Тот самый лепесток.

      Весна в Сеуле в этом году выдалась на редкость щедрой. Воздух, ещё утром пряный от прохлады, к полудню прогревался солнцем, становясь тягучим и сладким, как персиковый нектар. Цветение сакур достигло своего пика — тяжёлые бело-розовые облака клонили ветви к земле, осыпая тротуары конфетти из нежных лепестков. Джимин любила эту пору. Но ненавидела тем особенным, сладким чувством, когда сердце заходится в бешеном ритме от одного лишь дуновения ветра, потому что этот ветер может донести до неё чей-то запах. Сегодня они с подругами устроили традиционный «пикник под сакурой» в парке. Девушки расстелили плед, разложили кимбап и токпокки, но Джимин сидела, поджав под себя ноги, и нервно теребила кружевной край своего белого платья в мелкий голубой цветочек. Платье было новым, лёгким, с открытыми плечами, и она надела его только ради одного человека. Точнее, она надела его сегодня, потому что её лучшая подруга путём шантажа вытащила её «подышать воздухом», прекрасно зная, что Минджон с компанией тоже планируют вылазку в этот парк. — Хватит выкручивать себе пальцы, — Хеин пихнула её локтем, протягивая стаканчик с лимонадом. — Она сидит вон под тем деревом. В розовом свитере. Я проверила. Джимин вспыхнула, чувствуя, как жар заливает щёки. — Я не смотрю. Она врала. Она смотрела. Она смотрела на Минджон каждый раз, когда думала, что та не видит. И каждый раз их взгляды встречались. Это началось ещё зимой, в шумной суете университетского кафе. Минджон, с идеально уложенными волосами и в объёмном бежевом пальто, пролила американо на учебник Джимин. Она ужасно смутилась, её щёки покраснели так же сильно, как у Джимин, и она быстро, заикаясь, извинилась, купила новый кофе и учебник, но с тех пор Джимин не могла выкинуть её из головы. Минджон была высокой, чуть неуклюжей в своей элегантности, с глубокими глазами цвета тёмного шоколада, которые всегда смотрели с какой-то пугающей серьёзностью. С тех пор прошло три месяца. Три месяца случайных пересечений в библиотеке, в столовой, на автобусной остановке. Три месяца взглядов, которые длились на секунду дольше, чем позволяли приличия. Три месяца немого диалога, полного напряжения. И сейчас, в этом парке, разделённые всего тридцатью метрами весеннего разнотравья, они снова встретились глазами. Минджон сидела вполоборота. Её тёмные волосы были собраны в небрежный, но красивый пучок, из которого выбивались несколько прядей, падая на лоб. На ней был тот самый объёмный свитер нежно-розового цвета, который делал её похожей на зефирку, и светлые джинсы. Она держала в руках книгу, но не читала. Она смотрела на Джимин. Ветер качнул ветку сакуры над головой Джимин, и несколько лепестков, кружась в медленном вальсе, упали ей на волосы и оголённые плечи. Джимин замерла, не в силах отвести взгляд. Она видела, как Минджон чуть приоткрыла губы, как её рука, лежащая на колене, дрогнула, словно она хотела встать и подойти. Между ними, сквозь шум голосов и смех подруг, пролегла невидимая, вибрирующая струна. Джимин чувствовала этот звук физически — низкое, сладкое гудение где-то в груди. — Ну иди же, — зашептала Хеин ей на ухо, подбадривая. — Встань и подойди. Скажи «привет». Спроси, как дела. Просто улыбнись. Но Джимин не могла пошевелиться. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, заглушало птиц. Что она скажет? «Привет, я та девушка, чей учебник ты залила кофе, и с тех пор я думаю о тебе каждую ночь»? Это было безумие. Её бросило в жар от одной только мысли об этом. Она опустила взгляд первой, сделав вид, что поправляет складку на платье. Ей казалось, что всё её тело пульсирует в такт сердцу. Она чувствовала на себе взгляд Минджон как физическое прикосновение — тёплое, ласковое, от которого хотелось одновременно сжаться в комочек и расправить плечи. — Она смотрит, — выдохнула Минджи, пихая ту в бок. — На ней такое красивое платье... Минджон, ты краснеешь. Просто встань и принеси ей тот дурацкий кофе. Извинись ещё раз. Просто начни разговор! Минджон закусила губу. На вкус её помада отдавала вишней, а в голове была абсолютная пустота, заполненная лишь образом Джимин. Белое платье, открытые плечи, на которые так и хочется укутать своим шарфом, потому что ветер, хоть и тёплый, кажется ей сейчас опасным. Волосы Джимин цвета тёмного шоколада переливались на солнце, а на ресницах плясали солнечные зайчики. Минджон снова подняла глаза. Джимин уже смотрела на неё. Их взгляды встретились, и мир вокруг словно потерял резкость. Исчезли подруги, исчез смех, остался только мягкий свет, розовые лепестки и двое людей, застывших в гравитационном поле друг друга. Джимин улыбнулась. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Робко, виновато, словно извиняясь за то, что посмела смотреть. Минджон почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а затем пустилось в галоп. Эта улыбка предназначалась ей. Только ей. В порыве смелости Минджон слегка наклонила голову набок, вопросительно приподнимая бровь. Этот жест говорил: «Ты здесь? Ты видишь меня?». Джимин, словно прочитав вопрос, чуть заметно кивнула. Да. Я вижу. Я всегда тебя вижу. Напряжение между ними стало осязаемым. Воздух вокруг них, казалось, сгустился, став плотным и электрическим. Джимин ощущала, как мурашки бегут по рукам, не от холода — от сладкого, томительного предвкушения. