Догоняя тебя

Они всегда были рядом. Сначала — как два восходящих таланта, которых тренеры ставили на соседние койки в комнатах олимпийских резервистов. Никита — дерзкий, быстрый, рожденный, чтобы быть первым. Саша — молчаливый, въедливый, с горящим взглядом человека, который не привык догонять, а наоборот действовать на опережение. Их дружба была странной. Они могли молча есть одну пачку печенья на двоих после изнурительной гонки, пока тренер не видит, что они вдвоем режим нарушают, а через час убивать друг друга на тренировке. Совершенно не уступая ни сантиметра лыжни. Саша лишь иногда проигрывал Никите какие-то доли секунды. Всё изменилось той ночью, когда команда отмечала удачный старт сезона. Был костер, была водка, были глупые споры. Никита, разгоряченный победой, алкоголь успешно отняли врачи и молодым спортсменам по шее надавали, отправился в сауну. Саша отойдя от дворовых песен увязался за сокомандником, словно хвостиком задорно виляющим. Он юн на дворе две тысячи восьмой и его девятнадцать лет стучат кровью в висках. Его определенно берут в сборную, тренировки в усиленном режиме определенно дадут плоды. Если перед ним солнцем не станет он — Крюков. Ему всего двадцать три. Посмотри на него, кричит сознание Панжинского, пытающееся его подтолкнуть к стремлению быть выше, быстрее, сильнее, Никиты. Это не просто красивая фигура с обложки журнала.Его руки грубые, в мозолях, которые не проходят годами. Ладони стерты о палки, перекладину и скакалку. Если пожать ему руку, чувствуется не мягкость, а стальной захват. Он слишком рано повзрослел ради куска драгоценного металла, не правда ли? Он часто выглядит старше своих лет. Под глазами — тени от хронического недосыпа и тяжелых нагрузок. Тело — это палитра синяков, ссадин, от падений. Колено, которое «летит», спина, которая ноет к перемене погоды. Он знает свой организм лучше любого врача, потому что чувствует каждый его нерв. Но Панжинского цепляет не это, а его глаза. В обычной жизни он может быть рассеянным, задумчивым, даже отстраненным. Но когда речь заходит о деле, взгляд меняется. Он ругает себя за слабость жестче, чем любой критик. «Вставай, тряпка, ты можешь больше!», «Ты чего сбавил? Тебе мало?». Он сам себе самый строгий тренер и самый безжалостный надзиратель. Саша в мыслях спотыкается об порог перед жарким помещением, ещё одетый в спортивные штаны. Одежда Никиты небрежно лежит на деревянной лавочке. — Никит, на камни плеснуть? — Саня берет ковш с водой. — А ты, что со мной собрался, косточки греть, мелкий? Панжинского прозвище раздоривает и он не предупреждая поддает температуру, так, что Крюков хохочет. Этот Саша стоит на своем и ему не сломить того, кто только из юниоров выполз скрипя зубами. Мы ещё с тобой на одном Олимпе стоять будем — теплится в мыслях Александра. Там, в густом пару, где невозможно дышать, где мир сужается до размера полотенец на бедрах, Никита впервые увидел в глазах Саши не соперника, а равного. Саша смотрел на него с такой концентрированной злостью и обожанием одновременно, что у Никиты перехватило дыхание. — Ты думаешь, ты бог? — прохрипел Саша, подсев ближе. — Ты думаешь, я вечно буду за тобой бегать? — Саша подправил полотенце, которое почти съехало вниз приоткрыв бедро. А Никита, даже не затушевался, словно голых мужиков, каждый день видел в своих влажных снах. — Бегаешь? — усмехнулся Никита, но усмешка вышла натянутой. — Иди сюда. Панжинский поднялся выше на ступень, где температура была сильнее, он думал сейчас ему Никита даст оплеуху за длинный язык. На его месте он бы поставил этого молодчика на место. Все оказалось иначе, они сцепились, как молодые волки, но хватка рук на чужих плечах слишком быстро сменилась жадными поцелуями под аккомпанемент шипения раскаленных камней. Это было запретно, глупо и неизбежно. Следующие два года они существовали в параллельных реальностях. На людях — вежливые соперники. Наедине, редкими ночами на сборах, когда вся команда спит, — всё остальное. Саша жил этими моментами. Никита жил гонками, но каждый раз, оглядываясь на финише, искал глазами ту самую тень.

