Предел прочности: Уравнение с тысячью неизвестных

Месяц в пансионате на закрытом побережье Мауи должен был стать для Артема финальным этапом реабилитации. Костя настоял на этой поездке: он хотел вырвать Артема из домашней обстановки, где тени прошлого и тяжелый взгляд Марка все еще давили на неокрепшую психику после комы. Для самого Кости этот отъезд был спасением. После того, что произошло в отеле с Никитой, он не мог спокойно находиться в одном доме с «паинькой» Ником. Ему нужно было время, чтобы научиться снова смотреть в зеркало и не видеть там сломленного человека. Артем быстро шел на поправку. Морской воздух и отсутствие дел возвращали ему прежнюю хватку. Он снова начал много читать, его движения стали точными, а взгляд — острым. Однако он не был бы лучшим аналитиком семьи, если бы не чувствовал странное напряжение, исходившее от Кости. Однажды вечером, когда они сидели на балконе своего номера, Артем долго наблюдал за тем, как Костя нервно крутит в пальцах зажигалку. — Ты изменился, Кость, — негромко сказал Артем, не отрывая взгляда от горизонта. — С тех пор, как я пришел в себя. Ты стал... тише. Словно ждешь удара в спину. Костя вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Он помнил клятву, данную Никите, и понимал, что правда убьёт ту хрупкую связь, которую они восстановили. — Просто переволновался за тебя, Тём. Кома — это не шутки. Я всё еще привыкаю к тому, что ты здесь, живой. Артем промолчал, но в его голове уже начали выстраиваться логические цепочки. Он знал Костю слишком хорошо, чтобы верить в простую «усталость». Пока Артем и Костя наслаждались покоем пансионата, в главном доме остались двое. Никита чувствовал себя абсолютным триумфатором. Он ходил по комнатам с хозяйским видом, зная, что оба старших теперь связаны с ним не только кровью, но и позорной тайной. Марк тоже чувствовал перемену. Никита больше не заискивал перед ним. В их общении появилась странная, мрачная химия — смесь взаимного признания силы и затаенного ожидания нового взрыва. Однажды за ужином Никита вальяжно откинулся на стуле, глядя на отца поверх бокала вина. — Знаешь, пап... — протянул он. — Без них здесь слишком тихо. Но зато теперь мы можем не притворяться. Нам ведь так лучше, правда? Когда никто не видит, какие мы на самом деле. Марк посмотрел на сына, и на мгновение в его глазах промелькнуло нечто, похожее на гордость пополам с ужасом. Он видел в Никите свое полное отражение — только более молодое, наглое и не знающее границ. Месяц подходил к концу. Артем и Костя готовились к возвращению. Артем полностью восстановился, но его подозрения только окрепли. Он твердо решил, что как только они переступят порог дома, он найдет способ выяснить, что на самом деле произошло в те сутки, когда он лежал в коме, а Костя и Ник «отдыхали» от больницы. Семья снова должна была собраться под одной крышей, но теперь каждый из них вез с собой свой багаж: Артем — подозрения, Костя — позор, Марк — осознание потери контроля, а Никита — абсолютную, пьянящую власть над ними всеми. Месяц в пансионате, вдали от тяжелых взглядов Марка и двусмысленных улыбок Никиты, вернул Артему не только физические силы, но и его холодную, расчетливую тягу к власти. Наблюдая за Костей, за его странной подавленностью и тем, как тот вздрагивает от каждого случайного прикосновения, Артем пришел к единственному верному для себя выводу: чтобы окончательно «проснуться» и вернуть контроль, ему нужно снова сломать того, кто был его опорой. В последнюю ночь перед возвращением на Кауаи, когда чемоданы уже были собраны, Артем запер дверь номера. Он стоял у окна, высокий, бледный, в расстегнутой белой рубашке — воплощение того самого холодного хищника, которым он был в лесу. — Иди сюда, Костя, — приказал он. Голос Артема был тихим, но в нем прозвучал металл, от которого Костя внутренне сжался. Костя подошел, надеясь на привычное спокойное прощание с отпуском, но Артем без предупреждения ударил его наотмашь. Пощечина была резкой, сухой, заставившей голову Кости мотнуться в сторону. Не давая ему опомниться, Артем схватил его за волосы и рванул на себя. — Ты думал, я не замечу? — прошипел Артем в самые губы Кости. — Ты весь