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечность. Этот безмолвный разговор, полный нежности, которую они обе боялись облечь в слова. — Джимин! — голос Хеин разорвал хрустальную тишину. — Ты прослушала. Я говорю, может, сходим за пончиками? Мгновение было разрушено. Джимин моргнула и резко отвернулась к подруге, чувствуя, как горят щёки. Минджон, наблюдая за этим, вздохнула. Ей показалось, что солнце спряталось за облако, хотя небо оставалось по-прежнему ясным. Минджи, сидящая рядом, закатила глаза: — Боже, вы как два застенчивых котёнка. Иди к ней. Сейчас же. — Я не могу, — прошептала Минджон, комкая в руках страницу книги. — А вдруг я ей не нравлюсь? Вдруг я всё придумала? Она снова украдкой взглянула на Джимин. Та поправляла волосы, и этот жест показался Минджон самым грациозным, что она видела в жизни. Прошёл ещё час. Подруги, поняв бесполезность попыток, оставили их в покое и болтали о своём. Джимин и Минджон продолжали играть в свою молчаливую игру. Джимин встала, чтобы отойти к фонтану, и Минджон поймала себя на том, что следит за каждым её шагом. Как платье колышется вокруг стройных щиколоток, как она подставляет лицо солнцу, закрывая глаза. Минджон до боли сжала книгу. Какая же она красивая. Боже, какая же она красивая. Когда Джимин возвращалась обратно, их тропинки пересеклись. В прямом смысле. Дорожка в парке была узкой, и они оказались лицом к лицу. Сердце Джимин ухнуло вниз, а затем взлетело к самому горлу. Минджон была так близко. Она пахла не парфюмом, а чем-то родным: чистым хлопком, свежим воздухом и, кажется, клубникой. Джимин вдохнула этот запах и поняла, что запомнит его навсегда. Они замерли. Между ними было не больше полуметра. Джимин смотрела на родинку под глазом Минджон, на то, как дрожат её ресницы. Минджон смотрела на губы Джимин, прикушенные от волнения. — Извини, — выдохнула Минджон первой, и её голос прозвучал как музыка, мягкая и низкая. — Ничего, — еле слышно ответила Джимин, глядя в её глаза. Вблизи они оказались ещё глубже, ещё теплее. В них было столько невысказанного, что у Джимин закружилась голова. Ей казалось, что они говорят друг с другом целую вечность. «Я здесь. Я так долго ждала. Ты видишь?». И Минджон отвечала ей тем же взглядом: «Вижу. Я тоже ждала. Я боюсь». Ветер снова качнул ветки, и на них двоих обрушился лепестковый дождь. Бело-розовое конфетти засыпало волосы Минджон, упало на плечи Джимин. Минджон, не думая, протянула руку и осторожно сняла лепесток с волос Джимин. Её пальцы на долю секунды коснулись тёплой пряди. Джимин перестала дышать. Это прикосновение обожгло её, разливая по венам жидкое пламя. Она смотрела на руку Минджон, которая всё ещё была рядом, и боролась с диким желанием переплести свои пальцы с её. — Лепесток, — прошептала Минджон, показывая ей маленький розовый кусочек весны. Она улыбнулась — открыто, немного смущённо, и от этой улыбки у Джимин подкосились колени. — Спасибо, — ответила Джимин, и в этом слове было всё: благодарность за лепесток, за взгляд, за то, что Минджон вообще есть. Они стояли так, в кружащихся лепестках, и каждая чувствовала, что ещё немного — и это напряжение, эта сладкая истома, разорвёт их изнутри. Каждая хотела шагнуть вперёд. Каждая хотела заговорить. Но слова застревали в горле, превращаясь в немой, полный обожания взгляд. — Минджон-а, мы уходим! — крик Минджи прозвучал как гром среди ясного неба. Джимин вздрогнула, отступая на шаг. Минджон опустила руку, в которой всё ещё сжимала лепесток. — Мне пора, — тихо сказала Минджон. Её взгляд метался по лицу Джимин, словно пытался запечатлеть его навечно. — Да, я понимаю, — кивнула Джимин, чувствуя, как сердце наполняется горечью расставания, хотя они даже не были вместе. Минджон сделала шаг в сторону, но потом остановилась. Обернулась. Её глаза блестели. — Увидимся? — спросила она, и в этом вопросе была такая робкая надежда, что Джимин готова была расплакаться от умиления. — Обязательно, — выдохнула Джимин, и её улыбка осветила всё вокруг ярче весеннего солнца. Минджон уходила по тропинке, то и дело оборачиваясь. Джимин стояла под сакурой, провожая её взглядом. Лепестки всё падали и падали, засыпая землю между ними. Подруги с обеих сторон смотрели на это с умилением и досадой. — Они только что сожгли друг друга глазами, но так и не обменялись номером, — простонала Хеин. А Джимин не слышала её. Она всё ещё чувствовала на своих волосах прикосновение пальцев Минджон. Она всё ещё тонула в её глазах. Весна пела у неё в крови, и это было самое сладкое, самое мучительное и самое прекрасное чувство в её жизни. Она знала, что завтра они снова встретятся взглядами в университете, и снова будет это сладкое напряжение, снова будут немые диалоги. Но теперь у неё было кое-что большее — лепесток сакуры, упавший с её волос, который Минджон держала в руке. И Джимин почему-то была уверена, что Минджон его не выбросила. Их игра в молчанку продолжилась и на следующий день, и через неделю, и через две. Весна набирала обороты, сакура осыпалась, уступая место свежей, изумрудной зелени, а они всё так же существовали в параллельных вселенных, разделённых несколькими метрами