***

Ванкувер. Олимпиада. Это должен был быть триумф Никиты. Он был готов. Он чувствовал лыжню. Но Саша вдруг выстрелил. Тот самый Саша, который вечно второй, вырвался вперед на финишном створе. Никита видел его спину, слышал его хриплое дыхание. Никита финишировал первым. Золото. Саша — серебро. В олимпийской деревне, когда все ушли праздновать, Саша сидел на скамейке, сжимая медаль так, будто хотел расплющить её в лепешку. — Ты специально? — спросил Саша, не поднимая глаз. — Ты специально сделал меня вторым? Чтобы я всегда знал своё место? Рядом с тобой, но позади? Никита молчал. Он хотел сказать, что любит его. Что готов отдать эту медаль, лишь бы Саша не смотрел так. Но спортсмен внутри Никиты Крюкова, «олимпийского чемпиона», не мог этого позволить. — Ты сам выбрал эту тень, Саш, — жестко ответил он тогда. — Я тебя в нее не ставил. Они не разговаривали полгода. Саша ушел в себя, тренировался как одержимый. Никита купался в славе, но каждую ночь просыпался в пустоте.

***

Пятнадцать лет. Здесь больше не было тех юнцов, они состоялись, как личности. Никита, как тренер китайской сборной, красовался в красном за кулисами. Даня заприметив его присвистнул, поняв, что снова придется рвать задницу, поскольку заноза из неё так и не вышла. Он сильно сдал руку Крюкову и отправился искать знакомых дальше, Никита ждал, когда они снова войдут на гладиаторская арену под своими номерами. 110. 1 в 2010. Это же шутка да, дать ему именно эту цифру. Все оказалось прозаичнее, их загнали в одну мышеловку продюсеры, мечтающие о хайпе. Когда они встретились в коридоре съёмочного павильона в первый день, воздух между ними заискрил. Саша прошел мимо, лишь слегка кивнув. Никита сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он понял, что проект станет не просто шоу, а полем боя за душу человека, которого он когда-то предал своим равнодушием. У них было почти одно золото на двоих. В 2011 они кусали бронзу тоже в спринте на двоих. И вот теперь встретились лицом к лицу вновь. И вот теперь — испытание на прочность. Никита знал: Саша будет смотреть на него. Саша всегда смотрит. Он должен провисеть долго, чертовски долго. Не для команды. Для него. Чтобы доказать: «Смотри, я всё еще тот, за кем ты гнался. Я всё еще твой ориентир. Догоняй». Вис. Три буквы — и все в смятении. Конструкция не внушает доверия, все переглядываются нервно. Динамический. У «Серых» земля из-под ног уходит. Особенно после потери двух раненых бойцов, которых будет сильно не хватать. Искусственный интеллект добивает. Они идут первыми, как кролики, загнанные на ужин к удавам, — на испытание, из которого с живыми предплечьями не вернуться. План Дани надёжен, как швейцарские часы, — думает Никита, когда у «Серых» даже олимпиец висит несчастные тринадцать минут, но всё равно встречает ледяную гладь с распростёртыми объятьями. Им надо топить этих волков, слишком уж они разыгрались. Команда жадно смотрит на лыжника — он их надежда на головокружительный результат. И да, зная, насколько он хорош, парень улыбается дальней трибуне. Мандаринки, да? «Чистка мандарина — это интимный процесс. Сначала ты освобождаешь его от всего лишнего, а потом наслаждаешься тем, что скрывалось внутри. По дольке. Не торопясь». Не торопясь. Шаг за шагом. Гребаных пятнадцать лет все твердят, что Саша за Никитой тенью ходит. Ебаный Ванкувер. И Никита должен вновь сделать этого спортсмена вторым. Как бы больно ни было. Как бы судьба их вновь, как баранов упрямых, лбами не столкнула. «Я буду стремиться к Крюкову», — говорит Саша на интервью девушке. Смешно, но странным образом он зеркалит капитанство оранжевых, в то время как Никита — зелёных. Он — их надежда. Провисеть достаточно. Позже Панжинский узнает, что Никитка хотел провисеть больше, чем один из лидеров «Серых» — Гатовский. И вот Саша жадно смотрит на девятнадцатую минуту, а олимпиец висит. Таким же грузом, как и его серебряная медаль на канадских просторах. И срываться не собирается. Крюков бьёт «Серых» под дых, падая в воду уже на двадцатой минуте, и Саше хочется закричать: «Это мой парень!» Да, и это посчитают как поддержку из недр лыжного братства, даже не подразумевая, что за этим скрыта интимность момента. Люди любят, иначе зачем им соперничество? Никита выплывает к своим, как котёнок, мокренький, сводит запястья. Братья по команде кидают на него полотенце, и он смеётся: выдержал. Обогнал лидеров прошлого захода на целых семь минут, что казались там, на высоте четырех метров, вечностью. «Грейся». Саша кусает губу. Ему хочется врезать всем, кто хоть попробует достигнуть его идеала, его друга, его солнца, от которого он отбросит миллионы теней, чтобы оказаться рядом. Оранжевые выступают, и Панжинский падает на восемнадцатой минуте. Никита поддерживает. Саша — всегда второй. «Он — моя тень», — смеётся. Нет, он прекрасный спортсмен и хорошо подготовлен» Саша за стенкой улыбается. Оставляет записку: «Встретимся на парковке после съёмок». Их, целующихся, видит Даня и Соня. Регбист талисман-шапку снимает, и волосы дыбом. Сонька ласково смеётся над ним и слышит неожиданные слова: «Знаешь, может, мне бросить мою миссию?» «Давно пора», — отвечает модель и бьёт его по-дружески под ребра. Никита прислоняется всем телом к капоту. Саша, отвечая отказом на просьбу подвезти, садится в такси. — Это что, блять, было? — Алеев смотрит на друга. — Шпионаж во имя зелёных, Дань — отвечает Никита. А сам краснеет, впервые за все года, что он знает этого голубоглазого чёрта. У Соньки внутри надлом. — У меня есть скидка в цветочном, нашим подаришь букеты. Не все же «Серым» быть джентльменами. — Уговорил. Но ты это, Санька, этого… Придержи на проекте. Надо добить команду Бельского. — Да, да — отвечает будто не слыша Даню, Никита. Но он это сделает не ради уничтожения «Серых». А ради их жаркого соперничества

