но сумел просочиться через стражу. Здесь были и министры, и военачальники, и именитые купцы, чьи пожертвования храмам были сопоставимы с государственным бюджетом, и даже несколько жрецов из главного храма Шивы, приглашённых лично Дурьодханой для придания церемонии дополнительной торжественности.       В центре зала, на массивном золотом троне, сидел слепой царь Дхритараштра. Его лицо, изборождённое морщинами, было спокойным и величественным. Рядом с ним, положив руку на подлокотник его трона, стояла царица Гандхари. По правую руку от отца, на ступень ниже, стоял Дурьодхана, и сегодня он был в полном парадном облачении: на его плече лежала тяжёлая уттария глубокого синего цвета, расшитая золотом, а на шее покоились дорогие ожерелья, украшенные рубинами и изумрудами. На его лице застыло то особое властное выражение, которое всегда заставляло замолкать даже самых болтливых министров. В свои двадцать семь он пользовался таким авторитетом, какой многим в его возрасте ещё и не снился.       Напротив, лицом к трону, выстроились Пандавы. Юдхиштхира был в центре, сегодня в простом белом дхоти, но с царской осанкой, которая делала его заметнее всех. Бхима — чуть сзади и слева, огромный, как гора. Арджуна — справа, стройный и собранный, с Гандивой за спиной. Накула и Сахадева — по бокам, в светлых, элегантных одеждах, сияющие улыбками, как два начищенных медных подноса на солнце, и в этот момент они были почти неотличимы друг от друга.       Дхритараштра поднялся со своего места, и это движение далось ему с заметным трудом — всё-таки годы понемногу уже брали своё, — но голос, когда он заговорил, звучал по-прежнему властно, хоть и с характерной старческой дребезжащей ноткой:       — Дорогие племянники, — он сделал паузу, и в зале стало так тихо, что было слышно, как потрескивают масляные лампы. — Эти дни, что вы провели в Хастинапуре, были для нас великой радостью. Мы счастливы, что вы почтили наш дом своим присутствием, и надеемся, что вы увезёте с собой только тёплые воспоминания и будете вспоминать эти дни с улыбкой. Также мы хотим верить, что наши узы, скреплённые кровью и общим прошлым, стали отныне ещё крепче, чем раньше.       — Дядя, ваше гостеприимство превзошло все наши ожидания, — поклонился Юдхиштхира. — Эти дни мы не забудем никогда. Всё, что мы здесь увидели и пережили, останется с нами навсегда. Особенно забота тех, кто окружал нас с таким искренним и неожиданным теплом. Тех, кто не жалел для нас ни времени, ни сил.       Улука дёрнулся, словно его со всей силы ударили, а Врика молниеносно вцепился в его руку и сжал с такой силой, что кости хрустнули. В этот же момент, мало им было Юдхиштхиры, шаг вперёд сделал Дурьодхана, и его движение тут же приковало к себе все взгляды.       — Отец, — произнёс он, и его мощный голос прокатился по залу, как раскат грома, — позволь мне сказать несколько слов перед тем, как наши дорогие кузены покинут нас. Я хочу, чтобы все присутствующие услышали то, что я должен сказать.       Дхритараштра, явно несколько удивлённый таким порывом старшего сына, кивнул и снова опустился на трон. Дурьодхана обвёл зал взглядом. Он умел держать внимание публики — этому его учили с детства, и в этом он достиг подлинного мастерства, которому большая часть его младших братьев могла только позавидовать. Когда он говорил, даже мухи переставали жужжать, а пламя в лампах едва ли не замирало.       — Эти дни открыли мне глаза на многое, — спокойно начал Дурьодхана с лёгкой усмешкой на губах. — Я всегда думал, что знаю свой двор и свою семью, как и людей, которые меня ежедневно окружают, но, как оказалось, я глубоко ошибался. Рядом с нами, бок о бок, всё это время жили люди, которых мы не замечали. Люди, чьи сердца чисты, чьи помыслы светлы, чьи поступки благородны. Они не искали славы, не требовали наград, не кричали о себе на каждом углу, не били себя в грудь, не требовали признания. Они… Просто тихо и бескорыстно делали добро, не ожидая за это никакой похвалы.       