LUCEAFAR

«Trăind în cercul vostru strâmt

Norocul vă petrece,

Ci eu în lumea mea mă simt

Nemuritor și rece»

«Живя в своем тесном кругу, Удача сопутствует вам, Я же в своем мире чувствую себя Бессмертным и холодным»

***

      Рассвет над замком Алби никогда не был теплым. Он лениво обнажал вершины башен, проступавшие сквозь сгустки тумана. В народе замок прозвали «хрустальным» за остроту его шпилей, они высились точно обломки застывшего айсберга. Стены из пористого базальта жадно впитывали лучи, не оставляя внутри ничего кроме тьмы. Здесь не было места ни золоченой резьбе, ни пестрым гобеленам. Солнцу не в чем было затеряться.       Принц Тэхён застыл на балконе, подобно горгулье, венчающей фасад. Агатовый шелк его одеяний поглощал блики. На фоне пасмурного неба фигура юноши казалась бездонной пропастью.       Это лицо выточили тысячи мастеров. Кожа из тончайшего фарфора, острый нос, четкий разлёт бровей и припорошённые инеем губы — всё в нем было завершенным. Ни капли небрежности, что присуща живым. Глубокие и пустые глаза таили в себе замерзшие озёра: в них отражался целый мир, но дно оставалось незримым. Лицо не выдавало ни единой эмоции. Ни гнева. Ни боли. Ни тем более тепла.       Снизу, с подножия парадной лестницы, доносились звуки, нарушающие спокойствие. Ритмичный скрежет грубой щетины резал слух, точь-в-точь, как если бы ногти царапали стекло. Там, внизу, слуги в грязных лохмотьях копошились на широком мраморном пороге. Они работали истово, втянув головы в плечи, стараясь не смотреть на балкон.       Тэхён опустил взгляд. У их ног стояли дубовые ведра. Чистая вода, которую они зачерпывали, мгновенно розовела, едва касаясь плит. Секунда — и она становилась густо-красной, почти черной.       Кровь Чонгука, верного рыцаря принца, въелась в камень намертво. За ночь она успела затечь в мелкие трещины между мраморными плитами, пуская корни в эту почву. Слуги терли до хруста в суставах, выплескивая мыльный щелок, но мрамор, некогда безупречно белый, всё еще хранил на себе грязный багровый росчерк. След никак не желал исчезать.       Тэхён наблюдал за тем, как мыльные потеки стекали по ступеням в сточную канаву, и его тонкие пальцы в черной перчатке едва заметно сжали каменные перила. В воздухе всё еще витал запах меди, смешанный с ароматом мокрой хвои.       Тэхён прикрыл глаза. Все ждали, что он будет горевать, потеряв дражайшего вассала, но в его груди ворочалось раздражение. Словно кто-то стряхнул пепел на шелка его камзола. Чонгук — его тень, «золотой рыцарь», преданный пёс, годами читавший его мысли — посмел совершить нечто вульгарное. Он превратил свой конец в грязный балаган.       Теперь он стал ничем. Не более чем помехой, которая мешала Тэхёну наслаждаться утренней тишиной. Как досадно, что верный клинок империи превратился в багровую лужу, которую челядь обязана извести прежде, чем накроют стол к первой трапезе.       В памяти всплыли воспоминания вчерашнего вечера. Огни факелов в садовой беседке плясали, искажая лица придворных. Чонгук стоял перед ним на коленях. Его доспехи сияли так ярко, что Тэхёну хотелось отвернуться. В глазах рыцаря горела знакомая собачья преданность. Та, к которой принц привык. Которую он презирал.       Тогда Тэхён улыбнулся. Его улыбка была ядом, заставлявшим окружающих корчиться под его взглядом. Он лениво вытянул бронзовый меч из ножен и швырнул его к ногам рыцаря. Звук металла издал чистую музыкальную ноту. — Ты так красноречиво поешь о своей любви, Чонгук-и, — прошептал он, склонившись к уху воина. — Если ты любишь меня, докажи это. Докажи, что твоя жизнь принадлежат мне. Вся. До последнего вздоха.       Он помнил, как напряглись плечи рыцаря. Как тот поднял меч, как коснулся губами холодного лезвия, точно святыни. Как поднёс к горлу и резким движением перерезал аорту. Тэхён ждал чего угодно: безумных клятв, новых подвигов, даже дерзкого поцелуя. Но Чонгук поступил слишком предсказуемо. Его искренность вызывала тошноту. Он покорно исполнил волю господина.       Тэхён презирал его за такой финал. За то, что тот позволил чувствам взять верх над разумом, превратив воина в труп. Для принца любая привязанность была дефектом. Изъяном, который заставлял людей плакать, умолять и подыхать по чужой прихоти. Любовь делала людей жалкими. Она искажала их лица гримасами боли, лишая того единственного достоинства, которое Тэхён ценил больше всего — непревзойденного совершенства.       