***

После ледяной купели «Виса» прошло два дня. Никита до сих пор чувствовал, как губы Саши жгут его кожу на парковке. Они не разговаривали с тех пор. Только взгляды — украдкой, через головы команд, через операторов и вечно суетящихся продюсеров. Сегодня — бег. Круги по тяжелой, ровной трассе. — Никит, а тебе палки не выдали — кричит кто то из многоуважаемой толпы. Крюков ухмыляется, ещё слово и этими палками он кого-нибудь насквозь проткнет. Данный марафон это идеальная мясорубка для лыжников, привыкших к идеально укатанной лыжне. «Зеленые» — собрались в кружок. Даня, как всегда, строил планы, чертил ногой на земле схемы. — Слушайте сюда, — Даня говорил жестко, по-капитански. — Первые четыре круга — экономим. Потом включаемся. Главное — не перегореть в начале. Крюков, ты наш локомотив. Тянешь темп на второй половине. Никита кивал, но краем глаза видел Сашу. Тот стоял на балконе, в группе «Серых», так лучше ракурс на его спину, да Сань? Панжинский не смотрел на него. Саша смотрел на трассу. Глазами хищника, выследившего добычу. «Он хочет меня съесть», — подумал Никита и усмехнулся. Ему нравилось это чувство. Нравилось быть тем, за кем гонятся. Старт. Сердце заколотилось сразу, с первого метра. Никита убежал в легком темпе, чувствуя, как разогреваются мышцы после вчерашней разминки. Он слышал сзади дыхание ребят. Ритмичное, злое, упрямое. Круг. Второй. Третий. Никита держался в десятке, не вырываясь вперед, но и не отставая. Он помнил план: экономить. Он помнил слова Дани. Он доверял команде. — Какой круг? — выдохнул Никита, поравнявшись с Даней. — Четвертый? Или пятый? — Алеев пожал плечами, не сбавляя темпа. — Кажется, пятый. Никита кивнул. Значит, пора включаться. Он прибавил. Тело отозвалось послушно — спасибо лыжным сборам, спасибо горам, спасибо тысячам километров, накатанным за жизнь. Он начал собирать одного соперника за другим, чувствуя, как адреналин заливает кровь. Легко он отодвинул девочек, которые уже не могли поддерживать и его темп в том числе, Соня немного была растроена. Она ещё покажет всем. Но что-то было не так. Мейкер, который всю дорогу дышал ему в спину, вдруг исчез. Никита оглянулся на очередном повороте и похолодел. Парень не отставал. Его спина маячила метрах в пятидесяти, и разрыв стремительно увеличивался. — Твою мать, — выдохнул Никита и рванул, забыв про экономию, забыв про план, забыв про всё. Он догонял. Мышцы горели, легкие разрывались, но он догонял. Пейсмейкер был рядом. Почти. Еще немного. Финиш. Никита перелетел черту и чуть не рухнул на колени, хватая ртом воздух. Рядом кто-то кричал, хлопали хлопушки, операторы бегали вокруг. Гонг оглушил его и он остановился в оцеплении. — Что произошло? — прохрипел Никита, поднимая голову. Тишина. Он посмотрел на табло. Саша стоял в окружении своей команды, ему вешали на шею какую-то импровизированную медаль лидера. Цифры на табло горели неумолимо: Он не прошел третий этап. Не успел. Он спринтер. Как это могло произойти. — Никита, — подбежал Даня, бледный как полотно. — Никита, прости. Мы облажались. Мы сбили тебя с кругов. — В смысле? — Крюков смотрел на сокомандника непонимающе. — Мы неправильно считали, Я сказал тебе, что пятый круг, а был уже шестой. Ты включился на круг позже. Ты пробежал медленнее, Никит. Ты бы его сделал. Было ясно, что Панжинский с лёгкостью его обойдет. Никита медленно поднялся. Пот прилип к коленям, к рукам, к лицу. Он чувствовал, как внутри закипает что-то горькое. Не обида на команду. Нет. Обида на себя. Он доверился. Он расслабился. Он позволил себе плыть по течению, надеясь, что кто-то другой посчитает за него круги. Надеясь, что план Дани сработает сам собой. А Саша не надеялся. Саша просто бежал. После финиша. Саша стоял у бровки, тяжело дыша, но счастливый. Впервые за долгое время он смотрел на Никиту не снизу вверх, а прямо. — Хорош, — выдохнул Никита, подходя. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Восемь кругов. Серьезно. — Ты мог бы, — Саша пожал плечами, но в глазах плясали черти. — Ты просто проспал. — Я не проспал. Я ждал команды. — А я не жду, — Саша шагнул ближе, так близко, что только они двое слышали друг друга. — Я тебя ждал пятнадцать лет, Никит. Хватит. Теперь я сам по себе. Он развернулся и ушел к своим «Оранжевым», которые орали и качали его на руках. Никита смотрел ему вслед. В груди разлилось что-то странное. Гордость? Горечь? Желание догнать и врезать? Или обнять? Соня подошла сзади, положив руку на плечо. — Ты как? — Нормально. Даня встал перед ним. — Никит, я серьезно. Мы проебали. Я проебал. Дай я скажу команде, что это моя вина, а ты... — Заткнись, Дань, — Никита выдохнул и вдруг улыбнулся. — Всё правильно. Он заслужил. Даня посмотрел на него как на сумасшедшего. — Ты чего? Ты проиграл. — Я не проиграл, — Крюков покачал головой, провожая взглядом удаляющуюся спину Саши. — Я просто уступил ему сегодня право быть первым. Посмотрим, что будет завтра. Он пошел в раздевалку, чувствуя, как в теле разгорается новый, почти забытый огонь. Огонь настоящей борьбы. Не с командой, не за приз, а с ним. С Сашей. «Ты больше не тень, Саш, — думал Никита, открывая дверь. — Ты — свет. И я снова хочу тебя догнать». Вечером в отеле он нашел под дверью сложенный листок. Внутри — детский рисунок: два человечка бегут наперегонки. Один чуть впереди, второй догоняет. Подпись внизу: «На восьмом круге я думал о тебе. Спасибо, что был целью. Твой вечно второй». Никита прижал листок к губам и улыбнулся в темноту коридора.

