POMEGRANATE BONDS\ ГРАНАТОВЫЕ УЗЫ

      

Слушать — это очень опасно: тебя могут убедить.

      

Оскар Уайльд.

                    Небо ещё не успело посереть — висело где-то между ночью и утром, тяжёлое, низкое, как потолок твоего подъезда. Деревья тянулись вверх чёрными скелетами, ветви сплетались над головой в сплошной рваный полог, сквозь который едва пробивался мутный рассыпчатый свет. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом прелой листвы, гниющей древесины и той тишиной, которая бывает только в лесу перед грозой — плотной, ватной, давящей на уши. Где-то вдалеке крикнула птица, и звук утонул, не найдя отклика.       Ты шла по тропе, которую никто не прокладывал, раздвигая мокрые ветки, оставлявшие на рукавах рабочей куртки тёмные влажные полосы. Под ногами хрустели ветки и каждый шаг отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, сжимающих пистолет. Металл холодил ладонь, оттягивал запястье, напоминал о том, что ты держишь в руках опасную вещь.       Ты знала, что он будет ждать сколько угодно. Поляна в глубине леса, где старые ели расступались, открывая клочок неба, затянутого низкими тучами. Ты была здесь однажды на задании, но группа так и не вошла в 109 Зону. Тогда здесь пахло летом, цветами и солнцем. Сейчас же — сыростью, холодом и приближающейся грозой.       Сайлус стоял на противоположном краю поляны, у старого поваленного ствола, не двигаясь, только смотрел, как ты идёшь к нему — не оглядываясь, не пряча оружия, не замедляя шаг. Высокая трава хлестала по голеням, оставляя на форме тёмные мокрые следы, но ты не чувствовала холода. Ты вообще ничего не чувствовала, кроме этого взгляда.       Он не улыбался, никакой притворной теплоты, той мягкой улыбки, которой он прикрывался раньше. Серебряные волосы тускло блестели в сером предрассветном свете и ты впервые заметила, как он выглядит уставшим, не театральным, показным утомлением, — под глазами залегли тени, глубже, чем ты помнила, скулы заострились, а лицо сделалось мертвенно бледным.       — Твой пропуск в Зону 109. — Он подкинул брошь, взлетев в воздух, она сверкнула алым камнем, и ты поймала её на лету, даже не взглянув.       — С чего ты взял, что я захочу туда пойти? — Твой голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало, брошь полетела обратно — сильнее, чем нужно, упав в мокрую траву между вами и ни один из вас не сделал шага, чтобы поднять её. Ты смотрела, как алая капля камня тонет в зелени, и чувствовала, как где-то под рёбрами разрастается что-то тяжёлое, лицо горело — ярость кипела в тебе, только набирая обороты, когда мгновенной реакции на твои действия не последовало. Сайлус не двинулся с места, но ты видела, как напряглись его плечи, желваки заходили на скулах даже в тусклом свете. Он закипал, если быть уж совсем честными ты не хотела и не могла это остановить. Желание быть спровоцированной, нажать на курок, защищаясь от монстра, которого отчетливо в нем видела, перевешивала здравый смысл. — Я пришёл не ссориться, — голос стал глуше, почти угрожающим. — У тебя наверняка есть вопросы. — Он сделал шаг вперёд, высокая трава качнулась от его движения, и ты почувствовала, как запах, терпкий, чуть сладковатый — накрыл тебя с головой. Он въелся в твою кожу за те недели, что вы были вместе. Он был везде — в простынях, в волосах, в лёгких.       — Стоять. — Пистолет вырос в твоей руке раньше, чем ты успела подумать, ствол смотрел ему в грудь, металл холодил ладонь, оттягивал запястье. Ты видела, как расширились его зрачки, как красная радужка сузилась до тонкой полоски, но он не остановился.       — Я сказала — стоять!       Он сделал ещё шаг, дуло упёрлось в рёбра, и ты почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, он даже не взглянул на оружие, только на тебя, так близко, что можно почувствовать его дыхание — тёплое, ровное, будто он не убил весь отряд, будто не отправил в больницу Джэну.       —Ты знаешь не всё. — Голос низкий, почти шёпот. — Я не убивал никого из твоих коллег. Ваша контора— кучка слепых котят, если не видят у себя под носом очевидного. — будто прочитав твои мысли, он их оспаривал, не стесняясь в выражениях.       