Белые ночи

Рассеянный свет пробивался через зашторенное окно. В маленькой кухне коммунальной квартиры не слышно было ни звука, не было видно и кого бы то ни было живого. В отличие от множества других, почти таких же коммуналок, здесь особенно не было людей. Не было шумной возни, ругани и споров о том, кто и когда пользуется туалетом. Единственное, что выдавало наличие жильца этой тихой гавани, — был запах, запах жареных с овощами яиц. Душистый аромат жареного лука и прочей зелени разносился по квартире и частично уходил на улицу, хотя почти сразу рассеивался в зное душного вечернего воздуха. Наконец из ванной вышел и хозяин сего обиталища — невысокий парень с чёрными кудрявыми волосами. Пряди почти спадали на плечи, волосы обрамляли слегка веснушчатое лицо, на котором поблёскивали глубоко посаженные глаза, чем‑то напоминающие два небольших малахита. В этот день он не сможет спокойно уснуть: тонкие тряпки вместо штор не могли защитить даже от самого слабого света и в большей степени служили защитой от пыли и посторонних глаз. Тем более духота, которой сопровождался каждый подобный вечер, не могла способствовать здоровому сну любого, хоть сколько‑нибудь живого человека, по несчастливой случайности запертого в сетях культурной столицы. Хотя выспаться надо было как никогда хорошо: завтра в эту захолустную коммунальную квартиру заезжает новый жилец. Дмитрию было комфортно ощущать себя одним в всё‑таки довольно уютной квартире: ему не приходилось маяться с бытом других сожителей или спорить с ними о тишине после десяти вечера. Но, увы, как и следовало ожидать, его вожделенное одиночество продлится недолго — и даже очень мало. Одно могло радовать: по словам хозяйки, сожителем будет «очаровательная рыжая девчонка». Из такого описания от довольно придирчивой старухи можно было понять, что «девчонка» не будет устраивать ни дебоша, ни громкой возни. Ну или, во всяком случае, будет способна к договору. С этими мыслями парень поужинал и помыл посуду. Зной всё так же пробивался через открытую форточку, но стал гораздо менее навязчивым. В таком климате уже можно было ложиться спать. Комната, которую снимал Дмитрий, была в самом конце коридора. Она была довольно небольшой и не очень плотно обставленной: в дальнем углу, возле прохода на один из двух балконов, стояла старая тахта. Она почти всегда была покрыта старым пледом с изображением тигра в куче цветастых узоров. Цель пледа была вполне прозаична — придать тахте божеский вид: всё же за тридцать лет службы она не раз переживала пьянки и прочее непотребство. Ближе к двери в комнату стоял письменный стол со множеством полок, а рядом с тахтой — комод, который хозяйка окрестила диминым ровесником и велела лишний раз не открывать верхний ящик. Всё это советское безобразие обрамляли покоробленный линолеум и цветочные обои. Оба этих покрытия были особенно потрёпаны в углах, благо и обои, и линолеум скрывали ранее описанные предметы мебели. Наконец Дима закончил приготовления и свалился на тахту. Даже под небольшим весом парня лежак страдальчески заскрипел. Как бы он хотел моментально провалиться в сон, не думая и даже не чувствуя под своей головой плотную перьевую подушку! Но, увы, последний раз он так спал около восьми лет назад: ему предстояло ещё несколько часов ворочаться на не самом удобном ложе. Иногда это и вовсе не кончалось до самого утра. Но всё же сон пришёл, и парень около часа ночи ушёл в забытье.