***

Адаптация к проекту — вещь жестокая. Никита вышел на построение бледный, но улыбающийся. Поймал взгляд Саши — короткий кивок, едва заметное движение губ: «Как ты?» «Нормально». «Не ври». «Потом». Их безмолвный диалог длился секунду, но операторы его не поймали. В этот раз — повезло. «Велочелнок» Судья объясняет правила. Велосипед. С таким даже медведи в цирке не выступают. Они все готовы, определенно. — Идеально для лыжников, — комментирует Даня, хлопая Никиту по плечу. — Рваный темп, интервалы. Твое. Никита смотрит на Сашу. Тот уже разминается у велосипеда, сосредоточенный, злой, красивый. «Сегодня я тебя сделаю», — читается в его взгляде. Никита улыбается. «Попробуй». Вперёд. Первые тридцать секунд — взрыв. Никита вкручивает педали так, что цепь визжит. Тело ползет вперед. Свисток — он срывается с места, бежит, а не едет. Снова педали.Саша рядом. Дышит в спину. Догоняет. Второй раунд. Третий. Четвертый. Никита чувствует, как силы уходят быстрее, чем хотелось бы. Лазарет не прошел бесследно — дыхание сбивается, ноги тяжелеют. Саша, наоборот, разгоняется. На четвертом раунде он вырывается вперед. — Давай, Крюков! — орут «Зеленые». — Легенда, жми! — орут «Мандаринки». Последний раунд. Никита выкладывается так, что перед глазами плывет. Он видит только спину Саши. Ближе. Еще ближе. Касание — финиш. Люди выбывают. Оба хватают ртом воздух. Саша поворачивает голову, смотрит на Никиту. Улыбается. — Ты слабее стал, — выдыхает он. — Я тебе покажу слабее, — хрипит Никита. — Дай отдышаться. Они стоят рядом, плечом к плечу, и впервые за долгое время Саша не чувствует необходимости встать и уйти первым. За это время Саша привык просыпаться и первым делом смотреть в телефон: нет ли сообщения от Никиты. Они не афишировали свои отношения, но между ними установилась хрупкая, молчаливая связь — взгляды на парковке, случайные касания в коридорах, записки под дверью. Саша научился читать Никиту за километр. Видел, когда тот не высыпается, когда злится на команду, когда делает вид, что всё хорошо, а сам готов взорваться. Сегодня Никита был слишком тихим. С утра, на построении, он стоял с каменным лицом и не смотрел в сторону Саши. Обычно их взгляды встречались хотя бы на секунду, но сегодня Никита смотрел сквозь всех, в какую-то свою внутреннюю пустоту. «Что-то случилось», — подумал Саша и почувствовал, как внутри заскребло знакомое, противное чувство тревоги. Дополнительное испытание: «Удержание» Искусственный интеллект объявил условия. Две огромные плиты, между которыми нужно удерживать собственный вес, упираясь ногами и спиной. Кто дольше провисит — тот молодец. Но был нюанс. — Сегодня у нас такое испытание на вылет — голос разнёсся над площадкой. — Вы можете заменить участников. Саша посмотрел на состав «родных мандаринок». У них были тяжеловесы — мощные ребята, которые в обычной жизни таскали штанги, но здесь, в удержании собственного веса, их габариты играли против них. Им нужна была помощь. Но Саша видел не своих. Он смотрел на «Зеленых». Там, в углу площадки, стояла Соня. Девушка хрупкая, смотрела внимательно на своих парней. Рядом с ней переминался Никита. Они о чем-то тихо говорили, потом Соня положила руку Никите на плечо, и он кивнул. Саша похолодел. «Нет. Только не это». Плиты. Испытание началось. Первые участники лезли в щель между плитами, раздвигали их спинами и ногами и замирали. Минуты текли медленно, как патока. Крюков отвисел свои первые минуты легко — мышцы лыжника привыкли к статическим нагрузкам. Соня чувствовала себя прекрасно, а Саша был готов поклясться на мизинчиках, он