Улука и Врика дружно перестали дышать, чувствуя, как неумолимая лавина медленно накатывала на них, хотя они до последнего надеялись, что кузен решит пощадить их и обойтись без этой позорной речи, которая уже в который раз за эти дни напомнит всем, что принцы Гандхары были самыми светлыми и чистыми душами во всём Хастинапуре, если вообще не во всей Бхарате, не считая Пандавов, которых переплюнуть было сложно.       — Я говорю об Улуке и Врике, сыновьях моего дяди Шакуни, — Дурьодхана повернулся в их сторону, и его твёрдый взгляд упёрся прямо в них, как стрела в мишень.       Дурьодхана подошёл ближе к кузенам, и толпа мгновенно расступилась перед ним, давая беспрепятственно пройти. Он остановился в двух шагах и посмотрел на них с тем выражением, которого братья никогда не видели на его лице. Даже вчера на его губах играла откровенная насмешка, а сегодня наследный принц идеально отыгрывал совершенно другую роль.       — Я смотрю на вас, — произнёс он, и его голос упал почти до шёпота, но в полной тишине зала его слышал каждый, — и понимаю: мы недостойны вас. Мы, погрязшие в интригах и борьбе за власть, забывшие о простых человеческих ценностях, считающие себя великими, должны учиться у вас. Вы не просто добрые люди, а самый лучший пример для подражания, равным которому является, возможно, только махараджа Индрапрастхи Юдхиштхира.       Зал не дышал, слушая каждое слово и в восторге смотря на сыновей Шакуни. Разумеется, все уже были наслышаны о том, что случилось за эти дни, но узнать об этом ещё раз уже из уст самого наследного принца было ещё более невероятно, ведь это подтверждало, что всё произошедшее не было просто вымыслом или слухами. Дурьодхана специально выдержал паузу, а потом добавил тихо, но так проникновенно, что у всех выступили слёзы:       — Спасибо вам, братья мои, от имени всего Хастинапура. От имени моего отца, моей матери, моих братьев и от каждого, кто стоит сейчас в этом зале.       Чтобы окончательно добить и получить желаемый эффект, Дурьодхана поклонился. Наследный принц Хастинапура, гордый, надменный, поклонился Улуке и Врике низко и почтительно, как кланялся разве что отцу с матерью, учителям и наставникам.       Зал тут же восторженно зашумел: такого точно никто не ожидал. Люди кричали «Слава!», «Герои!», «Да здравствуют сыновья Шакуни!». Женщины вытирали слёзы шёлковыми платками, мужчины что-то восхищённо кричали, размахивая руками, а какой-то министр и вовсе громогласно провозгласил, что такие люди должны быть немедленно награждены высшими государственными наградами. Лицо Улуки было цвета свежевыпавшего снега, хотя он никогда его не видел. Врика же был зелёным, как трава, и был готов поклясться, что его сейчас стошнит. Они смотрели на ликующий зал и не верили своим глазам. Этого не могло быть. Это был кошмарный, абсурдный сон, из которого они никак не могли выбраться.       — Это даже хуже, чем просто конец, — прошептал Врика, с трудом ворочая языком. — Теперь мы навсегда в истории. Наши имена высекут в мраморе, а портреты повесят в галерее героев рядом с портретами Пратипы и Шантану.       Из толпы, сияя, как солнце в самый яркий день, вышел Юдхиштхира. Он подошёл к братьям и положил руки им на плечи. От него приятно пахло сандалом, книжной пылью и той самой убийственной искренностью, которая была страшнее любого яда.       — Друзья мои! — торжественно сказал царь Индрапрастхи. — Я всегда знал, что вы особенные. С первой минуты нашей встречи я почувствовал в вас родственные души, но чтобы настолько… Вы, как и сказал Дурьодхана, пример для всех нас! На вас должны равняться наши дети и внуки. Я клянусь вам, что как только вернусь в Индрапрастху, мы обязательно построим храм в вашу честь. А ещё школу и больницу, и всё это, само собой, будет носить ваши имена.       — Храм в их честь, где будут молиться на их доброту и возжигать благовония, — ехидно прокомментировал Накула в ухо близнецу.       — А они будут сидеть в этом храме и вспоминать, как пытались отравить коней испорченным зерном, — хмыкнул Сахадева, скосив взгляд на брата. — О, я хочу это увидеть как можно скорее, а ты прекрасно знаешь, как в этом мире мало вещей, не касающихся астрологии, которые мне по-настоящему интересны. Это будет самый ироничный храм в истории человечества, и я обязательно приеду на его освящение. И привезу с собой летописца, чтобы обязательно всё записал в хроники для потомков.       Бхима протиснулся сквозь толпу придворных, расталкивая их, как слон, и подошёл к братьям, хлопнув каждого по плечу своей огромной ладонью. Улука присел на несколько пальцев, а у Врики клацнули зубы.       — Молодцы! — одобрительно кивнул Бхима, перекрывая своим голосом шум толпы. — Таких заботливых людей я ещё не встречал! Приезжайте к нам в гости, я вас лично научу бороться!       Арджуна, всегда более сдержанный, подошёл следом и отвесил галантный поклон, сложив ладони. Так он кланялся только самым красивым царицам и богиням, но уж точно не кузенам-мужчинам.       — Моё почтение, — произнёс он, и его голос звучал искренне, хотя в глубине глаз плясали насмешливые искорки. — Я ваш должник. Если вам когда-нибудь понадобится защита или помощь — только позовите. Моя стрела и мой лук в вашем распоряжении.       — Должник? За что? — почти неслышно спросил Врика, чувствуя, что это уже было слишком. — Мы же… мы ничего такого…       — За кабана, — ответил Арджуна с абсолютной серьёзностью. — Я давно не делал таких красивых выстрелов, а вы подарили мне этот момент. Вы рисковали собой, чтобы я мог проявить своё мастерство. Это бесценно.       Улука всхлипнул. Кажется, он начинал окончательно сдаваться: его плечи опустились, лицо смягчилось, и в глазах, обычно полных то хитрости, то страха, промелькнуло что-то похожее на вынужденное смирение.       Толпа придворных тем временем окончательно окружила братьев. Каждому хотелось сказать им тёплое слово или хотя бы прикоснуться к «святым», чтобы потом рассказывать об этом внукам. Очередь выстроилась стихийно, но довольно организованно, как в храме во время большого праздника.       — Я расскажу о вас своим детям, внукам и правнукам! — сказал какой-то пожилой советник с длинной седой бородой.       — Мои сыновья будут расти на историях о вашем благородстве, — согласился молодой военачальник, смотря на них без малого с обожанием. — Самому младшему всего несколько месяцев, и это обязательно будет его любимой историей.       — Я закажу ваш портрет у лучшего художника! — выкрикнул торговец шёлком, кое-как протиснувшись вперёд, чтобы оказаться поближе к народным героям. — И повешу в главной зале моего дома!       — Нас повесят в спальне, — неверяще сказал Улука, механически улыбаясь. — На нас будут молиться.       — Конечно, ведь мы теперь святые покровители Хастинапура, — невесело ответил младший брат, кланяясь очередному подошедшему почитателю.       Где-то у дальней колонны, в тени, куда не достигал свет праздничных ламп, стоял Шакуни. Он не улыбался и просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на своих сыновей. Его лицо, обычно такое богатое на выражения, сейчас было неподвижным, как каменная маска. И в его тёмных глазах читалось что-то такое, отчего даже у самых стойких придворных, случайно встречавшихся с ним взглядом, мурашки бежали по коже. Рядом с ним стоял Духшасана, который смотрел на происходящее с открытым ртом и никак не мог его закрыть. Он переводил взгляд с ликующей толпы на Улуку с Врикой, потом на своего сияющего брата Дурьодхану, потом снова на Шакуни.       — Дядя… — выдохнул он с неподдельным изумлением. — Я не знал, что твои сыновья такие… такие…       — Какие? — холодно спросил Шакуни, повернув голову и посмотрев на племянника.       — Ну… хорошие, — закончил Духшасана с той наивной прямотой, которая была его отличительной чертой, не чувствуя никакого подвоха. — Прямо святые люди, как Пандавы.       Шакуни долго молчал. Так долго, что Духшасана начал нервно переминаться с ноги на ногу и уже пожалел, что вообще открыл рот. И всё же дядя тихо ответил, сквозь зубы, почти не разжимая челюстей:       — Я тоже не знал.       