Заложник одного спектакля

I

Поднимается к потолку густой дым от сигары. Сидел на обвитом красивыми рюшками и золотистыми узорами диванчике мафиози. Евсеем звать. Он сидел, выжидал своего товарища, что в письмице вчерашнем обещал прийти с каким-то важным известием. Дверь комнаты, вся расписная, чересчур уж для самой обыкновенной двери изящная, распахнулась. В пороге появился тот самый друг, что обещал прибыть сегодня. — Я влюбился! — Заявляет тот, подходя к Евсею поближе, улыбаясь во весь рот белоснежными, изящными зубами. Мафиози с любопытством поднимает взгляд, сигару из уст вытаскивает, выдыхая густые клубки дыма с наслаждением. — Боюсь поинтересоваться, в кого же? Расскажи-ка, дорогой мой, больше об этой несчастной. — — Не совсем уж он «несчастная». Скорее «несчастный». Евсей, каким же упёртым бараном ты был, когда твердил мне, что такого обаятельного человека, как я, никогда никто полюбить не сможет. Всё ведь оказалось совершенно иначе! В прошлый четверг вечером, значится, прогуливался я по окраине города. Проходил по весьма скверным улочкам, изучить их решил получше. Всё-таки мне, как и тебе, городишка этот в новинку. И тут на глаза попадается мне театр. — — За сутью мысли твоей, Джон, я не поспеваю. Говори чуть помедленнее, не спеши, успокойся. Присядь рядом, закури сигару. И после этого расскажи поподробнее о своей этой «любви». — Так Джон и поступил. Преплясывающей походкой он подошёл к дивану, где сидел его давний товарищ. Джон беспардонно развалился на диване, закурив сигару. — И более не перебивай меня. Так вот, — решил продолжить Джон, — прохожу я мимо театра. Такой бледноватый с виду, какой-то древний. Я бы мимо прошёл, виду бы не подал, что когда-либо этот театр вообще посмел узреть вживую. Но стоящий у входа парниша, на лицо не особо удавшийся, меня начал созывать взглянуть на сценку. Уговаривал он меня, а я ведь сдался! До сих пор не ведаю, почему. И там, в пьесе «Ромео и Джульетта», из-за кулис вынырнул такой небесной красоты ангел... — — Обворожил тебя Ромео, как я понимаю? Удивительно, что глаз твой не пал на Джульетту. — — А ты просто не видел Ромео, дуралей! — Джон иронично размахивал руками, пеплом сигаретным осыпая изящный диван, оставляя на нём некрасивые следы. — Ах, какое изящество! Эталон мужественности, парень с обложек журнала, благо, припавшее мне с небес! Я смотрел на него с первых рядов, я, как преданный фанат, любовался им. А как он играл свою роль! Как он был пылок, как был сладок! Сахарный нектар, ожившая скульптура! — Евсей захохотал, выслушивая тираду Джона о своём новом объекте обожания. Хотя Евсей понимал, что с таким, как Джон, вряд ли получится у «Ромео» заполучить в будущем счастье, он всё равно был рад за своего товарища. Товарищ, к слову, закинул ноги на стол, стоящий перед диванчиком. Ноги, что, почему-то, были в туфлях, несмотря на то, что Джон находился в чужом доме. — И что же, Ромео твой прямо-таки обратил на тебя внимание? Ибо думается мне, что он больше был занят своей ролью, чем тобой. — — А я на этой неделе прибыл к нему с букетом пышных алых роз, которые вручил ему в руки прямо после новенькой пьесы. Практически каждый день посещаю теперь тот театр. Ромео, право, изящно играет. И самовлюблённого юношу сыграет, и слугу прелестно изобразит. Сцена — его родной дом, а я обыкновенный проходимец. Евсей, будь добр, передай зажигалку. Благодарю. Видел бы ты, как он красиво улыбался, когда я передал ему цветастый веник! Розы ему к лицу. — — В этом я и не сомневаюсь, Джон. — Евсей будто бы и не замечал, как Джон нахально распихивает ногами со стола книги и журналы, как потушил одну из сигар о белоснежную подушку, таящуюся на диване. — Видеть тебя влюблённым — это уже нечто, знаешь. Расположить своего Ромео к себе ты с лёгкостью сумеешь, я уверен. Но не спугнёшь ли ты его своим родом деятельности? — — Я, Евсей, отлично умею строить воздушные замки из своего воображения, не раскрывая при этом о себе правды. Я выстрою для него такой замок. И поверь, этот замок не разрушится никогда. По крайней мере, пока мой Ромео в поставленной мною пьесе не превратится в увядшую розу, обронившую свои шипы при прикосновении чужом. —