Мужчина, не найдя никакого отклика, усмехнулся — криво, почти зло и растворился в красном тумане, его голос прозвучал у самого уха — горячий, вязкий, как смола:       — Таких, как я, даже новички должны знать в лицо. — жонглируя неприкрытыми угрозами, он поглаживал твоё запястье, вторгаясь личное пространство, будто забирая весь воздух вокруг.       Рука заломила твою свободную конечность — резко, профессионально, почти до хруста в суставе. Боль прострелила плечо, отдалась в висках, вышибла слезу, которую ты не успела сдержать. Ты почувствовала, как твоя рука выворачивается, как сустав стонет, как мышцы тянутся, готовые порваться. Пистолет был наготове, ствол развернулся, пальцы нащупали курок, и ты выстрелила — туда, где только что должно было быть его колено.       Но ничего.       Он исчез, оставив после себя только жгучую боль в плече и запах гари, смешанный с запахом начинающегося дождя. Ты развернулась на шум — пять шагов, не больше, Лидер Онахайнуса стоял, прислонившись к старой ели, и смотрел на тебя с грустью, молча, брови опустились к переносице, будто он что-то решал про себя.       Монстр медленно поднял руку в сжатом кулаке, направленном прямо на тебя.        В голове пронеслось всё: камеры, ложь, кровь на плитке, его руки, гладящие твоё лицо, пока Джэна умирала.        Вот и всё.       Мысль пришла чужая, спокойная, ты даже не подняла пистолет, смотря на его кулак, на то, как тусклый свет облизывает его пальцы, и прощалась с жизнью, винила себя за ступор, медлительность, за то, что не выстрелила, когда была возможность.       Кулак разжался.       Пули посыпались на мокрую траву, — одна за другой. Три, пять, семь. Они падали в землю, оставляя маленькие воронки, исчезали в зелени, и ты смотрела на них, не веря своим глазам. Каждая пуля приземлялась с мягким, почти неслышным шелестом, и ты считала их, как удары собственного сердца, магазин был полон минуту назад, помниться как ты заряжала его — патрон за патроном, теперь он был пуст.       — Так, посмотрим... — Он склонил голову набок, изучая твою реакцию, холодный интерес изобразился на его лице, владелец Зоны уже знает, чем кончится игра. — У тебя одна пуля, котёнок.       Ты выбила магазин трясущимися пальцами. Одна-единственная, смотря на нее, в голове не укладывалось. Бесполезная кроха, ты чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, неудержимое.       Кровь закипела, заливая щёки жаром, страх ушёл, осталась только ярость — слепая, обжигающая, кажущиеся спасительной.       — Сайлус! — голос сорвался на крик, и этот крик разлетелся по лесу, ударился о деревья, вернулся к тебе, удвоенный, утроенный, многократный. Птицы в ближних кустах сорвались с веток, зашумели крыльями, и ты слышала этот шум где-то на краю сознания, но не могла на него отвлечься.       — Подонок! Я убью тебя даже голыми руками! Я знаю, что ты причастен!       Он медленно подошёл ближе, и ты не выстрелила, замерев, когда его ладони коснулись твоего лица — пистолет, зажатый в руке, упирался ему в грудь. Теплые пальцы скользнули по скуле, задержались на подбородке, чуть приподняли твоё лицо, заставляя смотреть в глаза. Его большой палец провёл по твоей нижней губе, и ты вздрогнула, почувствовав, как знакомая дрожь пробежала по позвоночнику.       — Знаешь? — голос тихий, почти ласковый. — Всю правду?       — Я убью тебя! — игнорируя вопросы, ты восклицала, срываясь на крик.       Он не отступил, стоял и ждал и ты поняла — он действительно хочет, чтобы ты выстрелила, хочет знать, готова ли ты переступить черту, за которой уже не будет возврата, твоя рука дрожала, пистолет ходил ходуном, и ты не могла остановить импульс, засевший в сознании, заставить пальцы замереть на курке, сделать выдох, который должен был стать последним для него. Красный туман струился вокруг твоих рук, обвивал пальцы и ты поняла чего он хочет слишком поздно.              Выстрел разорвал тишину леса, отскочил от деревьев, вернулся эхом, ударил по ушам. Где-то вдалеке снова зашумели птицы, и ты слышала этот звук, но смотрела только вперёд. Пуля вошла в сердце, он даже не вздрогнул, только посмотрел вниз, на тёмное пятно, расползающееся по сероватой рубашке, и снова перевёл взгляд на тебя. Кровь заливала ткань, растекалась быстрее, чем ты ожидала.       — Попала, — сказал он ровно.       