и собственной нерешительностью. А затем июнь встретил Сеул внезапной жарой. Воздух дрожал над раскалённым асфальтом, и даже по утрам было душно. Джимин ненавидела это время года за липкость и необходимость постоянно прятаться в тени, но сейчас она была готова благословлять солнце каждый день. Потому что Минджон носила лёгкие платья. Она впервые увидела её в таком образе в начале июня, у входа в библиотеку. Минджон выходила, придерживая стеклянную дверь, и на ней было невесомое платье цвета лаванды, на тонких бретельках, открывающее загорелые плечи и ключицы. Волосы были распущены и лёгкими волнами спадали на спину. Джимин, стоявшая с книгой у автомата с кофе, забыла, зачем пришла. Их взгляды встретились. Минджон на секунду замерла, узнавая её, и на её губах расцвела та самая робкая, виноватая улыбка, от которой у Джимин каждый раз подкашивались колени. Кивок. Короткий, едва заметный. Джимин кивнула в ответ. И Минджон пошла дальше, цокая каблучками босоножек по мраморному полу, а Джимин так и стояла, провожая её взглядом, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты даже кофе не взяла, — вздохнула Хеин, появляясь из-за стеллажа. — Ты стояла и смотрела, как она уходит, целую минуту. У тебя рот был приоткрыт. — Она была в платье, — выдохнула Джимин, прижимая руки к пылающим щекам. — Такая красивая. Я не могу. — Ты не можешь уже четвёртый месяц, — резонно заметила Хеин. — Минджон, кстати, сегодня вон то же самое платье обсуждала с Минджи у входа в столовую. Я случайно услышала. Она говорила, что купила его специально, что хотела, чтобы его кто-то увидел. И покраснела. Джимин показалось, что сердце остановилось, а потом провалилось куда-то в пятки. — Кто? Кто тот человек? — выпалила она, чувствуя укол ревности. Хеин посмотрела на неё с укоризной. — Джимин. Ты серьёзно? Ты единственная, на кого она смотрит в этом чёртовом университете. Ты единственная, от чьего взгляда она краснеет. Конечно, она купила его для тебя. Это знание было одновременно окрыляющим и мучительным. Она купила платье, чтобы понравиться Джимин. А Джимин даже не смогла подойти и сказать ей об этом. Всю ночь она ворочалась, глядя в потолок, и прокручивала в голове сценарии разговоров. «Привет, мне очень идёт твоё платье. То есть, тебе очень идёт твоё платье. Оно прекрасно. Ты прекрасна». Она зарывалась лицом в подушку и тихо поскуливала от собственной никчёмности. Минджон тем временем жила в собственном аду нежности. Она знала, что Джимин смотрит на неё. Она чувствовала этот взгляд кожей, даже когда стояла спиной. И каждый раз, оборачиваясь, встречала подтверждение — огромные, тёплые глаза, которые смотрели на неё так, будто она была чем-то удивительным и хрупким.

***

Ежегодный благотворительный концерт на открытой площадке университета. Вечер, гирлянды, музыка и море людей. Джимин пришла с Хеин, одетая в лёгкий комбинезон небесно-голубого цвета, а волосы заплела в две небрежные косы. Она чувствовала себя почти красивой, но, увидев Минджон, снова потеряла дар речи. Минджон была в белых брюках и шёлковой блузе с объёмными рукавами цвета слоновой кости. На шее — тонкая серебряная цепочка с маленькой жемчужиной. Она стояла у столика с лимонадом, и огоньки гирлянд отражались в её глазах, делая их похожими на звёзды. Джимин не заметила, как ноги понесли её ближе. Она просто двигалась сквозь толпу, не в силах оторвать взгляд. Минджон, словно почувствовав это, подняла голову и встретилась с ней глазами. И снова этот ток. Сладкий, обжигающий, заставляющий забыть обо всём на свете. Концерт начался. Гремела музыка, подпевали студенты, а они стояли в разных концах поляны, но будто бы в отдельном пузыре, где не существовало никого, кроме них. Каждые несколько секунд их взгляды находили друг друга в толпе. Задерживались на мгновение, говорили всё, и снова отворачивались, чтобы через минуту повторить всё заново. Джимин чувствовала, как горят её щёки. Каждое пересечение взглядов отдавалось сладкой болью где-то в груди. Она видела, как Минджон поправляет волосы, как кусает губы, как улыбается своим мыслям. И это зрелище было прекраснее любого выступления на сцене. Когда концерт закончился и толпа начала редеть, Джимин потеряла Минджон из виду. Сердце тревожно ёкнуло. Она заметалась глазами по поляне, чувствуя, как паника подступает к горлу. Куда она ушла? Неужели ушла, не попрощавшись своим взглядом? — Джимин. Этот голос. Тихий, чуть хрипловатый, раздался за спиной, заставляя всё тело покрыться мурашками. Она обернулась. Минджон стояла в тени большого дуба, в двух шагах от неё. Огоньки гирлянд не доставали сюда, и они были освещены лишь мягким светом луны. Её глаза в полумраке казались бездонными. — Ты... — начала Джимин и осеклась. Голос не слушался. — Я искала тебя, — выдохнула Минджон. Её пальцы теребили край блузы. — Хотела... убедиться, что ты хорошо проводишь время. Сердце Джимин пропустило удар. Она искала её. Она искала её специально. — Да, — выдохнула Джимин, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — Спасибо. Ты... ты тоже? Минджон кивнула. Они стояли друг напротив друга, и тишина между ними звенела громче, чем только что отгремевшая музыка. Где-то вдалеке смеялись студенты, играла тихая музыка, а здесь, под