Он считал себя выше этого. Его сердце было куском льда, вырванным из недр Алби. Он не чувствовал боли, не знал тоски и не жаждал чужого тепла. Единственной его страстью была тишина этого замка, где никто не смел тревожить его уединение. Чонгук нарушил этот покой своими предсмертными клятвами. И за это Тэхён никогда его не простит.       Тэхён переступил порог замка, где свет угасал, не успев коснуться пола. Интерьеры Алби были воплощением торжественной тишины. Ни привычного для знатных домов блеска, ни позолоченной утвари. Ни отполированных доспехов. Ни серебра. Даже паркет был натерт особым составом, убивающим любой глянец.       Его мать, Керами, превратила замок в темницу, за пределы которой свету хода не было. По ее приказу высокие стрельчатые окна были затянуты плотной безворсовой тканью, которая поглощала солнечные лучи. Она боялась бликов. Она боялась случайного отражения в начищенном блюдце. В этом замке не было зеркал. Их не существовало в мире Тэхёна с самого рождения.       Принц кожей почувствовал ее присутствие. Керами стояла в глубине залы, скрытая тенью высокой колонны. Он не обернулся, но представлял, как белеет и искажается её лицо. Мать смотрела на него так, словно видела перед собой не родную кровиночку, а дремлющий хаос, готовый разнести этот хрупкий мир в щепки. Она дрожала при виде его красоты, считая каждый его совершенный жест шагом к неминуемой гибели.       Тэхён небрежно качнул головой, стряхивая навязчивый образ матери. В его памяти всплыл голос слепого монаха Юнги. Десять лет назад в сырой келье отшельник коснулся его скулы пальцами и произнёс пророчество, ставшее проклятием: — Твой лик — это не дар, мальчик. Твой путь будет долгим, если ты никогда не познаешь самого себя. Не смотри в свою суть. Не ищи отражения в зеркалах.       Тогда Тэхён рассмеялся в лицо пророку, приняв его слова за бред дряхлого ума. Разве может совершенство представлять угрозу? Разве может красота ранить своего владельца?       Снаружи донесся последний всплеск. Ведро опустело. Слуги скрылись, волоча за собой тяжелую дубовую кладь. Камень порога теперь сиял белизной. Пятно удалено. Порядок восстановлен.       Тэхён поправил черную перчатку, туго затягивая ремешок на запястье. Лишние чувства, лишние люди — смыты, как кровь Чонгука. Он был готов к новому дню, к новой прогулке по своей империи.       Принц не заметил, как воздух в дверном проеме дрогнул, словно от невидимого присутствия кого-то. Он не знал, что нити возмездия уже плели свои сети, направляя его шаги к чаще. Там, среди вековых дубов, его уже ждало немое эхо Чимина — шепот призрака, который станет его последним собеседником.       Чимин следил за ним не впервые. Он годами укрывался в тенях Алби. Годами беззвучно признавался в любви, которую принц никогда не должен был услышать. Эти негласные слова растворялись в камне залов, но сегодня — они вели принца к самому краю. К концу.       К полудню воздух в Алби окончательно испортился. Он загустел, превратившись в душную взвесь из аромата белых лилий, которыми Керами распорядилась заставить залы, и неистребимого запаха железа. Тэхёну казалось, что стены замка ожили: они сдавливали ему грудь и выталкивали наружу. Замок не мог больше хранить тишину. Каждый поворот коридора напоминал о смерти Чонгука, каждый тусклый блик казался застывшей слезой.       Не сказав ни слова охране, Тэхён лично оседлал вороного жеребца. Копыта коня выбивали костяной стук по мрамору порога. Принц не оборачивался. Он пустил коня в галоп — прочь от высоченных башен, прочь от удушающих «нежностей» матери.       Лес Морн начался сразу. Без опушек. Он сомкнулся над головой сводом переплетенных ветвей. Это был древний, зеленый лес, где время запуталось в бородах мха. Если Алби был холодным камнем, то Морн был холодным гнойником. Здесь влага пропитывала почву, превращая её в черную кашу из палой хвои и костяков листьев. Громодские дубы и сосны стояли так плотно, что свет, пробивающийся сквозь них, становился мутным, оливковым, с неприятным болотным оттенком.       Тэхён замедлил бег коня. Морн жадно поглощал звуки: фырканье жеребца и хруст веток тонули в этом безжизненном пространстве. И здесь, в сердце этого безмолвного хаоса, принц почувствовал на себе взгляд.       Он привык, что его рассматривают. Тэхён жил под взорами чужого восхищения и страха. Но этот взгляд был иным. Он не льстил и не жаждал. Он лип к коже, точно паутина. Он исходил откуда-то снизу, из зарослей папоротника, чьи листья шевелились без ветра. Невидимый преследователь скрадывал каждый шаг, и лес внезапно стал для принца западней.       Тэхён дернул поводья, чувствуя, как по позвоночнику пробежал первый и пока еще незнакомый ему холодок. Он оглянулся по сторонам, но никого не было.       