***

После очередного спектакля, в котором он играл второстепенную роль, приходилось возвращаться обратно домой. «Elsinore Theatre» (таково название театра) уже закрывался, готовясь к отдыху на целую ночь, прежде чем вновь открыться утром для новых выступлений. Актёр прошёл через дорогу, завернул за угол, обходя небольшое кафе. За спиной у него был очередной трудный, но такой желанный день... Ему навстречу выруливал из-за угла его новый кавалер. В очередной раз он держал в руках пышный букет, состоящий лишь из алых роз. Актёр приостановился всего в паре шагов от учёного, дивясь протянутому ему букету, краснея, словно девица на первом своём свидании. — Это моя благодарность тебе за то, что ты так часто мелькаешь на сцене. Муза моя, мир бы отдал просто за то, чтобы ты был в главных ролях. Но, несомненно, каждая твоя роль — это уже благословение, дарованное мне свыше. — Лицо кавалера прикрыто тенью от стен кафе, поздний вечер отбрасывал блеклые лунные лучи на асфальт. Актёр робко взял букет в свои руки. Хотя розы он терпеть не мог, но получать их от своего поклонника было невероятно приятно. И терпеть он не мог, когда кто-то превозносил его актёрскую игру. Но, не считая себя достойным похвалы, он благодарно принимал все комплименты парня, стоящего перед ним. — Джон, весь мой дом уже усыпан лепестками роз. Все столы завалены букетами, подоконники не просыхают от воды, порой выливающейся за края ваз. Совсем уж неясно мне, чем я заслужил столь много твоего внимания. — — Прекрасное место, прекрасный вечер, прекрасная личность, стоящая прямо перед мной. Всё это и есть идеальный момент, в который одарённый учёный может протянуть прирождённому актёру букет алых роз. Не будь столь драматичен, Лололошка. Прими его и не заставляй меня ждать. А сейчас позволь мне пригласить тебя куда-нибудь отужинать вместе. — Приклонившись с ноткой иронии в своём жесте, Джон протянул Лололошке руку. Лололошка, опьянённый жестом истинной любви и нежности, соглашается на сию авантюру. По улочкам столицы всю ночь гуляли двое. Уставший актёр, засыпающий на ходу, а рука об руку с ним — учёный, ни на секунду не прикрывший на столь романтической встрече глаз. Знакомство их было столь же внезапным, как и роман, вспыхнувший между ними буквально несколько дней назад. Всё случилось именно так, как и рассказывал Джон: прошлый четверг, театр, пьеса «Ромео и Джульетта». Джон приударил за Лололошкой, поджидая его после каждой постановки около театра, подготавливая к каждой встрече цветы, идеальный парфюм, сотню тысяч новых нарядов для встречи. В самовлюблённом американце не было ни капли сомнения в том, что Лололошка легко купится на его ухаживания. Джон был пылок и самоуверен, считал, что на такое великолепие не сможет повестись только болван. Его самоуверенность была первичным фактором, который зацепил Лололошку. А самого Джона зацепил дух Лололошки. Его пыл, его огонь. Лололошка прекрасно знал, что Джон начал подкупать его режиссёра. Чтобы пробрести сразу после выступления к Лололошке за кулисы, само собой. Встречаясь с ним, Джон рассказывал подробности произведения, которое попало в спектакль. Его скрытый смысл, страдания и переживания его героев. Лололошка терпеливо слушал, хотя и любил торопиться домой сразу после выступлений. Лололошка, заинтересованный в общении с Джоном, объяснялся перед режиссёром так: «Он — один мой хороший знакомый. Можно сказать, друг. Не беспокойтесь о его одержимостью общением со мной, месье! Того оно не стоит. Он просто любит разговоры со мной. Просто любит быть около меня». А ухаживания поклонника переходили все грани возможного. Обыкновенное внимание переросло в джентльменские поцелуи в тыльную сторону ладони, а вместо букетов цветов в доме Лололошки теперь уживался их отправитель. Запахом кофе пропахли руки Лололошки, одежда веяла ароматом едкого лака для волос. Всё это напоминало о Джоне. Это он каждое утро выпивал по одной чашке кофе, а потом шёл прибирать пышные волосы лаком, зачёсывая их назад. Ни в одном произведении Шекспира Лололошка ещё ни разу такого не видел. Любви такой не видел. Ах! Но ведь произведения Шекспира — это всего-навсего сказки, не более! Так вот, даже в написанных рукой людской сказках не было такой романтики, которую Лололошка наяву встречал. Он пересекался с ней изо дня в день, был ею лелеем, любим. В душах друг друга Лололошка и Джон искали то, чего им не додали. То, чего их обделили ранее, то, к чему они стремились. Будущее они планировали общее: светлое, счастливое. На кухне на стене висела карта. Обыкновенная бумажная карта, которой в наше время редко пользуются. Она исчеркана была, окрашена алым маркером. Джон планировал маршруты будущего. Он клялся Лололошке в том, что все Штаты покорить они успеют за свою совместную жизнь. Вот сейчас еще немного поживут в Орегоне, еще побудут в привычном для них обоих комфорте, а потом как рванут прямиком в Калифорнию! А потом, по рассказам Джона, они поедут в Неваду! А уж недалеко и Техас повстречается на пути... Джон стремился уехать отсюда, хотя Ло не понимал, почему. Лололошка привык к штату своему, к родным местам и театру. Ему служить театру еще около полугода точно нужно! А Джон, только недавно ужившийся с Лололошкой как партнер, возлюбленный, он же ангел сердечный, он же любовник, уже мысленно собирал чемоданы и садился в автомобиль. Хотя Лололошка не спорил. Он просто не мог позволить себе вопроса, когда видел пред собой улыбку вечно мечтающего Джона. Да и к тому же, если подумать, то в родном краешке у Лололошки никого, кроме Джона, не было. А "родного" он больше видел в самом Джоне, чем в улицах и переулках.

