Новый год в Норе

В Норе было тесно, шумно и жарко. Гермиона сидела в углу гостиной с бокалом сливочного пива и наблюдала. Молли Уизли металась между кухней и гостиной, разнося тарелки с пирогами и периодически промокая глаза фартуком. Артур громко рассказывал какую-то историю про магловские ёлочные гирлянды, размахивая руками так, что чудом не задел свисающие с потолка омелы. Билл и Флёр танцевали под тихую музыку, Чарли спорил с Перси о политике Министерства, Джордж сидел рядом с Анджелиной и улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Джинни с Гарри устроились на подоконнике и о чем-то шептались. А Рон... Рон уже в третьей тарелке и делал вид, что не замечает, как на него смотрит Гермиона. Но Гермиона смотрела не на Рона. Фред стоял у окна в противоположном конце комнаты. Он что-то рассказывал — видимо, смешное, судя по тому, как смеялась стоящая рядом с ним девушка, кажется, подруга Флёр. Фред жестикулировал, улыбался, даже запрокидывал голову в привычном смехе. Но глаза... Гермиона видела эту пустоту. Она сама каждое утро смотрела в зеркало и видела то же самое. Глаза, которые видели слишком много. Которые знают, как пахнет смерть и как кричат раненые. Фред рассмеялся особенно громко, и Гермиона вздрогнула. Слишком громко. Слишком наигранно. Так смеются, когда хотят убедить всех вокруг, что с ними всё в порядке. Она отвела взгляд и уставилась в свой бокал. — Гермиона, дорогая, съешь ещё пирога! Ты совсем ничего не ешь! Молли уже стояла рядом с тарелкой, полной еды, и смотрела на неё с такой материнской заботой, что отказаться было невозможно. — Спасибо, миссис Уизли, — улыбнулась Гермиона, принимая тарелку. — Сколько раз говорить — просто Молли! — всплеснула руками женщина и умчалась дальше. Гермиона отщипнула кусочек пирога, но есть не хотелось. В животе свернулся холодный комок, который никак не желал таять даже в этом море семейного тепла. Через час гости начали расходиться. Подруга Флёр улетела на метле, соседи расползлись по норам, и Нора постепенно наполнялась той особенной тишиной, которая бывает только после больших праздников — уставшая, но уютная. Гермиона вызвалась помочь Молли с посудой. Она механически протирала тарелки, слушая, как наверху Джинни и Гарри спорят, кому достанется раскладушка, а в гостиной Артур тихо напевает рождественские гимны. — Я сама тут закончу, дорогая, — Молли мягко забрала у неё полотенце. — Иди отдохни. Ты сегодня весь день на ногах. Гермиона благодарно кивнула и вышла в коридор. Ноги сами понесли её на кухню, зачем-то. Или не на кухню. Она остановилась на пороге. Фред стоял у окна. Того самого окна, что выходило в тёмный зимний сад. Он прислонился плечом к косяку и смотрел в темноту, где кружились редкие снежинки. Руки он засунул в карманы, плечи были напряжены. Он не слышал, как она подошла. Или не хотел оборачиваться. Гермиона замерла, раздираемая желанием подойти и страхом нарушить этот момент. Она уже хотела тихо уйти, когда Фред заговорил, не поворачивая головы: — Я иногда думаю, что мог бы не проснуться. Голос у него был тихий, без привычных насмешливых ноток. Просто голос уставшего человека. Гермиона шагнула в кухню. — Фред... Он обернулся. И в полумраке кухни, освещённой только магическими светлячками над столом, она увидела его лицо без маски. Уставшее. Бледное. С тёмными кругами под глазами, которые он так старательно прятал за улыбками весь день. — И тогда всего этого не было бы, — продолжил он, обводя рукой пространство. — Шума, мамы, пирогов... тебя. Последнее слово повисло в воздухе. Гермиона медленно подошла ближе. Остановилась в шаге от него. Протянула руку и коснулась его плеча. Сквозь ткань рубашки она чувствовала, какое оно твёрдое, напряжённое. — Фред, — повторила она тихо. Он смотрел на неё. В его глазах плескалось что-то такое, от чего у Гермионы сжималось сердце. Тоска. Боль. И надежда, которая борется со страхом. — Можно я тебя обниму? — спросил он вдруг. Голос дрогнул. — Просто обниму. Мне кажется... мне кажется, если я кого-то коснусь, я поверю, что я живой. Гермиона не ответила. Она просто шагнула вперёд и обняла его первая. Она прижалась щекой к его груди и почувствовала, как сильно бьётся его