дубом, было их пространство. Только их. — Мне понравилось, — тихо сказала Минджон, глядя на Джимин с такой нежностью, что та забыла, как дышать. — Весь вечер. Мне понравился весь вечер. Она говорила о концерте, но смотрела при этом только на Джимин. — Мне тоже, — ответила Джимин, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от переполняющих эмоций. — Весь вечер. С того момента, как... Она не договорила. «Как увидела тебя» — застряло в горле. Минджон, кажется, поняла. Она улыбнулась, и эта улыбка была такой тёплой, такой родной, что Джимин захотелось шагнуть вперёд и обнять её. — Мне пора, — прошептала Минджон, но не сдвинулась с места. Её глаза молили: «Скажи, чтобы я осталась. Сделай хоть что-нибудь». — Да, — только и смогла выдавить Джимин. — Будь осторожна в темноте. Минджон кивнула, помедлила ещё секунду, а затем развернулась и пошла. Через несколько шагов она обернулась. — Джимин? — Да? — Спасибо. За то, что смотрела. И она исчезла в темноте, оставив Джимин стоять под дубом с бешено колотящимся сердцем и осознанием того, что Минджон всё знала. Она знала про взгляды. И она благодарила за них. Хеин трясла Джимин за плечи, требуя рассказать, что произошло, но Джимин могла только шептать: — Она сказала спасибо. За то, что я смотрела на неё. Она всё знает. — И что ты ответила? — допытывалась Хеин. — Ничего. Я ничего не ответила. Я сказала «будь осторожна в темноте». Хеин закрыла лицо руками. Минджи в это же время трясла Минджон: — Ты сказала ей? Призналась? — Я сказала «спасибо за то, что смотрела», — выдохнула Минджон, прижимая ладони к пылающим щекам. — А она сказала «будь осторожна в темноте». — Господи, вы две просто созданы друг для друга, — простонала Минджи. — Самые безнадёжные влюблённые этого университета. Их игра продолжалась. Теперь, помимо взглядов, у них были слова. Короткие, робкие фразы, сказанные при случайных встречах. «Привет», «как дела?», «хорошо выглядишь сегодня». Последнее сказала Минджон, когда они столкнулись в очереди в столовой, и Джимин чуть не выронила поднос. Она покраснела до корней волос и прошептала в ответ: «Ты тоже». И потом целый день ходила сама не своя, вспоминая тон, каким это было сказано — мягко, с придыханием, будто Минджон признавалась в любви. Июньское солнце палило нещадно, но оно не могло сравниться с жаром, который вспыхивал между ними при каждой встрече. Они боялись. Боялись разрушить это хрупкое равновесие, боялись, что слова окажутся лишними, что реальность не сравнится с тем прекрасным миром, который они построили из взглядов и полуулыбок. Каждая из них засыпала с мыслью о другой. Джимин представляла, как Минджон гладит её по щеке, как заправляет прядь волос за ухо. Минджон засыпала, сжимая в руке засушенный лепесток сакуры с того самого дня в парке, и мечтала о том, что однажды наберётся смелости подойти и сказать простое, короткое, самое важное слово. Но время шло, весна давно кончилась, наступил знойный июль, а они всё ещё стояли на пороге, боясь перешагнуть черту, за которой их ждало или бесконечное счастье, или полное крушение надежд. И этот страх был сильнее любого июньского зноя. Начался июль. Он ворвался в Сеул с неожиданной яростью. Воздух стал тяжёлым и влажным, небо целыми днями хмурилось, собираясь пролиться дождём, но никак не решалось, создавая невыносимую духоту. Джимин казалось, что это природа подшучивает над ними — застывшее напряжение, которое ищет выхода и не находит. В университете началась летняя сессия, и коридоры опустели. Тишина звенела в ушах, и в этой тишине каждое случайное столкновение с Минджон отдавалось эхом в груди. Они встречались теперь чаще. Библиотека, пустые аудитории, тенистые аллеи парка. Без шумных компаний подруг, без спасительного фона из чужих голосов. Только они и это сводящее с ума молчание. Джимин готовилась к экзамену по литературе в самом дальнем углу библиотеки, за высокими стеллажами, где её никто не мог найти. Она уткнулась в учебник, но мысли витали далеко — она думала о том, что сегодня ещё не видела Минджон, и это наполняло день какой-то пустотой. Шорох страниц за соседним стеллажом заставил её поднять голову. Сердце ёкнуло в предвкушении, но она заставила себя снова уткнуться в книгу. Не может быть. Мало ли кто шуршит. А потом она увидела край белой юбки, мелькнувший в проходе между стеллажами. Увидела тонкие пальцы, которые поправляли книги на полке. Увидела знакомый профиль. Минджон замерла, когда поняла, что здесь кто-то есть. Их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё: удивление, радость, испуг и это вечное, сладкое, никуда не девшееся напряжение. — Привет, — выдохнула Минджон, и её голос в тишине библиотеки прозвучал как музыка. — Привет, — ответила Джимин, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечётку. Минджон переступила с ноги на ногу, явно раздумывая, уйти или остаться. Джимин затаила дыхание, молясь всем богам, чтобы она осталась. — Можно? — спросила Минджон, указывая на свободный стул напротив. Джимин кивнула быстрее, чем следовало, и тут же смутилась своей поспешности. Минджон села. Она была в лёгкой белой юбке и тонком голубом свитере, несмотря на жару — в библиотеке работали кондиционеры, и было прохладно. Её волосы были собраны в небрежный