этот месяц вел себя как побитая собака. Ты что-то скрываешь. И я вытрясу это из тебя сейчас. Артем действовал с той же беспощадной точностью, которую Никита применил к Марку. Он выкрутил Косте руки за спину, заставляя его согнуться и уткнуться лбом в край стола. Боль от захвата была острой, профессиональной — Артем знал, куда давить. — На колени, — скомандовал он. Это было подавление в чистом виде. Артем заставил Костю принять его глубоко и грубо, игнорируя попытки механика отстраниться или сделать вдох. В тишине номера отеля были слышны только грязные, хлесткие слова Артема. Он втаптывал преданность Кости в грязь, наслаждаясь тем, как тот давится, не смея сопротивляться своему «инженеру». Затем Артем швырнул его на кровать. Он вошел в него в зад — мощно, сокрушительно, без единой капли нежности. Он вбивался в Костю так, словно хотел выжечь в нем саму мысль о тайнах. Пощечины и грязная ругань сыпались на Костю градом. — Ты мой, Костя. Не отца, не Никиты. Только мой, — рычал Артем, сжимая его шею рукой, перекрывая кислород на грани обморока. Костя лежал, вжавшись лицом в подушку, и в его голове билась только одна мысль: Ник сделал это в городе, Артем делает это здесь. Он чувствовал себя раздавленным между двумя братьями, каждый из которых брал свое через силу и унижение. Когда Артем закончил, он отстранился, его дыхание было ровным, а глаза светились ледяным удовлетворением. Он снова был в строю. Он снова был во главе. — Завтра мы возвращаемся домой, — бросил он, поправляя манжеты рубашки. — Приведи себя в порядок. Я не хочу, чтобы Марк видел на твоем лице следы моего настроения. Костя медленно поднимался с постели, чувствуя, как горит лицо и ноет тело. Он снова промолчал. Снова унес эту тайну в себе, понимая, что теперь он окончательно стал тенью, принадлежащей обоим братьям. Утро на Кауаи не принесло облегчения. Едва переступив порог дома, Артем почувствовал ту самую плотную, ядовитую атмосферу триумфа, которая исходила от Никиты. Младший брат стоял в гостиной, вальяжно прислонившись к косяку, и в его улыбке было слишком много знания, слишком много скрытой власти над Марком и Костей. Артем, вернувший себе хватку в пансионате через унижение Кости, считал это личным вызовом. Он не собирался делить трон. — Костя, иди к отцу, — холодно бросил Артем, не оборачиваясь. Как только дверь за механиком закрылась, Артем медленно подошел к Никите. Тот не шелохнулся, продолжая вызывающе смотреть брату в глаза. — Ты заигрался, Ник, — тихо произнес Артем. — Ты решил, что пока я был в отключке, ты стал здесь главным? Никита только открыл рот, чтобы ответить колкостью, но Артем не дал ему договорить. Он ударил молниеносно — короткий, жесткий удар в челюсть, от которого Никита отлетел к дивану. Не давая брату опомниться, Артем навалился сверху, сминая его сопротивление своим весом. — Я вырос в этом аду раньше тебя, — прошипел Артем, заламывая руки Никиты за спину в тот самый профессиональный, болевой захват. — И я не позволю тебе строить свою империю на моих костях. Никита рванулся, его лицо исказилось от ярости и боли, но Артем действовал с хирургической точностью. Он заставил брата уткнуться лицом в ворс ковра — в то самое место, где когда-то Ник ломал отца. — На колени, паинька, — приказал Артем, и в его голосе не было ни капли братской любви. Это было тотальное, сокрушительное подавление. Артем брал Никиту в рот глубоко и бесцеремонно, игнорируя его хрипы и попытки вырваться. Каждое движение сопровождалось грязными словами, которыми Артем методично разрушал образ «нового хозяина», который Ник так тщательно выстраивал. Он хлестал его по щекам, заставляя смотреть на себя — смотреть и видеть, что истинная власть не в секретах, а в способности подавить волю здесь и сейчас. Затем Артем развернул его, фиксируя бедра. Он вошел в него в зад — мощно, рывком, выбивая из Никиты остатки наглости. Это была схватка двух хищников, в которой старший доказывал свое право первородства. Артем вбивался в брата, выплескивая всю ту ярость, что копилась в нем в больничной коме. — Ты — всего лишь моя тень, — шептал Артем, сжимая шею Никиты, пока тот не начал глотать воздух. — Запомни это. Каждый