сильно за нее переживал. Соня кусала губы, с лёгкостью проходя испытание, но стоны и рычание Крюкова, её напрягало. Панжинский увидел, как напряглись его мышцы. Красиво, мощно. Но Саша знал эту красоту. Знал, что за ней — усталость. Последние две недели Никита пахал за себя и за всех зелёных, тащил команду, недосыпал, недоедал, а по ночам писал Саше сообщения и улыбался в темноте. — Никита, — прошептал Саша одними губами. Очередная минута. Никита, уперся спиной в холодный бетон, ногами — в противоположную стену. Плиты давили, заставляя мышцы вибрировать. Он зажмурился, выдохнул, включил режим «терпи». Саша сжимал ограждение так, что побелели костяшки. — Давай, Крюков, — шептал он. — Давай, родной. Рядом стоял Алеев, и тоже смотрел не дыша. — Сколько надо ещё? — спросил Саша, не оборачиваясь. — Ещё двое, если Крюков провисит мало, ей придется пахать за двоих, а она девчонка, хоть и с растяжкой у нее — он губы облизнул. — А вы действительно друзья, или ты её иногда на столе раскладываешь? У Дани от шока даже шапка слетела. Таких грязных речей от Панжинского он ещё не слышал. — Вы Биба и Божа, только лыжные, с Никитой — Даня тему перевел — У нас все впереди, я уверен. Саша кивнул. Он всё понимал. А там внизу кипела командная работа. Спасение слабых. Героизм. Но когда Никита дернулся, когда по его лицу побежали капли пота, когда руки задрожали — Саша перестал понимать что-либо, кроме одного: его человек там, между плитами, и ему больно. Последняя минута. Олимпиец висел. Тело превратилось в одну сплошную судорогу. Бетон впивался в спину, ноги сводило, каждый вдох давался с хрипом. Он слышал, как команда орет снаружи: «Крюков, держись!», «Никита, ты лучший!», «Еще минуту, еще немного!» Он думал о Соне. О том, что если он слезет сейчас, ей придется несладко. А она девчонка. Сильная, но девчонка. Он не мог ее подвести, и их команду общими усилиями хотелось вернуться. Вернуться к Саше. Он думал о команде. О том, что «Зеленые» всегда должны быть первыми, что каждая секунда на вес золота. Он думал о Саше. «Где ты, Саш? Смотришь? Я тут. Я вишу. Я справлюсь». Никита закричал. Это был не крик боли — крик напряжения, когда тело говорит «хватит», а мозг приказывает «терпи». Крик вырвался сам, вместе с воздухом, вместе с последними силами. Саша рванул вперед. — Снимите его! — заорал он так, что операторы шарахнулись. — Вы что, не видите? Он сейчас сломается! Снимите его, твою мать! Кто-то из «Серых» попытался его удержать, но Саша отбросил руку, как надоедливую муху. Он не видел ничего, кроме щели между плитами, кроме торса Никиты, которая глаз потемневших, кроме дрожащих ног. — Саша, успокойся, — Даня подскочил сбоку. — Это его работа, он сам выбрал... — Пошел ты! — Саша обернулся, и в глазах у него стояли слезы. — Ты, ты должен был его остановить! Он же не железный! — Я... — Если он упадет, — Саша ткнул пальцем в Даню, — я тебя лично в эту щель запихну и плитами придавлю. Понял? Все закончилось. Никита вылез сам. Не упал, не рухнул без сознания — выполз, как вылезают из ада, цепляясь руками за края, перекидывая ноги, падая на пол и застывая. Соню снял Витя, и тут он понял из стратегия сработала. Они вдвоем налетели на него, как коршуны. Полотенца, вода, крики, объятия. Соня ревела в голос, прижимая его голову к своей груди, и повторяла: «Спасибо, спасибо, идиот, спасибо». Никита не двигался. Он просто лежал, глядя в небо, и улыбался. Саша стоял в десяти метрах уже спустившись, не в силах подойти. Его трясло. От злости, от страха, от любви, от всего сразу. Камеры выключили, объявили перерыв. — Иди к