Он упал на колени, не сразу — медленно, будто хотел доставить тебе удовольствие видеть его слабым. Сначала подкосились ноги, потом он опустился на землю, торс запрокинулся назад, голова мотнулась, и он рухнул на спину, раскинув руки. Кровь заливала грудь, шею, траву под ним, растекалась тёмной, тяжёлой лужей. Она была везде — на твоих руках, на одежде, на земле. Метнулась к нему, не помня себя, колени ударились о землю рядом, схватила его голову холодными пальцами, приподняла, прижала к себе. Его волосы скользили между пальцами — мягкие, чуть влажные, пахнущие так же, как ты смогла запомнить. Сайлус был тяжёлым, но ты держала, по непонятным причинам, не могла отпустить.       — Подожди... Нет! — голос срывался, превращался в хрип, в вой, в что-то животное, чего ты не узнавала. — Нет!       Кровь текла по его груди, по твоим рукам, заливала форму, пропитывала ткань, становилась липкой, чувствовала, как она стекает по запястьям, капает на колени, смешивается с землёй, превращая её в грязь. Изо рта тонкими струйками сочилась алая жидкость, и на его губах застыла улыбка. Посмертная, пугающая, ты пыталась нащупать пульс — на шее, на запястье, на груди, бесполезно, только твои всхлипы и ветер, гуляющий по поляне, разносящий запах крови.       Ты прижала его голову к груди, покачиваясь, баюкая, как ребёнка, слёзы падали ему на щёки, смешивались с кровью, скатывались в траву. Чувствовала, как они текут по лицу, как щиплет глаза, как горло сжимается, не давая дышать, еще час назад ты была готова к такому исходу, но теперь, когда всё-таки решилась — сердце скрипело, протестовало, протокор жег грудь, ложные, как ты считала, эмоции метались из стороны в сторону. Ты любила этого мужчину, больше, чем любила, не смотря на ненависть и противоречия, вы были пазлами из одной коробочки. Он пытался объясниться, наладить прерванную связь, залечить твои раны? Тогда зачем? Разве жизнь стоит того? Месть не давала ни долгожданного облегчения, ни ответов. Нащупав брошь в траве, аккуратно подцепила ее за край серого воротника, застегнула.       — Сумасшедший, — шептала ты, гладя его безжизненные щёки дрожащими пальцами. — Я не...       Лоб прильнул к его, соприкоснувшись с последним теплом. Кожа— липкая от крови, чуть шершавая. Ты зажмурилась, не желая видеть больше ничего.       Внезапно что-то дрогнуло. Кашель?       Ты упала ухом к его груди. Тишина. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сердце молчало, и ты уже готова была снова разрыдаться, когда —       Тук.       Один удар. Сорок секунд тишины.       Тук. Тук.       Сердце забилось. Медленно, неуверенно, будто училось этому заново. Ты смотрела на его грудь, где только что зияла рана, — ткань срасталась, кожа стягивалась, кровь останавливалась, втягиваясь обратно. Розовый рубец светлел на глазах, превращаясь в тонкую белую нить. Ты чувствовала, как под пальцами оживает его кожа, как возвращается тепло, как пульс начинает биться ровно, сильно, как когда ты засыпала, прижавшись к нему.       Глаза распахнулись, ища что-то в пространстве вокруг.       Он вдохнул — глубоко, спокойно, будто и не был на том свете только что. Лидер Онахайнуса заглянул тебе в глаза, проморгавшись, во взгляде не было ни насмешки, ни торжества. Только что-то тёмное, тяжёлое, что ты не могла прочитать.       —Я не могу умереть, — прошептал он.       Ты не успела ответить, ударить, или закричать, выругаться, спросить, как он посмел, почему он это сделал, зачем заставил тебя пройти через всё это. Он уже исчез — в тумане, в тенях, в той бездне, откуда всегда возвращался, оставляя после себя только навязчивый запах гари.       А ты осталась сидеть на коленях в луже его крови, сжимая в руках пустой пистолет. Колени дрожали, тело морозило, и ты не могла остановить эту панику, потому что она была дикой — от его возвращения, улыбки, до факта его бессмертия. Ты смотрела на свои ладони — красные, липкие, на пустой магазин, выпавший из пистолета, утонувший в траве, грязи, смешавшийся с кровью.       Не успела ты перевести дыхание, как он материализовался, кровь на рубашке ещё не высохла, но рана уже затянулась — ты видела сквозь разорванную ткань розовую полосу свежего рубца, который бледнел прямо на глазах. Он даже не поморщился, только тряхнул головой, отбрасывая слипшиеся от крови волосы со лба, и его глаза — алые, горящие, безумные — нашли твои.       — Вставай, — хриплый голос прозвучал тихо и в нём не было просьбы.       Ты не успела ответить, пошевелиться, он уже подхватил тебя под мышки, рывком поставил на ноги, и твои колени подогнулись, не выдержав собственного веса, но он держал — крепко, почти до боли, вдавливая пальцы в твои плечи, не давая упасть.       — Сзади, — выдохнул он тебе в шею. — Двое. Метров тридцать. Идут сюда.       Ты не слышала шагов. Не чувствовала ничего, кроме его рук, дыхания, запаха — оставляющего воспоминания. По коже пошли мурашки, яркая сила коснулась тебя на миг, когда ноги всё увереннее ощущали землю. С этого момента ты предпочла ему поверить.       — Кто они? — голос прозвучал чужим, далёким.       — Не знаю. — Он уже смотрел не на тебя — поверх твоего плеча, вглубь леса, туда, откуда приближалась опасность. — Но они идут по твоему следу.       Он не ждал ответа и не спрашивая разрешения, просто подхватил тебя на руки — легко, будто ты заплутавшая кошка, его только что простреленное сердце билось ровно и спокойно, цел, даже истекая кровью минуту назад. Ты рванулась, крича ругательства, ударила его в грудь кулаком, но он даже не вздрогнул, прижал тебя крепче и побежал.       Лес рванулся навстречу, замелькал серо-зелёными пятнами, и ты зажмурилась, вцепившись в его рубашку мокрыми от крови пальцами. Ветки хлестали по лицу, по рукам, оставляя царапины, но он прикрывал тебя собой, уворачивался, нырял, обходил — и ты слышала его дыхание, глубокое, ровное, будто он бежал не с тобой на руках, а просто шёл по парку.       Где-то за спиной раздались два голоса, мужской и женский. Они перекликались, перебрасывались короткими фразами, и ты не могла разобрать слов, но слышала в них холодную, деловую интонацию.       Сайлус ускорился, ты чувствовала, как его мышцы напрягаются под твоими пальцами, как сердце бьётся где-то у самого уха, как он сворачивает, петляет, пытается сбить со следа. Но голоса не отставали, настойчиво следуя, наступая на пятки.       — Держись, — выдохнул он, и это было всё, что он сказал.       А потом мир перевернулся. Ты почувствовала, как он нырнул в тень — нет, не в тень, в нечто более живое. Красный туман обволок вас, сжал со всех сторон, и на секунду стало трудно дышать, трудно думать, трудно быть материальной. Плотный дым заполнял лёгкие, будто проникая в каждый орган и когда он наконец выпустил тебя, вы уже стояли в другом месте.              Сайлус поставил тебя на ноги, и ты пошатнулась, схватившись за ближайшее дерево, чтобы не упасть. Он стоял рядом, тяжело дыша, прижимая руку к груди — там, где только что была рана. Рубашка была разорвана, пропитана кровью, но под ней уже не было ничего мокрого.       — Кто они? — повторила ты, и голос на этот раз прозвучал твёрже.       Он посмотрел на тебя, не скрывая беспокойства.       — Те, кто охотится за твоим сердцем, — сказал он наконец. — Я просто оказался на пути.       Ты не поняла, пытаясь переспросить, но он уже отвернулся, всматриваясь в серую стену леса, откуда вы пришли.       — Нам нужно уходить. Сейчас.       Он потянул тебя за руку, но ты запротестовала, дёрнулась, пытаясь высвободиться, хотя сил почти не осталось — только упрямство и тупой, животный страх, который никак не хотел отпускать.       — Ни за что, я должна доложить обо всём.       Слёзы высохли на красном, распухшем лице, и теперь кожа казалась стянутой, будто кто-то натянул её слишком сильно и вот-вот порвёт. Кровавые разводы украшали скулы, запеклись на лбу, шее, за ушами — там, куда ты не дотянулась, когда пыталась вытереться. Слабые, дрожащие ноги не слушались, подкашивались, но он не обращал внимания на твои возражения, просто тащил за собой, не давая остановиться и подумать.       Вы вышли из леса на едва освещённые улицы Зоны 109.       Фонари здесь горели через один, тусклым, болезненным светом, выхватывая из темноты облупившиеся стены, разбитые витрины, горы мусора, которые никто не убирал. Воздух пах гарью, сыростью и чем-то ещё — тем, что остаётся после долгого отсутствия жизни. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался единственным живым в этой вымершей части города.       Сайлус остановился, повернулся к тебе, схватил за плечи, заставляя смотреть в глаза и ты увидела в них не привычную насмешку, а тревогу, настоящий страх, который он даже не пытался скрыть.       — Послушай, — голос его был низким, почти шептал, но в этом шёпоте слышалась сталь. — То, что про меня придумывают, в сто раз преувеличивая, никак не относится к твоей безопасности, оставаться в Линкольне сейчас неразумно, только если ты не хочешь с особыми мучениями покончить с жизнью.       Он говорил серьёзно, не отрывая от тебя взгляда, и ты видела, как напряжены его челюсти, ощущала беспокойные пальцы на плечах.       — Кто знает, — ты усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что она обожгла горло, — может, воскресну, раны затянутся, и я снова задышу, напугав кого-нибудь впечатлительного до смерти?       Издевка прошла мимо ушей мужчины, даже не поведя бровью, схватил тебя за локоть — с ощутимой силой, — притянул к себе, нависая сверху, заслоняя от тусклого света фонарей, от пустых окон. Так близко, что ты чувствовала его живое дыхание.       — Эти двое, — он бросил взгляд позади тебя, туда, в темноту, откуда вы пришли, и ты невольно обернулась, но ничего не увидела — только спокойный лес. — Вторглись в Зону, проникли в мой бар и не найдя того, что искали, убили всех, кто был внутри.       Он произнёс это так же, как мог бы сказать «сегодня будет дождь» или «не забудь взять зонт». Буднично и безэмоционально, но ты чувствовала, как дрожит его рука на твоём локте, напряжены мышцы, он безуспешно сдерживал себя от ненужных сейчас эмоций.       — Всех, — повторил он. — каждого, там был ребёнок.       Ты смотрела на него и не узнавала, перед тобой стоял не тот насмешливый, опасный, неуловимый Сайлус, который играл с тобой в кошки-мышки все эти недели — перед тобой был человек, который только что потерял что-то важное.       — Они убили их не потому, что те что-то знали или не знали. И не потому, что они были на их пути. — Его голос стал тише, почти неслышным. — Они убили их, потому что хотели показать, что не боятся Зоны и знают, что ты как-то связанна с ней.       Он отпустил твой локоть, отступая на шаг, провёл рукой по лицу, стирая что-то — кровь, усталость, маску, — и ты увидела, как он смотрит на тебя с жалостью и надеждой.       — Если ты останешься в Линкольне, они найдут тебя. Сейчас я ранил девушку, они не сунутся сюда, пока.       Ты же смотрела на его руки, которые только что держали тебя так крепко, а теперь висели вдоль тела, безвольно, будто он сам не знал, что с ними делать.       — Ты предлагаешь мне спрятаться? — спросила ты тихо.       — Я предлагаю тебе выжить, — ответил он так же тихо. — Разница есть.       Ты сделала всего три шага, разворачиваясь и уходя обратно, но в груди уже разрасталось тяжёлое предчувствие, ты знала только, что ноги несут тебя вперёд, а разум кричит: «Остановись, он же предупреждал». Кричит громко, отчаянно, но ты не слушала. Потому что, если остановишься — признаешь, что он прав и ты беспомощна, а если он прав — значит, весь твой мир, вся твоя жизнь, всё, чему ты посвятила себя, — всё зря. Любой охотник может защитить себя сам. И обратившись в Ассоциацию, тебе точно можно было не волноваться ни о чём.       Он видел, как ты сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах — бесполезно, они всё равно тряслись, мелко, противно, не давая забыть о потрясениях этой ночи.       Ты не услышала шагов, движения воздуха, одно мгновение и его пальцы уже сжимали пряди у самого затылка — жёстко, безжалостно, собственнически, так, что кожа натянулась до предела, а глаза защипало от неожиданной боли.       Рывок назад был таким резким, что ты не успела даже вдохнуть, воздух застрял в горле, не дойдя до лёгких.       Голова дёрнулась, шея повернулась — сухо, противно хрустнув, — этот звук отдался где-то в зубах, в челюсти, в висках, заставив скрипнуть зубами от отвращения. Ноги подкосились, но ты не упала — он держал, прижимая к себе спиной, и через мгновение ты была вжата в холодную стену ближайшего здания.       Лопатки вдавило в шершавый кирпич — каждый камешек, каждая крошка цемента впились в спину даже сквозь ткань куртки, оставляя на коже невидимые отметины.       Слёзы выступили мгновенно, защипали в уголках глаз, ты сдержалась, чтобы не заорать на этого мудака.       Он наклонился ближе, губы почти касались твоего уха.       — Будет ещё больнее, — тихо, почти шёпотом, ни капли тепла, ни капли жалости, только пугающая уверенность человека, который не привык, чтобы ему перечили, — если ты сейчас туда сунешься.       Ты замерла.       Страх сковал тело ледяными оковами — он пробежал по позвоночнику ледяной змеёй, сжал лёгкие, остановил сердце на долю секунды, и ты почувствовала, как кровь застыла в жилах, как пальцы онемели, как мышцы одеревенели, отказываясь подчиняться.       Кровь отливает от лица — щёки стали холодными, желудок сжимается в спазме, и ты понимаешь, что сейчас тебя вывернет наизнанку — прямо здесь, в его руках, в этой луже отвращения и унижения.       Разочарование заполнило всё нутро, почти вытеснило страх, смешалось с ним в мерзкую, гнилую жижу, от которой хотелось выплюнуть всё, что было внутри, выскрести себя изнутри, освободиться от этого мерзкого, липкого чувства, которое душило, не хотя отпускать.       Ты дёрнулась — рефлекторно, от отчаяния, от злости на себя за то, что поверила ему даже на миг, позволила себе расслабиться, подпустила этого монстра так близко. В попытке вырваться, вцепилась в его запястье, пытаясь отодрать пальцы от своих волос. Ногти впились в его кожу — ты царапала, давила, пыталась сделать больно — лишь бы Сайлус отпустил.       Хватка чуть ослабла — самую малость, на миллиметр, достаточно, чтобы боль перестала быть невыносимой, но недостаточно, чтобы высвободиться.       — Ублюдок! — выкрикнула ты, и голос сорвался.       Чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, влажное, пульсирующее в такт сердцебиению, и это почему-то было хуже любой угрозы.       Ты перестала вырываться, просто замерла, прижатая к стене, с его рукой в своих волосах и молчанием — тяжёлым, как бетонная плита, как вся та ложь, что окружала тебя последние месяцы, как всё, что он тебе говорил, что делал, кем притворялся.       Слёзы всё-таки потекли. Медленно, по одной, оставляя мокрые дорожки на пыльных щеках, смешиваясь с грязью и кровью, которая запеклась на скулах. Ты даже не пыталась их вытирать.       — Что тебе нужно? — выдохнула ты. Голос сел, охрип, превратился в хриплый, надтреснутый шёпот, будто ты не говорила, а выплёвывала слова.       —Наконец-то меня слушают. —хватка стала почти незаметной, давая вздохнуть, но свободы не последовало.       — Те двое — не случайность, кто-то сливает информацию, в Ассоциации, или рядом с ней, они знали, где ты будешь, это не могло быть совпадением.       — Да, интересно, кто еще был в курсе моего местонахождения? Сплошные совпадения.       — Ты доверчивый котенок, но я бы не стал..— подбирая слова, голос его был таким же ровным, спокойным, будто они обсуждали погоду, а не то, что кто-то охотится за тобой. — ..больше пренебрегать твоим доверием.       Мужчина вздохнул— не отрываясь, не давая отвести взгляд, и ты тонула в этой красной бездне, в которой не было дна, не было берега, не было спасения. В темноте его зрачки были расширены, но в них не было ни капли злости лишь усталость.       Ты молчала, замечая с ужасом, что бывший сосед не шутит, действительно веря в то, что говорит, или просто очень хорошо врёт.       — Я не могу просто взять и не прийти, — твой голос срывался и ты ненавидела себя за эту слабость, за то, что не можешь говорить спокойно, как он. — Меня начнут искать.       — Тебя там ничего не держит, — между вами не было ни сантиметра, только стена за спиной и его тело — преграда и ты чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, будто оно не останавливалось несколько минут назад.       Он не договорил и так было понятно, что в выборе ты ограничена одним ответом.       Его руки по бокам от твоего лица, пальцы заботливо вытирали слезы. Глаза — тёмные, бездонные, в которых не прочитать ни намёка на ложь, жалость, только ожидание.       — Сколько мне там быть? — спросила ты тихо. Голос дрожал, срывался на каждом слоге, но ты старалась говорить ровно, не показывать страх, не показывать слабость.       — Теперь ты работаешь на Онахайнус.       Он отстранился на шаг, протянул ладонь — широкую, с длинными пальцами, с тонкой сеткой вен, выступающих из-под чуть загоревшей кожи.       Страх всё ещё сидел где-то под рёбрами — как таракан, которого никак не вытравить. В глазах Сайлуса не было того, что ты боялась увидеть — насмешки, торжества или желания унизить, сломать.       