раз, когда ты подумаешь, что ты здесь главный, я буду напоминать тебе, чья кровь течет в твоих жилах. Когда всё закончилось, Артем медленно поднялся. Он выглядел безупречно, даже дыхание почти не сбилось. Никита остался лежать на полу, его плечи подрагивали, а взгляд был пустым и выжженным. — Приведи себя в порядок, — бросил Артем, поправляя рубашку. — Отец ждет нас к обеду. И попробуй только еще раз улыбнуться мне так, как сегодня утром. Артем вышел на террасу к Марку и Косте, спокойный и ледяной. Через пятнадцать минут к ним спустился Никита. Он был молчалив, его движения стали осторожными, а глаза — опущенными. Теперь в семье установился окончательный, страшный баланс. Артем подчинил Костю и Никиту. Никита держал в узде Марка и Костю. Костя и Марк хранили молчание. Этот дом на островах стал идеальной, замкнутой цепью боли и тайн, где каждый был одновременно и охотником, и жертвой. Смерть пришла в дом на Кауаи не с грохотом выстрела и не с визгом тормозов, как все они подсознательно ожидали годами. Она пришла бесшумно, растворившись в шелесте ночного прибоя. Утром Костя, как обычно, зашел в спальню Марка с чашкой крепкого кофе. Солнце уже заливало комнату, отражаясь от светлых стен, и Марк лежал на спине, полуукрытый простыней. Его лицо, всегда напряженное, изборожденное морщинами вечной войны, было непривычно разглаженным. Костя замер у края кровати. Он не услышал привычного тяжелого дыхания. Чашка выпала из его рук, глухо ударившись о ковер. Кофе расплылся темным пятном, но Костя даже не шелохнулся. Он прижал пальцы к шее Марка — кожа была еще теплой, но пульс, этот железный ритм, который вел их всех за собой десятилетиями, затих навсегда. Когда Никита и Артем вошли в комнату, они застали Костю сидящим на полу у кровати. Он не плакал — он просто смотрел в пустоту, сжимая безжизненную руку своего капитана. Артем остановился в дверях. Его ледяная маска на мгновение треснула. Он смотрел на отца и понимал: тот ушел непобежденным. Марк не дал им шанса доломать его, не дал возможности увидеть свою немощь. Он просто закрыл глаза, оставив их в этом раю, который сам же превратил для них в золотую клетку. Никита подошел ближе всех. Он посмотрел на лицо Марка — на ту самую челюсть, которую он сжимал в ярости, на плечи, которые он втаптывал в пол. Вся та дикая жажда мести и власти, которая гнала Ника вперед, вдруг лопнула, оставив после себя сосущую пустоту. — Он ушел, — севшим голосом произнес Никита. — Он просто... бросил нас здесь. Марка похоронили на утесе над океаном, там, где ветер всегда пахнет солью. На церемонии были только они трое. Никаких речей, никаких посторонних. Костя бросил первую горсть земли, и его рука заметно дрожала. Когда они вернулись в пустой дом, атмосфера изменилась окончательно. Костя замкнулся в себе. Он переехал в гостевой домик у мастерской, проводя там сутки напролет, перебирая моторы, которые они с Марком когда-то купили вместе. Он стал тенью самого себя, подчиняясь братьям безропотно, но бездушно. Артем занял кабинет отца. Он сел в его кресло, и теперь его взгляд стал еще холоднее. Он методично перехватил управление всеми оставшимися финансами, становясь новым патриархом этой сломанной семьи. Никита стал еще более непредсказуемым. Смерть отца лишила его главного спарринг-партнера. Он часто бродил по дому по ночам, заходя в пустую спальню Марка и подолгу глядя на смятые простыни, словно надеясь найти там ответ на вопрос: что делать с той тьмой, которую отец оставил им в наследство? Вечером, после похорон, Артем налил три бокала дорогого виски. Он поставил один перед Костей, другой перед Никитой. — Король умер, — негромко произнес Артем, глядя на пустующий стул во главе стола. — Но мы всё еще здесь. И мы — это всё, что у него осталось. Никита поднял свой бокал, глядя на брата тяжелым, понимающим взглядом. Теперь, когда Марка не стало, их внутренняя борьба за власть и обладания друг другом стала единственным, что поддерживало в них жизнь. Они остались втроем на этом острове. Без отца, без врагов, но со шрамами, которые будут болеть вечно. Смерть Марка не принесла им свободы — она лишь заперла их в этом доме навсегда, сделав хранителями его жестокого