нему, — услышал он голос сбоку. Это была Соня. Она подошла, вытирая слезы, и посмотрела на Сашу с той особенной женской проницательностью, от которой ничего нельзя скрыть. — Я не могу, — выдохнул Саша. — Камеры, люди... Он не был уверен, что какой то из операторов втихаря на них компромат готовит. — Плевать, — Соня взяла его за руку и потащила. — Он тебя звал. Я слышала. Он твое имя шептал, когда висел. Саша споткнулся. — Правда? — Иди уже — Александрова подтолкнула лыжника. Рядом с Никитой, Саша опустился на колени. Крюков лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша, но когда тень упала на лицо — открыл. Увидел Сашу. Улыбнулся. — Привет, — выдохнул он хрипло. — Придурок, — голос Саши дрожал. — Ты зачем так? Ты зачем себя убиваешь? — Парней спасал. — А меня спасать кто будет, если ты сломаешься? — Саша наклонился ниже, чтобы никто не видел его лица. — Если ты упадешь и не встанешь, я что буду делать? На кого я смотреть буду? Кого догонять? Никита поднял руку, мокрую, горячую, и коснулся Сашиной щеки. — Я не сломался, Саш. Я жив. — Я чуть не умер там, снаружи. — Я знаю, — Никита погладил его по щеке. — Я слышал, как ты орал. Весь балкон слышал. Саша всхлипнул, быстро, почти неслышно, и уткнулся лбом в плечо Никиты. — Больше так не делай. Пожалуйста. — Не могу обещать, — прошептал Никита. — Но буду стараться. Саша всхлипывает. Один раз. Второй. Потом его прорывает. — Ты идиот! — кричит он, и по лицу текут слезы, настоящие, соленые, без стыда. — Ты кретин! Ты зачем? Зачем ты опять? Ты же мог убиться! Ты мог вылететь! Ты понимаешь, что если бы ты сейчас не встал, тебя бы с проекта выперли? По здоровью! Ты бы домой уехал, а я бы тут остался! Один! Ты об этом подумал? Никита молчит, только гладит его по руке. — Я не могу без тебя, — голос Саши ломается, превращаясь в шепот. — Ты понимаешь или нет? Я не могу. Если ты уйдешь, я тут сдохну. Я не буду ни бегать, ни прыгать, никого догонять. Мне никто не нужен, кроме тебя. — Саш... — Заткнись! — Саша бьет кулаком по песку рядом с его головой. — Заткнись, слышишь? Ты обещал стараться! Ты обещал не делать так! А сам опять! Они сами пусть висят, понял? Сами! К ним уже бегут врачи, Даня, Соня, операторы. Камеры ловят каждое движение, каждую слезу. Саша не видит никого. Он смотрит только на Никиту. — Если ты еще раз так сделаешь, — шепчет он зло и тихо, чтобы никто не слышал, — я тебя сам убью. А потом буду с тобой лежать. Понял? Никита кивает. Улыбается. И закрывает глаза. Лазарет. Никита лежит на кушетке с капельницей. Врач сказал: истощение, перегруз мышц спины, легкое обезвоживание. Два дня покоя.Дверь открывается. Входит Панжинский. Глаза красные, опухшие. Садится на стул рядом. Молчит. — Ты чего не на ужине? — шепчет Крюков. Всех атлетов, после испытания обязательно кормят, но свою порцию, Саня отдал Артуру, который с трудом отбил несчастный салат от Надратовского и Кратоса, ишь посмотри голодные. — Есть расхотелось, — голос хриплый. — Саш... — Молчи. Я сейчас опять заору, а мне нельзя. Тут врачи. Никита тянет руку, находит его ладонь, сжимает. — Я правда старался. Но они наши. Команда. Понимаешь? — Понимаю, — Саша сглатывает. — Поэтому и не убил тебя сразу. — Люблю тебя. — Заткнись. Но пальцы сжимают в ответ. Крепко. До боли. Саша сидит так до ночи, пока медсестра не выгоняет. Уходя, наклоняется, целует Никиту в висок и шепчет: — Если ты вылетишь — я уйду следом. Тоже по здоровью. Инсценирую. Понял? — Понял — кивает чемпион. — То-то же. Дверь закрывается. Никита улыбается в темноте и засыпает. Впервые за долгое время — спокойно.