Взяв его руку, ты почувствовала, как пальцы дрожали— наверное, у обоих, он сжал ладонь — не больно, но достаточно крепко, так, чтобы ты поняла: теперь ты с ним, по своей воле, или нет.       — Пошли.       Ты рванула за ним, ноги плохо слушались, подкашивались, скользили по мокрому асфальту, но продолжала, потому что, если остановишься — упадёшь. Ты уже не знала, чему верить. Кожа головы саднила, в висках пульсировало, во рту был привкус пыли и крови — ты прокусила губу, когда он дёрнул, и теперь слюна смешивалась с медью, оставляя на языке солоноватый, металлический привкус.       Но продолжала бежать, потому что выбора не было, или был, но назывался «сдохнуть».              Зона тянулась будто длинной нитью. Непохожие улицы сменяли друг друга: одна могла быть совершенно нетронутой, будто только что построенной, стены другой украшали рисунки разного уровня — от детских каракулей до почти профессиональных работ. Вы перешли на шаг, и так их можно было внимательно рассматривать, не боясь споткнуться о выбоины в асфальте или налететь на встречного прохожего — их здесь почти не было.       Ты заметила огромное, проработанное граффити с вороной. Будто живые, глаза птицы горели алым, оценивая новоприбывшую, провожая внимательным взглядом, пока ты шла мимо. На следующем переулке на стене старого здания была изображена летучая мышь — рваные крылья некрасиво свисали, оскал был беден на зубы, бледные, почти смытые временем клыки беспорядочно стекали на пол, оставляя за собой белую дорожку. Художнику, мягко говоря, не хватало опыта, чтобы изобразить объём и правильные пропорции. Это завораживало и пугало одновременно: чужая неумелая рука, оставившая след, который теперь смотрел на тебя со стены мёртвыми, плохо прорисованными зрачками.       Задержав взгляд на секунду, ты повернулась, чтобы проверить своего спутника. Мужчина шёл сзади, прожигая твою спину цепким вниманием— ты ощущала его на себе, даже не оборачиваясь, но теперь убедившись, поспешно повернула голову, не давая поводов для беседы.       Яркая, полная луна смотрела на вас внимательным глазом-кругом, источая такой нужный в этом месте свет. Ты подумала про себя, что выбраться отсюда при желании может быть нереально: идеальная тюрьма, внимательный надзиратель, люди которого знают эти переулки лучше, чем архитекторы, строившие этот город.       Мысли были прерваны оживившимся Сайлусом, который молчал всю дорогу. Смотря уже вверх, на луну, и произнёс чётко, будто говорил сам с собой:       — Она бывает красной.       Ты не ответила, кажется, он этого и не ждал.       Дальше он снова замолчал, и вы прошли ещё несколько кварталов в тишине, нарушаемой только шорохом твоих шагов и его — бесшумных, почти невесомых. Ты то и дело ловила себя на мысли, что идёшь одна — настолько он сливался с этой ночью.       Особняк возник из темноты неожиданно. Огромный, казалось старинный, с коваными воротами и высокими окнами, за которыми не горел свет. Сайлус толкнул калитку, пропуская тебя вперёд, и ты вошла во двор, где пахло сухой травой, напоминало лес, откуда вы пришли.       На крыльце стояли две фигуры, застыв в одинаковых позах — руки по бокам, головы чуть наклонены, будто прислушивались к чему-то, чего ты не могла уловить. На их лицах были маски — длинные, заострённые к низу, напоминающие вороньи клювы, чёрная кожа блестела в тусклом свете, и ты не могла отвести взгляд — пугающе красиво.       Из-под масок выбивались пряди волос — короткие, чуть влажные, неестественно красные. Не огненно-рыжие, не медные — именно красные, будто их макнули в кровь и дали высохнуть, оставив тусклый, болезненный оттенок, пряди были короткими, едва прикрывали лоб, и ты заметила их не сразу — они терялись в тенях, сливались с чернотой масок, но когда свет падал под нужным углом, вспыхивали алым, напоминая о том, что под этой вороньей личиной скрывается живая плоть.       Они не здоровались, лишь смотрели в четыре глаза — два одинаковых, чужих — буравили тебя над чёрными клювами, и ты чувствовала, как по коже бегут мурашки.       Одинаковые, но не совсем. Ты не могла объяснить, чем они отличаются, но чувствовала — один стоял чуть расслабленнее, другой — напряжённее, будто готовый к прыжку. Их дыхание было синхронным, почти незаметным, и если бы ты не видела, как поднимаются их грудные клетки, могла бы подумать, что перед тобой два демона, застывших на пороге чужого дома.       