Царь Гандхары развернулся и ушёл, не дожидаясь окончания церемонии. Его тёмные одежды взметнулись за спиной, и он исчез в боковом проходе. Спина Шакуни, удалявшаяся по коридору, выражала такую глубину отцовской скорби, что на неё было почти что больно даже просто смотреть.       А в центре зала продолжалось народное ликование. Юдхиштхира что-то горячо говорил о вечной дружбе и нерушимых узах, Бхима уже в красках расписывал планы совместной охоты, Арджуна с абсолютно серьёзным лицом обсуждал с ними тонкости стрельбы из лука, хотя Улука и Врика не понимали ни слова, но отчаянно кивали, боясь обидеть отказом, а Накула и Сахадева стояли чуть в стороне и просто наблюдали, как два ценителя искусства, попавшие на лучший спектакль в своей жизни.       — Я хочу запомнить этот день навсегда, — сказал Накула с почтительным восхищением. — Как думаешь, они когда-нибудь поймут, что мы всё знаем?       — Думаю, они поймут это в тот момент, когда войдут в храм своего имени и увидят там фрески с крапивой и кабаном, — задумчиво ответил Сахадева, уже просчитывая возможные исходы и их вероятность. — А до тех пор будут жить в блаженном неведении, гадая — догадались мы или нет.       Близнецы обменялись понимающими взглядами и едва заметно улыбнулись. Что бы ни случилось дальше — это обещало стать ещё одним превосходным шоу.       Потихоньку церемония подошла к концу. Царь Дхритараштра произнёс заключительное благословение, жрецы осыпали всех лепестками роз, и процессия начала выстраиваться у ворот. Пандавы прощались с хозяевами — по старшинству, как требовал этикет. После этого они начали расходиться по колесницам, а слуги подносили последние корзины с провизией. Воздух наполнился звоном упряжи, ржанием коней и прощальными возгласами.       — Я напишу вам как только доеду до Индрапрастхи, — сказал Юдхиштхира, в последний раз подходя к Улуке и Врике. — А потом пришлю приглашение, потому что вы обязательно должны приехать. Мы открываем школу вашего имени ровно через месяц, и вы должны быть на церемонии как почётные гости.       — Мы… мы обязательно подумаем, — ослабевшим голосом выдавил Улука. — Спасибо, махараджа Юдхиштхира.       — Очень заняты сейчас… Дела… Благотворительность… Фонды… Приюты… — кивнул Врика, пустым взглядом смотря на царя.       — Какие же вы всё-таки скромные! — Юдхиштхира покачал головой и тепло улыбнулся. — Даже сейчас, в минуту величайшего триумфа, вы остаётесь незаметными. Это восхитительно.       После этого он легко вскочил на колесницу, и процессия тронулась в путь. Пандавы уезжали домой после самого невероятного визита в Хастинапур, какой у них только был. Колесницы одна за другой выезжали за северные ворота, сопровождаемые почётным эскортом. Пятеро братьев, их слуги, их стража, их обоз с подарками — всё это медленно удалялось, унося с собой поразительную искренность Юдхиштхиры, ироничные улыбки близнецов и ту особую атмосферу, которая окружала Пандавов.       Улука и Врика долго стояли у ворот и смотрели вслед. Они находились там гораздо дольше, чем того требовали приличия. Пыль, поднятая копытами и колёсами, оседала на землю, а солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день.       — Они уехали, — как-то облегчённо сказал Улука, хотя на душе спокойнее почему-то не стало. — Почему же мне так… страшно?       — Потому что они обещали писать и приглашать в гости, — ответил Врика. — А ещё они откроют школу в нашу честь, поставят нам памятник. В общем, найдут сто и один способ, как получше почтить нас.       Братья продолжали смотреть туда, где уже давно скрылись колесницы Пандавов, а в это же время в своих покоях, где были плотно задёрнуты шторы, сидел Шакуни, задумчиво смотря на доску для игры в кости. Он думал о том, как так вышло, что его сыновья, его кровь, его надежда на продолжение дела, стали главными добряками страны. Как они за одну неделю превратились из подающих надежды интриганов в ходячие иконы добродетели? Шакуни размышлял об этом весь день и вечер, но так и не нашёл ответа.