***

Вечер. Квартира Саши. Телефон завибрировал. Сообщение от Никиты: «Я в порядке, немного сухожилия потянул, но уже лежу чай с мятой пью.» Саша улыбнулся в темноте. «Ты монстр. Раз так спокойно об этом говоришь» «Я твой монстр. Спасибо, что орал. Приятно знать, что кому-то не плевать». «Мне не плевать, идиот. Спокойной ночи». «Спокойной.» Саша отложил телефон, закрыл глаза и впервые за долгое время заснул спокойно. Его человек был жив, цел и, кажется, счастлив. А значит, завтра можно снова выходить на старт и снова догонять.

***

Два дня спустя. Никита вернулся в строй. Саша дежурил под окнами его хрущевки в Москве каждую ночь, спал урывками, в машине своей жены. Твердя, что он не с любовницами, а друга навещает в больнице после травмы на шоу. Она верила, она ему пятнадцать лет верит. Панжинский — смотрел таким волком на окна белые, что даже боевая консьержка предпочитала не связываться с ним. — Никит, может мусоров на него вызовем, а то мало ли маньяк. — Все в порядке, тёть Нюр, это мой друг, мы с ним вместе в Ванкувере бегали. — Ох, ладно, Никитушка поверю, а ты когда опять то, в Китай то свой, улетишь? Едрена вошь (это ругательство он взял на вооружение у регбиста). Его здесь в России держала, семья, а в Китае контракт и спортсмены, с которыми он семимильными шагами, но успеха достигал. — Скоро, как проект закончится, а там мне в Пекине надо юниоров смотреть на будущую Олимпиаду. — А там правда собак едят? Никита ответить женщине не успел. В подъезд вошла Соня, радостная и совершенно не уставшая, готовая разрывать на новых испытаниях. После плит Крюкова ещё беспокоили ноги, поэтому Александрова, как водитель со стажем, согласилась подвозить сокомандника. — Карета подана, поехали, а то опоздаем — Соня очки поправила солнцезащитные. А на дворе стоял декабрь. Никита улыбнулся ей, вместе они вышли из подъезда. Саша в кустах сидел и внимательно наблюдал за этими двумя, он надеялся, что ревность отступит. Она клешнями все же в нем сидела и не могла так просто сойти на нет. Крюков обернулся и заметил знакомую фигуру, невысокого роста. — Сонь, мне кажется или за нами следят? — Тебе кажется, садись. В машине ждал сюрприз Бледно-мертвый Даня держался за ремень безопасности, как за столб во втором сезоне. Почти не дышал и встрепенулся, когда Александрова зеркало на себя повернула, ресницы подкрасить. — А что это с ним?—поинтересовался Никита. — Не обращай внимания, — Соня подкрасила ресницы, любуясь собой. — Просто на перекрестке я решила проверить, умеет ли фура экстренно тормозить. Оказалось, умеет. А Даня, кажется, решил, что его жизнь — это не второй сезон, а уже финальные титры. Теперь сидит, вспоминает, за какие грехи ему такое счастье — женщина за рулем. Соня бросила беглый взгляд в зеркало на Даню, потом на Крюкова и философски заметила: — Да я блять чувствую себя блином, который неудачно подкинули на Масленицу — матернулся Алеев. — Пройдет. — Легко тебе говорить, — проворчал Даня, вцепившись в ремень. — Дань, ну что ты как маленький, — Соня вздохнула, бросив взгляд на Крюкова. — Вон Никита вообще спит спокойно. Потому что знает: если что — я его вытащу. А тебя, если что, можно нового завести. Ты ж как лабрадор — пока маленький, надо терпеть твой кусь. — Я тебе сейчас, что нибудь откушу — регбист выпрямился. —Не, ну вот Ты как сядешь в машину, так сразу какой-то драматичный, — фыркнула Соня, подкрашивая бровь. — Расслабься. Вот Олимпийский чемпион не ноет. Потому что знает: у меня от нервов в багажнике валерьянка есть. И лопата. И мешки для мусора. Так что выбор у тебя богатый — либо успокаиваешься, либо... — Так, все штурман, двигай на съемки — Никита по плечу постучал девушку. Когда иномарка со двора выехала. Панжинский отряхнулся от снега и взглянул на стоящий рядом тополь. — Артурик, слезай, они уехали, миссия окончена — Саша руку ему подал. — Напомни почему именно я должен был залезть на дерево и следить с высоты за Крюковым? — Далалоян руками опёрся об крепкую ветку и повис. — Потому, что ты Олимпийский чемпион по спортивной гимнастике и только ты с таким заданием справишься! — с уверенностью промолвил Саша. — Конечно, да. Земфира сказала, что занята, Толя блин подговорил Кратоса, мол они тяжёлые, упадут а ты их потом в травмпункт вези. А Яна на такое никогда не пойдет — взмолился Артур — Я не виноват, что Эмин с тобой ночь провел и теперь встать не может — Да, тихо ты, Панжинский, всем птицам раскукарекаешь — взмолился чемпион. Саша потянул Артура за ногу и они вместе в сугроб упали.