наследия. Три года спустя дом на побережье лишился своего последнего живого щита. Костя ушел так же, как и жил — не обременяя никого своей болью, просто исчерпав ресурс сердца, которое слишком долго билось ради других. После смерти Марка Костя превратился в механическую тень. Он проводил дни в мастерской, перебирая одни и те же детали, которые уже давно не нуждались в починке. Его руки, когда-то самые надежные и крепкие, начали дрожать, а взгляд всё чаще застывал на пустом кресле в гараже, где раньше любил сидеть Марк. Он не смог заполнить пустоту, оставленную его капитаном. Без приказов Марка, без его тяжелой руки и властного голоса жизнь для Кости потеряла всякий вектор. Его нашли в мастерской. Костя сидел на полу, привалившись спиной к старому джипу Марка, который он восстанавливал последние месяцы. В руке он сжимал старую, затертую фотографию из их «лесного» прошлого, где они с Марком еще молодые, злые и полные сил. На его лице застыло странное выражение облегчения — словно он наконец-то получил разрешение уйти со службы. Смерть Кости окончательно разрушила ту иерархию, которую Марк выстраивал десятилетиями. Исчез посредник, исчез «буфер», который смягчал столкновения между братьями. Артем принял известие с ледяным спокойствием, которое граничило с оцепенением. Он распорядился о похоронах рядом с Марком. Стоя у свежей могилы, Артем осознал, что теперь он — последний из «старой гвардии», кто помнит правила игры. Но без Кости, без его молчаливого одобрения и верности, власть Артема стала казаться ему самому бессмысленной. «Ты был последним, кто видел во мне человека, Кость. Теперь я просто функция», — подумал он, бросая горсть земли. Никита воспринял уход Кости как личное предательство. Для него Костя был тем, на ком можно было вымещать злость и у кого можно было искать негласной защиты. Теперь, оставшись один на один с Артемом в огромном пустом доме, Никита почувствовал настоящий, холодный страх. Он заперся в своей комнате на несколько дней. В его голове постоянно звучали грязные слова и удары тех ночей, когда он ломал Костю, и теперь это возвращалось к нему чувством жгучего, бесполезного стыда. Вечер после похорон Кости. В доме на Кауаи зажгли только несколько ламп. Артем сидел в кабинете Марка, Никита вошел без стука. Они посмотрели друг на друга — два брата, два хищника, два монстра, которых вырастили те, кто теперь лежал под кокосовыми пальмами на утесе. Между ними больше не было никого. Ни отца, который мог наказать. Ни Кости, который мог пожалеть. — Теперь только мы, Ник, — негромко сказал Артем, не поднимая глаз от документов. — Никаких больше тайн от старших. Никаких оправданий. Мы остались вдвоем в этом аду, который они называли раем. Никита подошел к столу и сел напротив, повторяя позу Артема. Его взгляд был тяжелым, взрослым и абсолютно лишенным прежней легкомысленности. — Я ненавижу этот дом, Тём. Но я не могу отсюда уйти. Я не умею жить иначе. Артем медленно поднял глаза. В них отражалось то же самое обреченное понимание. Они были связаны не только кровью, но и каждым актом насилия, каждым стоном и каждым секретом, который они похоронили вместе с Марком и Костей. Прошло пять лет с тех пор, как на утесе вырос второй надгробный камень. Остров Кауаи жил своей безмятежной жизнью, но дом на побережье превратился в неприступную крепость, окутанную слухами. Артем и Никита стали легендами — «призраками побережья», которые ворочали миллионами через сеть, почти не покидая своих владений. Их связь за эти годы превратилась в нечто монолитное и жуткое. Они были любовниками, врагами и единственными свидетелями существования друг друга. Но в этом вакууме обоим не хватало того, на чем строилась их личность — объекта для подавления. Все изменилось в душный четверг, когда к их причалу причалила старая моторная лодка. Из нее на берег сошел парень. Ему было не больше двадцати. Худой, с вечно растрепанными волосами и дерзким взглядом ярко-голубых глаз. Он пришел не просить милостыню, а требовать свое. Даня был сыном одного из тех должников Марка, которых тот когда-то «стер в порошок» еще в лесах. — Мне сказали, здесь живут те, кто задолжал моей семье, — бросил он