Fireshot

— Только не подожги студию! Снова!.. — крикнула ему девушка-администратор со стойки. Соуп засмеялся, махнул ей стаканчиком с кофе, пытаясь одновременно поправить ремешок камеры и надавить локтем на дверную ручку, чтобы попасть в зал. — Да ладно, всего один раз такое было! Он наконец справился с дверью, ввалился в помещение, развернулся, цепляя самую очаровательно-развязную улыбку, и тут же хрипло выдохнул, подавившись воздухом: — Блять… Медленно отступил назад, пока его ещё не заметили, и галопом полетел к стойке. — Это что за порнография? — прошипел возмущённо, почти не размыкая губ. — Пожарные, — делано безразлично пожала плечами блондинка, а в глазах так и плещется насмешка. — У них это… ежегодный благотворительный календарь. Всё согласовано. — Пиздец… — обречённо простонал МакТавиш, уткнувшись лбом в столешницу. Позади раздались негромкие шаги. — Какие-то проблемы? — спокойный, дружелюбный голос, в котором слышится едва уловимая тревога. Джон поднял голову, посмотрел на администратора. Та сделала страшное лицо и кивнула ему за спину. Ладно, надо просто взять себя в руки. Он ведь просто сейчас окажется в одной комнате с десятком полуголых мужиков. Накачанных, мускулистых, сильных. В этом же нет ничего страшного. …это слишком охуенно-горячо-божепомоги… Парень всё-таки с трудом натянул улыбку и обернулся. — Нет, никаких проблем, просто… — он неопределённо махнул рукой. — Уточнял некоторые моменты. Перед ним стоял крепкий мужчина, уже в годах, но ещё не старик. В простой чёрной футболке — спасибогосподи, — но сквозь неё всё равно просвечивал заметный рельеф мышц. Да блять… Ладно, он — профессионал, он справится. Даже если чувствовал себя пубертатным подростком в женской раздевалке. Хотя, в его случае это было бы лучше. — Джонатан Прайс, — представился мужчина, протягивая широкую мозолистую ладонь. Его густые усы топорщатся в лёгкой, по-отечески насмешливой улыбке. — Капитан отряда. — Джон МакТавиш. Можно просто Соуп, — парень охотно ответил на крепкое рукопожатие. Этот мужик чем-то ему необъяснимо нравился. — Ваш фотограф на сегодня. Съёмка неожиданно пошла легко и быстро. И хотя шотландцу всё ещё приходилось сглатывать голодную слюну, ловя в объектив блестящие под светом софитов тела, он действительно был профессионалом. Стоило лишь поймать ритм — короткие команды, быстрые поправки оборудования, привычные шутки, чтобы снять напряжение. И работа пошла. Пожарные сменяли друг друга, кто-то неловко держал щенка, кто-то слишком старался выглядеть суровым, кто-то просто не знал, куда девать руки, но камера всё равно щёлкала почти без пауз, кадры ложились ровно, чисто — как автоматная очередь по мишеням. — Отлично. Подбородок чуть выше. Да, вот так. Щелчок. — Всё, красавчик, свободен, — бросил он, напоследок лизнув взглядом рельефный пресс. Соуп и сам был не маленьким, держал себя в отличной форме, но эти ребята… Все, как на подбор — словно греческие статуи. Глаза разбегались, цеплялись за тут и там перекатывающиеся под кожей стальные тросы, оглаживали проступающие тугими верёвками вены. В паху снова потяжелело. Так, нужно срочно отвлечься. МакТавиш выдохнул и перевёл взгляд на волонтёров из приюта. Те суетливо переругивались между собой, пытаясь вернуть одного неугомонного котёнка в переноску. Но тот резко вывернулся и бросился в самый дальний и тёмный угол студии. Где его неожиданно подхватили руки в чёрных перчатках. Джон вздрогнул и несколько раз моргнул. Этот человек всегда был здесь? Судя по форменным штанам — кто-то из пожарных. Но тёмная водолазка и балаклава делали его едва различимым в приглушённом освещении зала, скрадывали очертания тела. Манили своей таинственностью. — Кто это? — спросил парень внезапно охрипшим голосом у Газа — тоже пожарного, с которым они неожиданно легко нашли общий язык. Тот бросил взгляд в угол и тихо хмыкнул: — Это Гоуст. Надёжный мужик, но нелюдимый. Лучше не трогай его, — после чего буркнул уже скорее себе под нос. — Не знаю с помощью каких угроз Прайс его вообще сюда затащил. МакТавиш кивнул и вернулся к работе, но его внимание то и дело прокрадывалось в самый дальний угол студии, где во мраке стоял безмолвный призрак, лениво поглаживая уснувшего у него на руках котёнка. Что-то