***

«Цепи» Площадка освещена прожекторами. В центре — металлическая конструкция с цепями, карабинами, тросами. Нужно за минимальное время вытянуть двенадыать с половиной метров. — Это на выносливость, — объясняет судья. — И на руки. Участники собираются у старта. — Чайка темная лошадка, — шепчет Соня Никите. — Ты его не сбрасывай со счетов. — Я никого не сбрасываю, — отвечает Никита, глядя на Сашу. — Особенно некоторых. Чайка уходит первым. Спокойно, размеренно, без рывков. Цепляется, делая намного быстрее Кудряшова и отправляя других на допы как будто всю жизнь судна буксировал. Чайка — первый. Саша — второй. Никита — третий. Никита проходит свой этап чисто. Без ошибок. К своему счастью опережая другого Олимпийского чемпиона — Постригая. Правда он смотрит на табло. Третье место. Никита смотрит на цифры и вдруг понимает: он не расстроен. Совсем. Они стоят у гримёрки в дальней части коридора, где их никто не видит. Саша молчит, теребит в руках протеиновый батончик, но не ест. — Второй, — говорит он наконец. — Опять второй. — А я третий, — Никита пожимает плечами. — И что? — Как что? — Саша поднимает голову, в глазах недоумение. — Ты никогда не был третьим. Ты всегда первый. А тут какой-то Чайка... — Чайка молодец, — перебивает Никита. — Сильный парень. Честно выиграл. Саша смотрит на него так, будто видит впервые. — Ты чего? Ты не злишься? Не бесишься, что он тебя обошел? — А должен? Саша молчит. Потом тихо: — Ты всегда бесился, когда кто-то был впереди. Всегда. Я помню. Ванкувер, финиш, ты чуть лыжи не сломал, когда понял, что я дышу тебе в спину. — Это было давно, — Никита смотрит в темноту. — Я тогда дурак был. Пауза. Длинная, тягучая. — Саш, — Никита поворачивается к нему. — Я когда висел между плитами, я о многом подумал. О том, зачем мы тут. О том, зачем я вообще живу этой гонкой. И понял одну вещь. — Какую? Никита берет его руку, сжимает в своих ладонях. — Я перестал видеть в тебе врага. Саша замирает. — В смысле? — В прямом. Ты не враг. Ты никогда им не был. Ты был целью, ориентиром, маяком. Тем, за кем я оглядывался, чтобы понять, что я жив. Но не врагом. — А кто? — голос Саши тихий, почти неслышный. Никита смотрит ему в глаза. Долго. В упор. — Ты мой человек, Саш. Самый близкий. Самый родной. И когда Чайка пришел первым, я подумал: «Ну и ладно». Потому что я смотрел не на табло. Я смотрел на тебя. Саша бьёт кулаком в стену. Кротко, не подавляя эмоций рычит. — Ты чего? — Никита тянется к нему. — Ты чего, Саш? — Я тебя пятнадцать лет догонял, — шепчет Панжинский, утыкаясь лбом в его плечо. — Пятнадцать лет, Никита. Я не знаю, как быть, если не догонять. Никита обнимает его. Крепко, как тогда, на парковке, но по-другому. Не жадно, а нежно. — А ты не догоняй, — шепчет он в макушку. — Ты просто будь рядом.

***

Ночь. Сообщение от Саши: «Я подумал. Ты прав. Хватит бегать. Завтра я буду просто бежать. Рядом. Не впереди и не позади. Рядом». Никита улыбается в темноте. «Спокойной ночи, мой хороший». «Спокойной. И Никит?» «Что?» «Я тебя тоже». Никита закрывает глаза и впервые за долгое время засыпает без мысли о том, кого нужно обогнать завтра. Завтра он просто будет жить. И любить.