сердце — слишком быстро, слишком неровно. Её руки сомкнулись у него на спине, и она ощутила, как он вздрогнул. Секунда. Две. Три. А потом его руки обхватили её с такой силой, будто она была единственным якорем в штормовом море. Фред уткнулся лицом в её волосы и шумно выдохнул. Она чувствовала, как он дрожит — мелко, почти незаметно, но она чувствовала. — Тише, — прошептала она, гладя его по спине. — Я здесь. Я рядом. Они стояли так долго. Минуту. Пять. Десять. Светлячки над столом тихо потрескивали, снег за окном кружился в своём бесконечном танце, а где-то в доме смеялись и спорили, но здесь, на маленькой кухне, было только двое. Фред медленно отстранился, но не отпустил. Его руки легли ей на талию, её — на его плечи. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах больше не было пустоты. Теперь там была она — её отражение. — Гермиона, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, сколько раз я думал о тебе. Там. Когда лежал и не знал, увижу ли ещё этот чёртов дом. У неё защипало в глазах. — Я тоже, — призналась она шёпотом. — Я думала о тебе. О том, что не сказала... не успела сказать. — О чём? — спросил он хрипло. Гермиона подняла руку и коснулась его щеки. Провела пальцами по веснушкам, по скуле, остановилась у уголка губ. — О том, что ты мне нравишься, Фред Уизли. Очень давно. И я боялась себе в этом признаться, потому что думала, что ты никогда не посмотришь на меня всерьёз. Он закрыл глаза и прижался щекой к её ладони. — Глупая, — прошептал он. — Самая умная ведьма своего возраста, а такая глупая. Я смотрел на тебя с четвёртого курса. Просто ты никогда не замечала. — Ты надо мной смеялся, — выдохнула она сквозь смех, в котором звенели слёзы. — Я делал вид, что смеюсь. Потому что боялся, что если ты узнаешь правду, ты сбежишь. Или проклянёшь. Она улыбнулась, и слеза всё-таки скатилась по щеке. Фред осторожно, кончиками пальцев, стёр эту слезу. Провёл большим пальцем по её скуле, задержался на подбородке. — Гермиона Грейнджер, — сказал он тихо. — Можно я тебя поцелую? Просто поцелую. Потому что если я этого не сделаю прямо сейчас, я, кажется, сойду с ума. Вместо ответа она привстала на цыпочки и коснулась его губ своими. Поцелуй был мягким. Нежным. Почти робким — для Фреда, который никогда ничего не делал робко. Он целовал её так, будто она была самым хрупким сокровищем, которое можно разбить одним неосторожным движением. Гермиона обвила руками его шею, притягивая ближе. Фред выдохнул в её губы что-то неразборчивое и углубил поцелуй. Вкус мяты и сливочного пива. Тепло его ладоней на её спине. Стук его сердца под её пальцами. — Я люблю тебя, — выдохнула она между поцелуями. — Я так долго хотела тебе это сказать. Фред замер. Отстранился на сантиметр, заглянул в глаза. — Повтори. — Я люблю тебя, Фред Уизли. Он улыбнулся. Впервые за весь вечер — настоящей, живой улыбкой, от которой у неё подкосились колени. — А я тебя, Грейнджер. Ещё с тех пор, как ты врезала Малфою на третьем курсе. Помнишь? Она рассмеялась сквозь слёзы. — Ты поэтому мне тогда шоколадку подложил в сумку? — Ага. А ты даже не заметила. — Заметила. Просто думала, что это Добби. Фред засмеялся — громко, искренне, так, что эхо разнеслось по кухне. — Боже, я люблю тебя. Даже смешно. Они стояли, обнявшись, и смотрели в окно на снег. За спиной послышались шаги. — Фред? Гермиона? Вы тут? Голос Рона. Оба замерли. Фред быстро приложил палец к губам и улыбнулся заговорщически. Гермиона закусила губу, чтобы не рассмеяться. — Наверное, показалось, — пробормотал Рон и потопал обратно. Когда шаги стихли, Фред повернулся к ней. — Мы им расскажем? — Не сегодня, — ответила Гермиона, прижимаясь к нему. — Сегодня пусть это будет только наше. Фред поцеловал её в макушку. — Договорились. Сегодня — только наше. Снег за окном кружился всё сильнее, а они стояли на кухне и смотрели, как старый год уходит, унося с собой войну, боль и одиночество. А новый год обещал что-то другое. Что-то, что начиналось прямо сейчас, на этой маленькой кухне, в тесных объятиях и с общим дыханием на двоих. Где-то в гостиной часы пробили полночь. — С Новым годом, Фред. — С Новым годом, Гермиона. Моя Гермиона. Она улыбнулась и поцеловала его снова.