не давало покоя, заставляло то и дело оборачиваться на мрачный силуэт. Возможно, дело было в простом желании утолить неугомонное любопытство. А может быть, в том, как вспыхивал насмешкой тёмный взгляд, который безошибочно ловил его в свои сети, стоило парню только покоситься в ту сторону. Соуп прикусил щеку изнутри. Что ж, в эту игру могут играть двое. Газ сказал не лезть к нему, но Джон всегда был не из тех, кто подчиняется правилам. — Эй, здоровяк, твой черёд, — задорно крикнул он, отпустив очередную жертву с площадки. Гоуст поднял на него взгляд, хищно склонил голову набок, словно оценивая добычу перед нападением. — Не заинтересован. Он не повышал голос, но МакТавиш услышал. Даже за шумной суетой остальной команды. И его продрало до самых костей. Низкий, чуть раскатистый баритон, вибрирующий в рёбрах — словно тяжёлая, грубая ладонь сжала горло. Шотландец с трудом втянул воздух, но отступать так просто не собирался. Не зря говорили, что от его обаяния ледники тают. — Давай, обаяшка, не будь букой, — его собственный голос упал на тон ниже, заурчал обертонами. — Я не кусаюсь. Призрак опасно прищурился, подобрался весь, словно кобра перед броском, пророкотал вкрадчиво: — А я — да. — Думаю, у нас здесь найдется парочка намордников, — Соуп нагло оскалился, слегка качнув головой в сторону волонтёров, что, затаив дыхание, наблюдали за их пикировкой. Мужчина тихо хмыкнул. — Может у них и кляп есть? — бросил слегка раздражённо. — Ох, милый, есть и более действенные способы меня заткнуть, — широко улыбнулся Джон, уже почти забыв, из-за чего затеял этот спор. Одного только этого тёмного взгляда, этого хриплого, бархатного голоса было достаточно, чтобы в голове стало пусто. — Давай, Саймон, соглашайся, — неожиданно в их разговор вмешался Прайс, подошёл к подчинённому и принялся что-то негромко ему втолковывать. Слов было не разобрать, лишь тихий гул, изредка прерываемый недовольным рокотом. Наконец Гоуст коротко, но явно зло рыкнул и направился к фону. Проходя мимо МакТавиша, он практически выплюнул: — У тебя только одна попытка. Шотландец выразительно фыркнул и поднял камеру, поправил фокус, проверил свет. Всё, что угодно, лишь бы не залипать на движениях Призрака, не провожать его глазами, пока тот вставал на отметку, не облизывать взглядом мощный торс. Чёрт, лучше бы мужчина не согласился… Тихо выдохнув, парень попытался собрать мысли в кучу и сделать вид, что ему плевать. Он же профессионал. Но мысленно обречённо застонав, буквально выстрелил себе в ногу. — Водолазку снимай, — ему даже удалось заставить звучать свой голос почти буднично. В зале на миг стало тихо, но этого мгновения хватило, чтобы Соуп успел пожалеть о собственном существовании. Гоуст медленно поднял на него взгляд. Тяжёлый, тёмный, в котором отчётливо читалось — «это очень плохая идея». — Это благотворительный календарь пожарных, — Джон заставил себя ухмыльнуться, подмигнуть нагловато. — А не каталог одежды. Призрак молчал, продолжая сверлить его взглядом. Прайс обречённо вздохнул и шагнул ближе. — Давай сюда, — коротко сказал он, забирая у мужчины котёнка. Животинка тут же возмущённо мявкнула, вцепилась всеми четырьмя лапами в ткань водолазки, и Соуп его отлично понимал — если бы у него была возможность безмятежно устроиться между этими шикарными сиськами, он бы тоже не сдался без боя. Но капитан всё-таки смог осторожно отцепить протестующего на всю студию котяру. Гоуст что-то фыркнул, бросил на МакТавиша нечитаемый взгляд, ухватился за низ водолазки. И потянул вверх. Ткань неохотно, словно тоже не желая отпускать, скользнула по телу, открывая сначала живот — рельефный, жёсткий, как камень. Потом грудь, твёрдо-упругую даже на вид. Мощные плечи. Мужчина стянул водолазку одним движением, не глядя отбросил её в сторону, поправил балаклаву, накинул на плечи лямки форменных брюк. Осторожно забрал котёнка у капитана, придерживая его неожиданно нежно. А Джону стало трудно дышать. Он видел множество мужчин. Он снимал моделей. Он снимал спортсменов. Но это было другое. Гоуст был огромным, словно высеченным из цельного куска мрамора. Ни грамма лишнего, только плотные линии, рабочее тело, в котором каждая деталь подогнана для тяжёлой работы и, чёрт, как же это