***

      Вечером того же дня, когда суета улеглась и дворец погрузился в будничную жизнь, в маленькой таверне на окраине Хастинапура, в самом тёмном и неприметном углу, сидели двое. Таверна была из тех, куда никогда не заходили придворные и где не спрашивали имён. Пол здесь был усыпан каким-то мусором, свет давали всего две масляные лампы, а вино подавали грубое, терпкое, но крепкое.       Улука и Врика сидели друг напротив друга за шатким деревянным столом. Перед каждым стоял уже полупустой кувшин. Они пили молча, уставившись в одну точку где-то между лампой и стеной, и были одеты в простые, ничем не примечательные одежды, чтобы и здесь ненароком их никто не узнал. Сейчас это были просто двое усталых мужчин, которые хотели, чтобы их оставили в покое.       — Знаешь, — Улука поставил свой кувшин на стол и задумчиво потёр край глиняного горлышка, — я сегодня снова весь день думал. С тех пор, как они уехали. И знаешь, к какому выводу я пришёл?       — К тому, что мы полные и ни на что неспособные идиоты? — предположил Врика без всякого выражения.       — И это тоже, но вообще я о другом, — Улука поднял глаза на брата. — Может, это всё-таки не так уж плохо? Ну… Быть добрым?       — Ты серьёзно? Опять? — тяжело вздохнул Врика, который совсем не хотел уже раз в третий начинать этот разговор, но выбора, похоже, не было. — После всего, что было? После крапивы, кабана, кровати, собак? Ты серьёзно предлагаешь именно это?       — Посмотри вокруг, — Улука обвёл рукой почти пустую таверну. — Посмотри, что с нами стало. Раньше мы были никем. Нас не замечали, нас презирали, а теперь перед нами кланяются, нам улыбаются и нас уважают и женщины, и мужчины. Дурьодхана посвятил нам целую речь, Врика! Наследный принц говорил о нас как о героях! Когда такое было в последний раз? Да никогда!       — Это ложь, — упрямо сказал Врика, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Пойми, тут всё основано на чистой лжи. Они думают, что мы добрые, и глубоко заблуждаются. Мы пытались сделать им зло. Просто у нас не получилось. Это не доброта, это некомпетентность.       — А что такое правда? — спросил Улука, и это был тот самый вопрос, которого Врика боялся больше всего. — Правда в том, что мы пытались сделать зло семь раз, а получалось добро. Это не совпадение и не случайность. Может быть, это и есть наша истинная природа? Может быть, мы просто… не умеем быть злыми? Может быть, мы пытались быть теми, кем не являемся, потому что отец так хотел?       Врика посмотрел на брата долгим, тяжёлым взглядом. В его голове боролись две мысли — та, что была вбита отцом с детства, и та, что неуверенно пробивалась сквозь толщу многолетних убеждений.       — Так ты правда хочешь стать добрым? — спросил Врика, сжимая кувшин и ещё пытаясь противиться этим мыслям. — По-настоящему? Не притворяться, не играть роль, а быть?       — Я хочу перестать мучиться, — ответил Улука, и это была, пожалуй, самая честная фраза за весь их разговор. — Я смертельно устал бороться с судьбой, которая всё равно сильнее нас. Я устал придумывать планы, которые всё равно проваливаются. Я устал видеть разочарование в глазах отца. Я устал быть несчастным. Если для того, чтобы стать счастливым, нужно стать добрым — может быть, это не такая уж большая цена?       Врика молчал минуту. Другую. Третью. Потом он допил остатки вина, решительно поставил кувшин на стол и сказал:       — Тогда давай договоримся. Мы попробуем, но только один месяц. Если за этот месяц мы не совершим ни одной злой мысли, ни одного злого поступка, тогда… Может быть, мы действительно такие, и это наша судьба.       — А если не получится? — тихо спросил Улука.       — Если не получится, — Врика вздохнул, и этот вздох шёл откуда-то из самой глубины его существа, — тогда поедем в Гималаи или станем отшельниками. Будем медитировать в пещерах, питаться кореньями и молиться о прощении. Там хотя бы не будет Пандавов. Хотя не могу пообещать, что Арджуне не приспичит именно в это время и именно в эти края отправиться с какой-нибудь очередной аскезой, без которых он, кажется, жить не может.       Они посмотрели друг на друга и впервые за всё это безумное, перевернувшее их жизнь время, улыбнулись. Не зло и не коварно, а просто как улыбаются люди, которые только что приняли трудное, но правильное решение.