пучок, несколько выбившихся прядей падали на лоб и шею. Она пахла чем-то свежим, цитрусовым, и этот запах смешивался с запахом старых книг, создавая совершенно пьянящий коктейль. Джимин смотрела в учебник, но не видела ни строчки. Краем глаза она следила за тем, как Минджон перелистывает страницы, как покусывает кончик ручки, как хмурит брови над сложным текстом. Иногда их взгляды пересекались, и тогда обе краснели и поспешно отводили глаза. Прошёл час. Другой. Тишина между ними была не пустой — она была наполненной, плотной, как июльский воздух перед грозой. В этой тишине Джимин слышала дыхание Минджон, слышала, как та иногда вздыхает, и чувствовала каждое её движение. Когда Минджон потянулась за очередной книгой, их руки случайно соприкоснулись на полке. Лёгкое, мимолётное касание, от которого у Джимин потемнело в глазах. Кожа Минджон была тёплой и мягкой, и даже через секунду после того, как руки разъединились, Джимин всё ещё чувствовала это прикосновение. — Прости, — прошептала Минджон, глядя на неё огромными глазами. — Всё хорошо, — ответила Джимин, и её голос дрогнул. Они снова уткнулись в книги, но атмосфера стала ещё более напряжённой. Между ними буквально искрило. Джимин казалось, что она слышит это потрескивание, чувствует его кожей. Под конец дня разразилась гроза. Та самая, что собиралась неделями. Джимин задержалась в библиотеке допоздна, готовясь к завтрашнему экзамену, и когда вышла на крыльцо, лило как из ведра. Гром гремел так, что дрожали стёкла, а молнии разрезали небо на части. Она стояла под козырьком, понимая, что бежать под таким дождём бесполезно — промокнешь за секунду. Вода ручьями стекала с крыши, разбивалась об асфальт, и в воздухе пахло озоном и мокрой листвой. — Джимин. Этот голос заставил её обернуться. Минджон стояла в дверях библиотеки, прижимая к груди сумку. Её глаза были встревоженными. — Ты тоже не можешь уйти? — спросила она, подходя ближе. — Дождь слишком сильный, — кивнула Джимин, чувствуя, как от близости Минджон сердце начинает биться быстрее. Они стояли рядом, наблюдая за стеной дождя. Вспышка молнии осветила небо, и почти сразу же грянул гром — так сильно, что Джимин вздрогнула и инстинктивно прижалась к Минджон. На секунду. На долю секунды. Но этого хватило, чтобы почувствовать тепло её тела, её запах, смешанный с запахом дождя. — Прости, — выдохнула Джимин, отстраняясь, щёки горели огнём. — Всё хорошо, — тихо ответила Минджон. — Я тоже боюсь грозы. Она не отстранилась. Она стояла так близко, что Джимин чувствовала тепло, исходящее от неё. Дождь шумел, создавая вокруг них звуковой кокон, отгораживая от всего мира. — Я провожу тебя до остановки, когда дождь немного стихнет, — сказала Минджон. — У меня есть зонт. — У тебя есть зонт? — удивилась Джимин. — А почему ты не ушла? Минджон посмотрела на неё. В её взгляде было что-то такое, от чего у Джимин перехватило дыхание. — Я увидела, что ты стоишь здесь, — тихо сказала она. — И не смогла уйти. Джимин показалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Она смотрела в глаза Минджон, тёмные, глубокие, наполненные светом от вспышек молний, и тонула в них. — Минджон... — выдохнула она. — Я знаю, — перебила её Минджон. — Ты не говори. Я всё знаю. Я тоже. Они стояли под шум дождя, и слова были не нужны. Всё уже было сказано. В этих взглядах, в этой близости, в том, как Минджон смотрела на неё, будто она была самым дорогим человеком на земле. Дождь стихал медленно, нехотя. Когда он превратился в мелкую морось, Минджон раскрыла большой чёрный зонт и приглашающе посмотрела на Джимин. — Идём? Джимин кивнула и шагнула под зонт. Они шли по мокрому тротуару, усыпанному лепестками цветов, сбитыми дождём, и их плечи касались друг друга при каждом шаге. Джимин чувствовала, как рука Минджон, держащая зонт, иногда задевает её плечо. Она чувствовала её дыхание, её тепло, её присутствие. Минджон проводила её до самой остановки, хотя их маршруты не совпадали. Когда подошёл автобус, они остановились, глядя друг на друга. — Спасибо, — сказала Джимин. — За то, что не ушла. — Спасибо, что была там, — ответила Минджон. Джимин шагнула в автобус, обернулась. Минджон стояла под дождём, держа зонт над головой, и смотрела на неё. И в этом взгляде было столько нежности, столько тепла, что Джимин захотелось выбежать обратно, подойти и наконец-то сделать то, о чём она мечтала все эти месяцы. Но автобус тронулся, и Минджон осталась на остановке, превращаясь в маленькую точку в окне заднего вида. В ту ночь Джимин не могла уснуть. Она лежала в постели, слушая затихающий дождь, и прокручивала в голове каждое мгновение этого вечера. Касание рук на полке. Её испуганный взгляд. Тепло её тела, когда они стояли под зонтом. И эти слова: «Я увидела, что ты стоишь здесь. И не смогла уйти». Минджон тоже не спала. Она сидела у окна, глядя на мокрый город, и сжимала в руке тот самый засушенный лепесток. Сегодня она была так близко. Ещё немного — и она бы взяла Джимин за руку. Ещё немного — и она бы сказала всё. Но страх снова оказался сильнее. Утром они встретились в университетском дворе. Обе с кругами под глазами, обе взволнованные. И когда их взгляды встретились, Джимин улыбнулась. Робко, смущённо, но тепло. Минджон улыбнулась в ответ.

