Ты увидел в нём не только оружие

Вечер в общежитии выдался на редкость тихим. Эндрю уехал куда-то с Кевином — судя по всему, на очередную ночную заправку за мороженым и порцией взаимных оскорблений. Ники и Нил остались в гостиной одни. Ники переключал каналы, но его обычная напускная жизнерадостность сегодня казалась выцветшей, как старая футболка. Нил сидел на полу, прислонившись к дивану, и перебинтовывал ноющее колено. Он чувствовал на себе взгляд Ники — не карикатурно-похотливый, которым тот обычно донимал «Лисов», а тяжелый, оценивающий. — Нил, — не выдержал Ники, выключая телевизор. Пульт стукнул о журнальный столик. — Ты ведь знаешь, что я не идиот, верно? Нил замер с бинтом в руках. Он медленно поднял голову. — Иногда я в этом сомневаюсь. Ники не рассмеялся. Он подался вперед, упираясь локтями в колени. В тусклом свете торшера его лицо выглядело старше. Исчезла маска клоуна, исчез вечный флирт. Перед Нилом сидел человек, который слишком много лет провел, пытаясь склеить разбитую вазу своей семьи. — Между вами что-то изменилось. После Балтимора. И особенно в последние дни, — Ники понизил голос. — Эндрю... он стал тише. Не спокойнее, нет. Но он перестал постоянно прощупывать ножи, когда ты входишь в комнату. Он позволяет тебе находиться за его спиной. Нил дернул плечом, возвращаясь к бинту. — Мы просто... мы всё еще на одной стороне, Ники. — Не лги мне, Абрам. Я вырос, наблюдая за ним. Я видел, как он уничтожал любого, кто пытался подойти ближе, чем на расстояние удара. А теперь я вижу, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Ники глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Послушай... я знаю, какой он. Знаю, через что он прошел. И я знаю, что я — последний человек, которому он доверится. Я подвел его столько раз, что перестал считать. Сначала в детстве, потом с Аароном, потом с Колумбией... Нил впервые услышал в голосе Ники такую неприкрытую горечь. Это не было нытьем — это было признание собственного поражения. — Я просто хочу, чтобы он был жив, Нил, — Ники открыл глаза, и в них блеснули слезы, которые он тут же смахнул. — Не просто «функционировал» как идеальный вратарь или телохранитель. А был живым. И если ты — тот единственный человек, который может коснуться его и не получить нож в горло... пожалуйста. Ники замолчал, подбирая слова. В этот момент он не был весельчаком из «Райских сумерек». Он был старшим братом, который отчаянно хотел искупить вину перед человеком, которого он не смог защитить. — Не делай ему больно, — попросил Ники. — У него нет кожи, Нил. Всё, что у него есть — это эти чертовы повязки и колючая проволока. Если ты пробрался внутрь... не взрывай там всё. Он не переживет еще одного предательства. Нил смотрел на Ники, и в груди что-то болезненно сжалось. Он привык считать Ники поверхностным, шумным и иногда раздражающим. Но сейчас он видел перед собой человека, который любил Эндрю так сильно, что готов был признать собственную никчемность, лишь бы Нил остался рядом с его кузеном. — Я не уйду, Ники, — тихо, но твердо сказал Нил. — Я обещал ему. Ники долго смотрел на него, а потом едва заметно улыбнулся — на этот раз искренне и печально. — Хорошо. Тогда... если тебе когда-нибудь понадобится совет, или если он снова закроется в своей раковине... я здесь. Я, может, и плохой брат, но я единственный, кто помнит его еще до того, как он стал монстром. Он встал, хлопнул Нила по плечу — осторожно, почти невесомо — и пошел к себе. У самой двери он обернулся. — И, Нил? Спасибо. За то, что ты увидел в нем не только оружие. Когда Ники ушел, Нил еще долго сидел в темноте. Он понял, что «Лисья нора» была полна не только сломленных людей, но и тех, кто отчаянно пытался эти обломки удержать вместе. И Ники Хэммик был тем самым клеем, который держал их всех, даже если сам при этом трещал по швам.