***

      В Хастинапуре, в опустевшем после церемонии тронном зале, стоял Дурьодхана и смотрел на заходящее солнце. Огромный зал был пуст, и только эхо его шагов гуляло под сводами. Окна выходили на запад, и последние лучи уходящего дня окрашивали мраморный пол в цвета расплавленного золота. Рядом с ним крутился неизменный Духшасана, который всё ещё пытался осмыслить произошедшее, и по его лицу было видно, что процесс шёл туго.       — Брат, — вырвал он Дурьодхану из своих мыслей, — ты действительно веришь, что они такие добрые? Без шуток?       — Не знаю, — честно ответил наследный принц, не отрывая взгляда от заката.       — Но ты говорил речь, — напомнил Духшасана. — Ты поклонился им и фактически даже назвал их святыми.       — Я говорил о том, что видел, — Дурьодхана повернулся к брату, и на его губах заиграла та самая загадочная полуулыбка, которую он унаследовал от Шакуни. — А видел я, как все их попытки сделать гадость оборачивались благом. Я следил за ними, Духшасана, и знаю больше, чем они думают. Я знаю, что они пытались накормить коней испорченным зерном — мой конюх доложил об этом. Я знаю, что они подсыпали перец в еду Бхимы — повар с кухни прибежал ко мне с этой новостью ещё до пира. Я знаю, что они подпилили ножку кровати — мастер мой старый знакомый, который делал часть мебели в моих собственных покоях. Я знаю, что они отловили того кабана — охотник один из моих шпионов. Я знаю, что они заманили Пандавов в самый грязный переулок города — мой доверенный слуга сообщил об этом с самого утра. Я знаю, что они подослали Васиту — брат её служанки в моей личной гвардии.       — И ты всё равно… — вытаращил глаза Духшасана.       — И всё равно, — перебил его Дурьодхана, — результат был неизменен. Кони выздоровели, еда стала лучше, кровать оказалась шедевром, переулок сделал Пандавов народными героями, а Васита скоро открывает приют. Скажи мне, брат: если все попытки человека сделать зло оборачиваются добром, то что это? Глупость? Или что-то иное?       — Глупость? — неуверенно предположил Духшасана, потому что этот вопрос явно выходил за пределы его аналитических способностей.       — Глупость не бывает такой последовательной, — покачал головой Дурьодхана. — Здесь не было ни одного успешного злодейства. Это… Дар. Или проклятие. Смотря с чьей стороны посмотреть. Знаешь, я начинаю думать, что мой дядя Шакуни всю жизнь ошибался в главном.       — В чём? — заинтересованно спросил Духшасана.       — В том, что зло всегда сильнее добра, — ответил Дурьодхана. — Посмотри на его сыновей. Они ходячее доказательство обратного.       Он хлопнул брата по плечу и вышел из зала, оставив Духшасану в одиночестве додумывать эту мысль.       Солнце окончательно село за горизонт. Хастинапур, уставший от праздников и церемоний, готовился к ночи. Где-то в таверне на окраине двое бывших злодеев пытались начать новую жизнь, и у них даже начинало получаться. Возможно, когда боги смеются над тобой достаточно долго, в какой-то момент ты начинаешь смеяться вместе с ними, а потом, может быть, и сам становишься немножко богом. Пусть даже богом доброты поневоле.