Сайлус прошёл мимо них, не глядя и они расступились, пропуская его, но их взгляды остались на тебе.       — Босс, — сказали почти одновременно, но не совсем: один чуть раньше, другой позже, и от этого слова наложились друг на друга, создавая странное, двойное эхо.       — Это Люк и Киран, — Сайлус кивнул на них, не глядя, будто представлять их было не обязательным ритуалом, а просто формальностью, которую он выполнял на автомате. — Будут тебя охранят, если что-то понадобится — говори им.       Близнецы снова переглянулись, ты могла покляться что они улыбнулись под масками.       — Приятно познакомиться, мисс Охотница, — сказал тот, что слева. — Давно не видели босса таким...уставшим.       Второй толкнул его локтем, и веселый настрой первого сошёл на нет.       Сайлус пропустил это мимо ушей, прошёл в дом, и ты пошла за ним, чувствуя на себе взгляды близнецов два одинаковых, оценивающих. Вопрос откуда двое приспешников знают кто ты такая не стоял.       Внутри оказалось просторно: тёмное дерево, кожаная мебель, высокие потолки. Пахло табаком, терпким виски и чем-то ещё, чем пахнет в домах, где живут мужчины, где не ждут гостей и всё устроено больше для удобства, а не для красоты, хотя отрицать хороший вкус хозяина было бессмысленно.       Сайлус провёл тебя на второй этаж, открыл дверь в конце коридора.       — Твоя комната, — сказал он, отступая в сторону, пропуская тебя внутрь.       Большая кровать, застеленная белым бельём, стол почти посередине комнаты, черный кожаный диван рядом. Стены не выражали ничего, покрытые сероватой штукатуркой, казались незаконченными, пол из темного дуба, дорого блестел слоем лака. Сразу слева от входа была дверь, ты заглянула — просторная ванная, покрытая одинаковой мраморной плиткой, следующая — туалет.       — Чувствуй себя как дома, — добавил он, и в его голосе послышалась та самая насмешка, ненавистная с недавнего времени.       Ты обернулась, посмотрев ему в глаза.       — Камеры идут в комплекте с комнатой?       Он сухо усмехнулся, но тебе было не смешно.       —Хочешь поговорить об этом? — сказав это, он сделал шаг навстречу и протянул руку, чтобы приобнять, но ты отступила, смотря на него исподлобья. Теперь неправильный образ обрастал подробностями, казался таким далеким от твоих предположений. Сайлус изменился, или всегда был таким? Сейчас на едине об этом напоминала боль в висках и шее, засохшая кровь, слезы усталости, горькой обиды. Они снова подступали, и ты отвернулась, не предоставив хозяину дома возможности кинутся утешать гостью.       Он притащил тебя словно кошку, взяв за шкирку, унизительно растоптав остатки достоинства, не дав выбора и времени на раздумья. Уверенность, что новый работодатель пользуется твоим доверием, нарастала с каждой минутой прибывания здесь. Босс, — наверное так теперь следует называть мужчину, но ты предпочла бы просто «ублюдок». Ты не будешь работать на него, не после всего что он натворил. План побега уже назревал в твоем усталом сознании, не собираясь задерживаться, ты с особой тщательностью представляла, как войдешь в Ассоциацию, принеся брошь-пропуск, а еще лучше — голову лидера Онахайнуса.       — Могу принести оборудование для обнаружения камер. Ты проверишь сама — начал было он, наблюдая за твоей реакцией, понял, что разговор закончен и ты увлечена своими мыслями. Развернулся, стуча каблуками спокойный ритм, дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком.       Ты осталась одна. Чужая комната. Чужой дом. Чужой город. И чувство, что ты здесь не гостья, не пленница, а что-то среднее — очередная пешка Онахайнуса в глобальной игре.       Где-то хлопнула дверь, послышались голоса — близнецы о чём-то спорили, но ты не вслушивалась, подошла к окну слева от кровати, луна всё так же смотрела на город, холодная, круглая, чужая. Совсем не такая, как та, что светила над Линкольном.       Провела пальцем по стеклу, оставляя мутный след. И подумала: когда же ты в последний раз чувствовала себя как дома, был ли у тебя дом вообще, или всё, что ты называла этим словом, было просто местом, где ты ждала, когда начнётся настоящая жизнь? Она оказалась совсем не такой, как ты представляла.