***

— Вы разговаривали под дождём два часа! — восклицала Хеин. — Два часа! И что? Что ты ей сказала? — Она сказала, что не смогла уйти, потому что увидела меня, — мечтательно отвечала Джимин. — И всё? И ты не поцеловала её? — Хеин! — Минджи, мы стояли под одним зонтом! — жаловалась Минджон. — Я чувствовала её плечо. Она пахнет так вкусно... ванилью и чем-то цветочным. — И ты не взяла её за руку? — Я не могла! — Вы издеваетесь надо мной? — Минджи заламывала руки. — Надо мной и Хеин? Мы уже который месяц смотрим на это, и у меня нервный тик! Но обе не слышали их. Они жили в своём мире, в мире взглядов и полунамёков, в мире, где каждое случайное прикосновение становилось событием, а каждая улыбка — подарком. И этот мир был слишком хрупким, чтобы разрушать его словами. Пока что. Июль перевалил за середину. Экзамены закончились, наступили каникулы. Университет опустел, и встречи стали реже. Но теперь, когда они не виделись днями, тоска становилась физической. Джимин ловила себя на том, что смотрит в телефон, надеясь на сообщение от номера, которого у неё даже не было. Минджон просыпалась и первым делом думала: «Увижу ли я её сегодня?».

***

— Я больше не могу, — заявила Хеин, сжимая в руках чашку американо так, будто это была голова Минджон. — Вчера она позвонила мне в три ночи. Три ночи, Минджи! И знаешь, что сказала? «Онни, как ты думаешь, если я куплю абонемент в тот книжный, куда она ходит по вторникам, это не будет слишком навязчиво?». Минджи застонала, утыкаясь лбом в столик. — Моя вчера полдня выбирала, какой лимонад купить, потому что Джимин в прошлый раз пила лимонный, но вдруг она на самом деле любит клубничный, и если Минджон купит лимонный, а Джимин захочет клубничный, то они не совпадут во вкусах и никогда не будут счастливы. Я цитирую дословно. Они помолчали, проникаясь глубиной чужого горя. — Надо что-то делать. Если мы не вмешаемся, они умрут старыми девами, так и не сказав друг другу ни слова, кроме «привет» и «как дела». Мы будем приносить им цветы на могилы и рыдать: «Они так и не поцеловались». — Что ты предлагаешь? — Минджи подняла голову. — Свидание. Настоящее свидание. Но вслепую! Без вариантов сбежать. — Они не придут. Они же боятся друг друга. — На то оно и слепое, Минджи, — Хеин задумалась, прикусывая губу. — Каждую нарядим как на последний вечер! Чтобы они точно сошли с ума друг от друга.

***

— Новое кафе на крыше, — щебетала Хеин, размахивая телефоном с фотографиями. — Смотри, какой вид! А здесь живая музыка по вечерам, саксофон играет джаз, представляешь? А здесь подают десерты, от которых умереть не встать. Мы должны пойти! — Мы? — Джимин с сомнением посмотрела на подругу. Обычно Хеин не интересовалась романтичными местами, предпочитая шумные пивные. — Мы! Ты и я. В пятницу вечером. Я уже забронировала столик. — А почему ты так странно улыбаешься? — подозрительно спросила Джимин. — Потому что я счастлива, что мы проведём время вместе! — Хеин изобразила самую невинную улыбку, на которую была способна. — И надень что-нибудь красивое. Там фотогенично. Джимин пожала плечами и согласилась. Мысли её были заняты другим — она не видела Минджон уже четыре дня, и это было настоящее испытание. Четыре дня без её взгляда, без случайных встреч в коридорах, без этой сладкой боли в груди. Она почти физически чувствовала пустоту. Минджон в это же время получала аналогичную обработку от Минджи. — Новое кафе, говорят, невероятное, — Минджи показывала те же фотографии. — Мы с тобой идём в пятницу. Я уже заказала столик. — Мы? — Минджон удивилась. Минджи обычно предпочитала тусовки с большими компаниями. — Мы конечно, а что? Считаешь, что твоя онни не может звать тебя в такие места? — Минджи строила глазки. — Расслабься, отдохнёшь хотя бы, выкинь из головы эти вечные мысли о ней. — Она сделала страшные глаза и показала пальцем в пространство, символизирующее Джимин. Минджон покраснела до корней волос. — Я не думаю о ней постоянно. — Конечно. Ты просто смотришь на её фотографии в инстаграме по двадцать раз на дню. — Откуда ты знаешь? — Потому что у меня тоже есть инстаграм, и я вижу, что ты там каждые пять минут. Минджон закрыла лицо руками. — Я схожу с ума, онни! Я не видела её четыре дня. Четыре дня! Мне кажется, что прошла вечность. Я вчера ходила в тот книжный, куда она ходит по вторникам, хотя был четверг. Просто сидела там и читала, надеясь, что она вдруг появится. Ко мне подходил охранник и спрашивал, всё ли в порядке. Минджи посмотрела на неё с сочувствием и ужасом одновременно. — В пятницу ты наденешь самое красивое платье, — твёрдо сказала она. — И мы пойдём в это кафе. И ты будешь есть десерт и слушать саксофон. И, возможно, вселенная подарит тебе знак. — Какой знак? — грустно спросила Минджон. — Не знаю, о чём ты, — сдерживая смех, выдохнула Минджи, но Минджон, кажется, ничего не заподозрила.