II

И дни протекали быстро, незаметно, обрывочно. В жизни Лололошки началась неразбериха из-за нехватки времени. Местами он путал сцену и дом, реальность и сон. Сценарии путались с репликами коллег, со словами о любви, предназначенными сожителю его. И Ло упустил тот момент, когда Джон стал пропадать из его жизни. Исчезал у некого Евсея, называя его своим другом детства. А Лололошка Евсея этого даже в лицо никогда не знал! Карта со стены на кухне пропала в один из дней, комнаты затихли, обычно наполняемые звуком знакомого, чуть гнусавого голоска. И до последнего Лололошка не замечал внезапных пропаж и таких же внезапных появлений Джона, пока не пришёл в себя. Прямо после пьес Лололошка, порой, падал от безудержного беспокойства за возлюбленного. Тот отмахивался, на разговор не шёл, изматывая через чур впечатлительного актёра. И думалось уже Лололошке самое страшное: изменяет. Возможно, с тем же самым «другом детства», возможно, с кем-то абсолютно другим. Нашёл замену, бросил, ушёл! Мог от вымотанности Лололошка рухнуть и на грубый кафельный пол, и в мягкое кресло, драматично сложив руку на сердце своё и в шуме говора коллег прислушиваться лишь к стуку его. Режиссёр паниковал больше всех. Один из моментов, который Лололошка запомнил чётко, до мельчайших деталей, хотя и валялся в пыльном мягком кресле с полуприкрытыми глазами: одна актриса, одетая в изящное шёлковое платье, стоит над ним, машет пред лицом его платочком хлопковым. Парочка актёров стоит в сторонке, ахает и охает, наблюдая за потерей сознания Эдмунда (в тот злополучный день бедолага играл именно эту роль. Опять же, Шекспира). Режиссёр, пришедший на зов актёров своих, уже кидался из угла в угол, думая, как привести подчинённого своего в состояние, годное для дальнейшей жизни. И ведь никто не удосужился позвать на помощь доктора! И таких постановок за кулисами состоялось аж несколько. Лололошка побелел, приобрёл ярко выраженные тени под глазами, синего оттенка. Он был молчалив и замкнут, всякий раз возвращаясь домой и в каждом издыхании своём ища того знакомого тепла, которого лишился буквально во мгновение ока. Однако всё разрешилось три месяца спустя. В одно из ясных июльских утр возвратился домой "блудный сын". Чем-то явно обеспокоенный, тем не менее, заинтригованный. Он глянул на циферблат, стоящий на шкафчике около окна. Время раннее узрел, да в окошко посмотрел. И после этого принялся будить Лололошку, особо не заботясь о его явном недосыпе за последние дни. — Ну-с, просыпайся, my dear. Помнится ли тебе, распрекрасное создание, моё счастье, моя любовь, в чём я клялся тебе? — — В вечной ли любви? Как же, как же! Как же мог я забыть о твоих пылких словах? О твоём признании мне? — еле продрав очи сонные, Лололошка восторжествовал от увиденного перед собой: Джон. Собственной персоной! — А помимо этого, Лололошка, я клялся тебе в том, что обязательно свожу тебя в путешествие. Собирай свои вещи. Собирай свои воспоминания о месте этом, собирай все свои любимые книги и текста. Сегодня же мы уезжаем, начинаем жизнь с чистого листа. — — Ах! А как же мой контракт, Джон? Как же все мои выступления, как же сцена? — — И вовсе переживать не стоит. А бывал ли ты, Лололошка, хоть раз в Калифорнии? Бывал ли ты в театре калифорнийском хоть раз? Слышал ли хоть раз песни, что напевают жители этого прекрасного штата всякий день? Не рискнув сегодня, Лололошка, не рискнёшь ты никогда. О своём контракте забудь, я всё улажу. Попадёшь ты ещё на сцену, невероятный мой спутник. И будут поклонники у тебя, и будут сотни роз окружать ноги твои. И будет голос твой, звонкий и ясный, услышан народом. И я увезу тебя, и я дам тебе всё то, о чём мечтаешь ты. Но для того придётся тебе раз и навсегда позабыть о том, что сделал для тебя Орегон. Тебе нужно покинуть его не физически, а духовно. Собирай вещи, Лололошка. Нам, всё таки, пора выезжать. —