красиво. И кожа. Молочно-белая, кажущаяся тонкой почти до прозрачности — неосторожно тронь и порвётся — увитая синими прожилками вен. Вся в шрамах — старых и новых, светлых и тёмных. Ожоги, расходящиеся цветами на рёбрах, длинные полосы на плечах, будто стебли. Чёрная татуировка, словно ядовитая лоза, оплетала левую руку. Чудовищная, пугающая, хаотичная красота. От которой почему-то стало больно. Соуп сглотнул, встряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, пока пожарные снова о чём-то между собой переругивались и не обращали на него внимания. Только котёнок, снова комфортно устроившийся на груди у Призрака — коричневый и синеглазый, вот же насмешка судьбы — смотрел на парня так, будто видел его насквозь. Чёрт, вот же он попал… Прайс наконец отошёл, и Джон снова поднял камеру. В видоискатель всё выглядело правильно. Свет лёг ровно, тени подчёркивали каждый изгиб, выделяли рельеф мышц, фон не перетягивал на себя внимание. Котёнок на руках Гоуста устроился, как у себя дома, сонно моргал синющими глазами. — Держи так, — коротко бросил МакТавиш, не узнавая собственный голос. — Не двигайся. Призрак и не двигался. Просто смотрел. Так, что жар софитов, по сравнению с этим, ощущался прохладным бризом. В его глазах не было ни улыбки, ни раздражения — что-то другое, тёмное, вязкое, тяжёлое, от чего хотелось одновременно приблизиться и отступить на безопасное расстояние. Между ними — объектив, воздух, шум студии, гул голосов. И всё равно казалось, что они одни. Что чужой взгляд скользит по коже, пробирается под одежду, чтобы вцепиться в самое сокровенное, интимное. Шотландец глубоко вдохнул и понял, что совершил ошибку — воздух словно обжёг глотку. Он задержал его в груди, рефлекторно поправил фокус, заставил себя работать, как работает всегда — быстро, точно, без эмоций. Но пальцы всё равно мелко подрагивали. Особенно когда Гоуст слегка склонил голову вперёд. Словно хищник перед прыжком. Предупреждая. Или позволяя? Парень задержал дыхание. Щелчок. Мир словно снова ожил вместе со звуком затвора — резко, шумно, будто выстрел. Призрак не спросил, как получилось. Даже не повернул голову к экрану. Словно мгновенно утратил интерес. Он отошёл к волонтёрам, о чём-то перекинулся с ними парой слов и снова растворился в тенях. Так и не выпуская котёнка из рук. Соуп провожал его взглядом. И только когда понял, что совсем уж безбожно палится, опомнился и резко отвернулся. — Так… — хрипло выдохнул он, потерев глаза. — Следующий! Съёмка продолжилась. МакТавиш улыбался, шутил, ставил людей, двигал свет, поправлял позы, отпускал «красавчиков» с площадки. Только уже как-то без огонька. Он ловил себя на том, что оглядывается. Снова и снова. Рыскает взглядом по теням. Ищет притаившегося во мраке призрака. Но не находит. Словно его и не было никогда. И это почему-то злило — тупо, по-детски. Даже не потому, что он ушёл. А потому, что ушёл так, будто Джон ничего не значил. Будто не было между ними того тяжёлого, вязкого, тёмного. Будто тот кадр — не выстрел в упор, а случайная вспышка света. К моменту, когда последние фотографии были сделаны, МакТавиш чувствовал себя словно заводная игрушка, у которой кончается заряд. Работал чисто по инерции. Он помог собрать фон. Смотал провода. Поднял упавший отражатель. Натянуто улыбнулся Прайсу, принял его «отличная работа, сынок» и даже не смог нормально ответить — только кивнул. Довольная команда расходилась с шумом. Волонтёры уносили переноски. Свет гас один за другим. Студия пустела. Соуп остался последним. Он нёс в подсобку штатив, слыша собственные шаги слишком громко. Металл стукнул о пол, он аккуратно прислонил его к стене. Прикрыл за собой дверь. И в следующее мгновение испуганно, полузадушенно вскрикнул, потому что кто-то прижал его к двери всем телом — тяжело, уверенно, так, что воздух выбило из лёгких одним коротким звуком. Горячая ладонь легла на загривок, надёжно удерживая на месте, вторая упёрлась в дверь перед самым носом. На тонкой полоске кожи между рукавом и перчаткой виднелись знакомые ядовитые лозы татуировки. МакТавиш мгновенно расслабился, выдохнул хрипло: — Я думал, ты уехал. — Отвозил кошака домой, — горячее дыхание обожгло ухо тихим смешком. — Вернулся за тобой, мелкий засранец.