***

Пятница наступила слишком быстро и слишком медленно одновременно. Джимин перемерила весь гардероб. Платье слишком нарядное? Джинсы слишком простые? Может, этот комбинезон? А вдруг будет холодно на крыше? А вдруг жарко? Она металась по комнате, пока Хеин не ворвалась к ней и не заставила надеть то самое — лёгкое, струящееся платье цвета шампань, с открытыми плечами и нежным кружевом по подолу. — Ты выглядишь как мечта, — выдохнула она, и в голосе её была искренняя гордость. — Волосы распусти, только слегка подкрути. И эту подвеску с жемчужиной. Идеально. — Ты прямо как мама на выпускной, — проворчала Джимин, но послушалась. В это же время в другой части города Минджон стояла перед зеркалом и с ужасом понимала, что все вещи кажутся ей недостаточно хорошими. Она хотела, чтобы сегодня, если вдруг (вдруг!) она встретит Джимин, выглядеть идеально. Она остановилась на шёлковом комбинезоне нежно-оливкового цвета, который подчёркивал её глаза, и распустила волосы, уложив их мягкими волнами. — Ты красивая, — заверила её Минджи. — Если она тебя сегодня увидит, у неё остановится сердце. — Кто «она»? — испуганно спросила Минджон. — Фигурально выражаюсь. Пойдём, такси уже ждёт.

***

Джимин поднялась на лифте вместе с Хеин, чувствуя лёгкое волнение. Здесь было красиво. Очень красиво. Она уже хотела сказать об этом подруге, но, обернувшись, поняла, что Хеин рядом нет. Вообще. Исчезла. Испарилась. — Хеин? — растерянно позвала Джимин, оглядываясь по сторонам. — Хеин, ты где? Вместо ответа пришло сообщение на телефон: "Прости, подруга. Так надо. Поверь мне и просто останься там. Обещаю, это того стоит. И не злись на меня:)" Джимин уставилась в экран, чувствуя, как паника поднимается откуда-то из области желудка. Что значит «так надо»? Куда она делась? Зачем? А потом она подняла глаза. И увидела Минджон. Та стояла у входа на крышу, тоже явно только что поднявшаяся на лифте, и с таким же растерянным видом смотрела в телефон. На ней был тот самый оливковый комбинезон, волосы мягко падали на плечи, а в глазах отражались огни вечернего города. Их взгляды встретились. Джимин забыла, как дышать. Минджон замерла, прижимая телефон к груди. А саксофон всё играл, мягко и тягуче, и ветер шевелил волосы Джимин, и огни мерцали внизу, и весь мир исчез, потому что они снова смотрели друг на друга. — Джимин... — выдохнула Минджон первой. — Ох... Привет, Минджон, — эхом отозвалась та. Они стояли в пяти метрах друг от друга, и между ними снова возникло это электричество, это сладкое напряжение, от которого подкашивались колени. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё — осознание того, что это не случайность. Что их заманили сюда. Что их подруги, эти бессовестные заговорщицы, специально устроили эту встречу. — Это... — начала Джимин, обводя рукой пространство. — Минджи, — кивнула Минджон с кривой улыбкой. — Она сказала, что мы идём вдвоём, а сама исчезла. Они помолчали, глядя друг на друга. Саксофон играл какую-то грустную и красивую мелодию. Ветер доносил запах цветов с клумб, расставленных по периметру крыши. — Я могу уйти, — тихо сказала Минджон, и в голосе её не было уверенности. Только вопрос. Только надежда, что Джимин скажет «нет». — Не уходи, — выдохнула Джимин быстрее, чем успела подумать. И покраснела. Минджон улыбнулась. Той самой робкой, тёплой улыбкой, от которой сердце Джимин каждый раз делало кульбит. — Тогда, может, присядем? — предложила Минджон, указывая на свободный столик у ограждения, с которого открывался самый красивый вид. — Раз уж нас сюда заманили... глупо не воспользоваться. Джимин кивнула, чувствуя, как бабочки в животе устраивают настоящий ураган. Они сели. Метр между ними. Всего один метр, но он казался и пропастью, и мостом одновременно. Подошёл официант. Они заказали десерт, даже не глядя в меню — просто наугад, потому что думать о еде в такой момент было невозможно. — Как ты? — спросила Минджон, когда официант ушёл. — Хорошо. А ты? — Тоже. Пауза. Они смотрели на огни города, потому что смотреть друг на друга было слишком волнительно. — Я скучала, — вдруг сказала Минджон, и её голос дрогнул. — Мы не виделись четыре дня. И я... я скучала. У Джимин перехватило дыхание. Она повернулась и посмотрела на Минджон. Та смотрела на неё в ответ, и в её глазах было столько нежности, столько уязвимости, что Джимин захотелось плакать. — Я тоже, — прошептала она. — Каждый день думала о тебе. Каждую минуту. Слова повисли в воздухе между ними, тяжёлые и прекрасные. Впервые они говорили это вслух. Впервые признавались в том, что было очевидно всё это время. Минджон протянула руку и осторожно, боязливо, положила её на стол ладонью вверх. Приглашение. Вопрос. Джимин смотрела на эту руку — тонкие пальцы, аккуратный маникюр, лёгкая дрожь. Сердце колотилось где-то в горле. Она медленно, словно во сне, протянула свою руку и положила поверх ладони Минджон. Их пальцы соприкоснулись. Переплелись. Медленно, осторожно, будто они боялись, что это прикосновение обожжёт. Тепло разлилось по всему телу