Артему, который вышел на террасу. Артем посмотрел на него сверху вниз. В его голове мгновенно защелкнули шестеренки. Он увидел в Дане то, чего не видел давно — первобытную, неокрепшую наглость, которую так хотелось приручить. Никита, наблюдавший за сценой из тени гостиной, почувствовал, как внутри него зашевелился старый азарт. Это было Новое Лицо. Чистый лист, на котором они могли снова написать свою историю. Даня не знал, куда он попал. Он не знал о Марке, о Косте, о тех ночах боли и власти, которыми были пропитаны эти стены. Он видел лишь двух богатых, пугающе красивых мужчин. Артем взял его под свое «крыло». Он начал с интеллектуального подавления: учил его манерам, одевал в дорогие вещи, постепенно привязывая парня к себе комфортом и ледяным вниманием. Никита действовал иначе. Он видел в Дане отражение себя молодого. Он провоцировал его на агрессию, на физический контакт, заставляя парня проявлять ту самую строптивость, которую потом так сладко будет ломать. Через месяц Даня уже не хотел уезжать. Он был очарован этой парой, не понимая, что его плавно затягивают в ту же воронку, из которой не выбрались сами братья. Однажды ночью Артем зашел в комнату Дани. — Ты здесь задержишься, — произнес он, закрывая дверь на замок. — Но теперь ты будешь жить по моим правилам. А из тени коридора за этим наблюдал Никита, зная, что как только Артем закончит свое «обучение», придет его очередь. Цикл замкнулся. У дома на Кауаи появилась новая жертва, новая кровь и новая тайна. Семья Марка снова стала полной, обретя того, на ком они могли выплескивать свою темную, накопленную годами энергию. Артем подошел к приучению Дани с той же хирургической точностью, с которой когда-то проектировал системы безопасности для лесного дома. Для него Даня был не просто человеком, а сложным механизмом, который нужно было сначала разобрать до основания, а затем собрать заново, но уже по своим чертежам. Артем выбрал тактику «золотой клетки», где за каждым проявлением комфорта скрывалась жесткая рука хозяина. Первую неделю Артем почти не касался Дани. Он запер его в комнате с панорамным видом на океан, давая парню привыкнуть к роскоши, от которой тот не мог отказаться. Артем сам приносил ему еду, но каждый раз ставил условие: Даня должен был просить. — Скажи «пожалуйста, Артем», — тихим, ледяным тоном произносил он, держа поднос в руках. — Пошел ты... — огрызался Даня в первые дни. В ответ Артем просто уходил, забирая еду с собой. К концу третьего дня Даня, измученный голодом и тишиной, произнес нужные слова, глядя в пол. Артем лишь холодно улыбнулся: первая трещина в броне была сделана. Когда Даня стал достаточно покорным, чтобы выходить из комнаты, Артем перешел к следующему этапу. Однажды вечером он вызвал парня в кабинет Марка. В воздухе пахло старым деревом и дорогим табаком — запахами власти. — Раздевайся, — приказал Артем, не поднимая глаз от бумаг. — Что? Зачем? — Даня замер, его голубые глаза расширились от страха. — Здесь нет вопросов «зачем». Есть только приказы. Раздевайся. Артем встал и медленно подошел к нему. Он заставил Даню встать на колени в центре кабинета. Это был акт лишения достоинства. Артем взял его в рот — так же глубоко и бесцеремонно, как когда-то делал с Костей и Ником. Он не давал парню передышки, игнорируя его попытки отстраниться, подавляя любой протест грубой силой и ледяными комментариями. — Ты думал, что ты здесь гость? — шептал Артем, хватая Даню за волосы и заставляя смотреть на себя. — Ты здесь — собственность. Моя и Никиты. И чем быстрее ты это поймешь, тем меньше будет боли. Завершая «урок», Артем развернул Даню к массивному дубовому столу. Он заломил его руки за спину в тот самый профессиональный захват, который передался ему от Марка. Даня вскрикнул от боли, но Артем лишь сильнее нажал на запястья. — Это твое новое место, — произнес Артем, входя в него в зад одним мощным, сокрушительным толчком. Он брал его жестко, ритмично, сопровождая каждое движение пощечинами и грязными словами, которые выжигали в сознании Дани его новый статус. Артем не искал удовольствия Дани — он искал его полного, безоговорочного подчинения. Он хотел, чтобы парень забыл свое имя, свою