Джимин. Она чувствовала пульс Минджон — или это был её собственный пульс? — и это было самое прекрасное ощущение в её жизни. — Я так долго хотела это сделать, — прошептала Минджон, глядя на их переплетённые пальцы. — Месяцами. Каждый раз, когда видела тебя, хотела подойти и взять за руку. И не могла. — Я тоже, — ответила Джимин. — Я боялась. Думала, что мне всё кажется. Что ты просто добрая и вежливая. — Добрая и вежливая? — Минджон тихо рассмеялась. — Джимин, я покупала одежду, чтобы тебе понравиться. Я ходила в библиотеку, где ты занимаешься, хотя ненавижу библиотеки. Я... — она запнулась. — У меня до сих пор хранится лепесток сакуры с того дня в парке. Тот, что упал тебе на волосы. Джимин почувствовала, как слёзы защипали глаза. — Ты его сохранила? — Да. Он лежит в моей книге. Самый дорогой лепесток в мире. Джимин сжала её руку крепче. — Я тоже помню тот день. Ты была в розовом свитере. Такая красивая. Я не могла оторвать взгляд. Хеин всё время толкала меня, чтобы я подошла, а я не могла пошевелиться. — А я хотела подойти. Боже, как я хотела подойти! — Минджон покачала головой. — Но думала: что я скажу? «Привет, я та девушка, которая пролила на тебя кофе четыре месяца назад, и с тех пор я думаю только о тебе»? — Я бы хотела это услышать, — улыбнулась Джимин сквозь слёзы. — Правда. Лучше поздно, чем никогда. Минджон посмотрела на неё с такой нежностью, что у Джимин закружилась голова. — Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видела, — тихо сказала Минджон. — Каждый раз, когда ты проходишь мимо, у меня останавливается сердце. Я люблю смотреть, как ты улыбаешься, как поправляешь волосы, как хмуришься над книгами. Я люблю... Она осеклась, понимая, что сказала лишнее. — ...всё в тебе, — закончила она шёпотом. Джимин смотрела на неё, и слёзы текли по щекам. Слёзы счастья. Слёзы облегчения. Слёзы от того, что этот момент наконец наступил. — Я тоже, — выдохнула она. — Я тоже люблю всё в тебе. Твой смех. Твою улыбку. То, как ты краснеешь, когда наши взгляды встречаются. То, как ты смотришь на меня, будто я — самое важное, что есть в этом мире. Минджон поднесла их переплетённые руки к губам и поцеловала пальцы Джимин. Легко, едва касаясь. Но от этого жеста по телу Джимин пробежала дрожь, и она почувствовала, что готова любить эту девушку вечность. Саксофон играл что-то невероятно красивое. Огни города мерцали внизу. Ветер приносил запах ночных цветов. А они сидели, держась за руки, и смотрели друг на друга, и не могли насмотреться. — Спасибо Хеин и Минджи-онни, — прошептала Джимин. Минджон рассмеялась — легко, счастливо. — Они, наверное, сейчас сидят где-нибудь внизу и умирают от любопытства. — Пусть помучаются, — улыбнулась Джимин. — У нас есть что наверстать. Они просидели в кафе до закрытия. Говорили обо всём и ни о чём. Держались за руки и не могли отпустить. Смотрели в глаза и терялись в них. Каждое слово, каждая улыбка, каждое прикосновение были драгоценны после месяцев молчания. Когда они вышли на улицу, город уже спал. Тёплая июльская ночь обняла их, и они шли по пустынной улице, и их руки были переплетены, и это было так естественно, будто они делали это всю жизнь. Минджон проводила Джимин до её дома. Они остановились у подъезда, и снова повисла тишина. Но теперь это была не тишина страха и нерешительности. Это была тишина предвкушения. — Джимин, — тихо сказала Минджон, глядя на неё в свете уличного фонаря. — Можно я тебя поцелую? Джимин почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. — Я думала, ты никогда не спросишь, — прошептала она. Минджон шагнула ближе. Осторожно, медленно, давая время отступить, если нужно. Но Джимин не отступала. Она смотрела на неё, и в глазах её было столько доверия и нежности, что Минджон забыла все слова. Она протянула руку и осторожно коснулась щеки Джимин. Та прикрыла глаза, чувствуя это прикосновение, тёплое и нежное. Пальцы Минджон скользнули по её скуле, заправили прядь волос за ухо. — Какая же ты красивая, — выдохнула Минджон. — Целуй уже, — улыбнулась Джимин, открывая глаза. Минджон наклонилась. Медленно. Осторожно. Их губы встретились — легко, пробуя, спрашивая разрешения. И получив его, углубили поцелуй. Это было похоже на весну. На первый дождь после долгой засухи. На распустившийся цветок. На всё самое прекрасное, что только есть в мире. Джимин обвила руками шею Минджон, притягивая ближе. Минджон обняла её за талию, прижимая к себе. И они стояли так, целуясь под фонарём, и ночь укрывала их своим тёплым одеялом. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Минджон уткнулась носом в её волосы. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я так давно тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — ответила Джимин, чувствуя, как счастье распирает грудь. — Так давно, что уже не помню, как жила без этого чувства. Они ещё долго стояли у подъезда, обнимаясь и целуясь, и разговаривая шёпотом. Весна, которая не решалась заговорить, наконец обрела голос. И голос этот звучал тихо, нежно и бесконечно счастливо.