прошлую жизнь и своих должников. Когда всё закончилось, Артем отстранился, оставив Даню дрожать на ковре. — Приведи себя в порядок. Через час ужин. И не забудь надеть тот ошейник, который я оставил на твоей кровати. Если выйдешь без него — вернешься в эту комнату на неделю. За ужином Даня сидел по правую руку от Артема. На его шее тускло поблескивал тонкий кожаный ремешок — метка того, что приучение началось успешно. Никита, сидевший напротив, наблюдал за тем, как Даня боится поднять глаза, и в его взгляде читалось предвкушение. Артем передал Никите эстафету, едва заметно кивнув. Первый этап был завершен: Даня был сломлен и готов к тому, чтобы стать частью их больного мира. Никита наблюдал за тем, как Артем «обработал» Даню, с холодным эстетическим удовольствием. Но если Артем ломал Даню как инженер — методично и структурно, — то Никита собирался сделать это как охотник. Ему не нужна была просто покорная кукла; ему нужен был зверь, который признает в нем вожака. На следующее утро, когда Артем уехал по делам в город, Никита зашел в комнату Дани. Парень сидел на кровати, сжимая пальцами кожаный ремешок на шее, его взгляд был застывшим. — Вставай, — коротко бросил Никита. — Артем учил тебя подчиняться. Я научу тебя чувствовать. Он вывел Даню на задний двор, к густым тропическим зарослям, которые окружали поместье. Там, вдали от стерильной роскоши дома, Никита внезапно сорвал с Дани рубашку и толкнул его на влажную траву. — Беги, — приказал Никита, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный огонек, который когда-то пугал даже Марка. — Даю тебе тридцать секунд. Если поймаю — пеняй на себя. Даня, движимый инстинктом самосохранения, сорвался с места. Он бежал через кусты, царапая кожу о ветки, задыхаясь от влажного зноя. Но Никита, знавший каждый дюйм этого острова, настиг его быстро. Он сбил парня с ног, вминая его лицом в мягкую землю и прелую листву. — Поймал, — прорычал Никита, наваливаясь сверху. Он не стал церемониться. Никита рывком развернул Даню, хватая его за горло — не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать. Первая пощечина была хлесткой, наотмашь. — Ты думал, ошейник — это предел? — Никита перемежал слова грязными ругательствами, выплескивая на Даню всю ту темную энергию, которую он годами копил в себе. Он заставил Даню принять его в рот прямо там, на земле, под палящим солнцем. Это было грубо, дико и глубоко. Никита не был ледяным, как Артем; он был обжигающим. Он заставлял Даню захлебываться, вбиваясь в него с яростью человека, который сам слишком долго был на привязи. — Соси, как будто от этого зависит твоя жизнь, — шептал он, ударяя парня по лицу всякий раз, когда тот пытался отстраниться. — Ты теперь принадлежишь этой земле. Ты принадлежишь мне. Затем Никита перевернул его, заламывая руки Дани за спину в жестком, почти хрустящем захвате. Он не использовал смазку, не использовал прелюдий. Он вошел в него в зад мощным, рваным толчком, вбиваясь в парня так, словно хотел оставить в нем свое клеймо. Даня кричал, впиваясь пальцами в землю, вырывая траву с корнями, но Никита только ускорялся. Это был акт дикого, первобытного присвоения. С каждым ударом, с каждой новой пощечиной и грязным словом Никита выжигал в Дане остатки его прошлой личности. — Артем сделал из тебя раба, — хрипел Никита, кусая Даню за плечо до крови. — А я сделаю из тебя свою вещь. Ты будешь ждать моего взгляда, как манны небесной. Когда всё закончилось, Никита поднялся, глядя на лежащего в грязи и поте Дани. Парень больше не пытался бежать. Он лежал неподвижно, его плечи мелко дрожали, а взгляд голубых глаз стал абсолютно пустым — таким же, каким был когда-то взгляд самого Никиты. Никита поднял Даню за ошейник, заставляя его встать на ноги. — Иди в дом. Отмойся. И чтобы к возвращению Артема ты сидел у моих ног. Вечером, когда Артем вошел в гостиную, он увидел картину, которая заставила его удовлетворенно хмыкнуть. Никита сидел в кресле с бокалом виски, а Даня, чисто вымытый, но со следами пощечин и укусов, сидел на полу, прижавшись щекой к колену Никиты. В его глазах не было протеста — только собачья преданность и бесконечный, выжженный страх перед обоими братьями.