Чимин действительно был призраком, но не простым, а изъеденным безответной любовью. Он следовал за вороным конем, ступая по влажному мху осторожно. Его тело, когда-то полное жизни, теперь казалось истощенным той внутренней пустотой, что оставило после себя проклятие немоты. Единственной, что не давало ему рассыпаться прахом и покинуть этот мир, была одержимость Тэхёном; она блеском горела в его глазах в полумраке чащи.       Горло Чимина мучительно сжималось. Он хотел закричать, выплеснуть скопившуюся боль, признаться в любви, которая была страшнее ненависти. Но связки не слушались. Его гортань превратилась в скрипучую музыкальную шкатулку. Он был заперт в себе и единственным способом общения для него оставалось эхо.       Тэхён резко натянул поводья. Конь всхрапнул, почуяв неладное, и принц легко соскользнул на землю. Здесь, в густой части Морна, где кроны переплетались в непроницаемый купол, тишина была натянута на струну. Она была похожа на затаившего дыхание зверя, который ждет момента, чтобы напасть.       Он стоял посреди поляны, окруженный густыми папоротниками, и чувствовал, как затылок покалывает от чужого взгляда. Ощущение преследования стало невыносимым. Тэхён не боялся — страх был слишком живым чувством для него. Он был разгневан. Его одиночество было нарушено кем-то жалким, не заслуживающим жизни.       За стволом толстого дуба, чья кора напоминала чешую дракона, мелькнул край выцветшей ткани. Тэхён резко обернулся. Его рука легла на рукоять плети, висевшей на поясе. — Выходи, призрак, — процедил он, и его голос в этой тишине прозвучал как удар хлыста. — Я слышу, как ты дышишь.       Из-за узловатого ствола медленно проступил призрак. Он выглядел как лесное божество. Изголодавшееся. Полное одиночества. В его золотистых волосах запуталась рыжая листва, тонкая рубашка была изорвана терновником в клочья, обнажая исцарапанные ветвями плечи. Его хрупкость была отталкивающей и манящей одновременно. Красота существа, которое уже наполовину принадлежит иному миру.       Тэхён не шелохнулся. Он смотрел на Чимина так, словно тот был назойливым насекомым, осмелившимся сесть на его безупречную одежду. Принц медленно сорвал с ладони перчатку, и его пальцы, белые и тонкие, судорожно сжались. — Зачем ты здесь? — голос Тэхёна лился мягко, но в этой мягкости таился яд. — Ты пришел просить милости? Или... — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — хочешь разделить участь того глупца?       Чимин вздрогнул. Он открыл рот, и его горло дернулось. В глазах, полных слез, застыла мольба о том, чтобы его увидели, заметили, посмотрели. Но проклятие никуда не делось. Губы Чимина задрожали, и из них вырвался свистящий шепот: — ...участь того глупца... — выдохнул он, и звук этот, казалось, разнесся по округе и вернулся назад.       Тэхён усмехнулся. Ему нравилась эта игра. Он начал медленно обходить Чимина по кругу, точно хищник, загоняющий добычу. — Твоя любовь — такая уродливость, Чимин-а. Ты ведь любишь меня, верно? Ты презираешь себя за это. Ты — ничтожество, не имеющее даже голоса.       Чимин закрыл глаза, из-под ресниц скатилась слеза. Он хотел зажать уши, но был вынужден только слушать. — Скажи это, — приказал Тэхён, остановившись прямо перед ним. — Скажи: «Я — ничтожество». — ...я — ничтожество... — послушным эхом отозвался лес. — Скажи: «Моя любовь — тщеславна».       Чимин вдохнул, его плечи изломанно вздрогнули. Голос Тэхёна — тот самый голос, который он боготворил, который слышал в каждом порыве ветра — теперь заставлял его проклинать самого себя. Каждое слово, слетавшее с губ принца, Чимин возвращал назад, не в силах больше ничего сделать. Идеальная пытка. Выносить приговор самому себе.       Призрак сделал шаг вперед. Его пальцы, исцарапанные в кровь о терновник, дрожали, когда он потянулся к руке Тэхёна. Движение не представляло угрозы, в нем не было дерзости и каких-то притязаний, только отчаяние и мольба помочь не утонуть. Он хотел коснуться своего идеала, чтобы убедиться, что он сам еще существует.       Тэхён дернулся всем телом, словно к его коже прикоснулось нечто склизкое. В нем тут же вспыхнуло физическое отвращение к чужой жажде, к этой жалкой человеческой слабости. С коротким возгласом он толкнул Чимина в грудь — сильно, наотмашь. Принц вложил в этот удар всё свое презрение к миру живых.       Чимин не удержался. Он упал навзничь, рухнув спиной в грязь. Вязкая жижа из хвойного перегноя громко чавкнула. Золотистые волосы намокли, пропитавшись болотной вонью, а испачканные ладони погрузились в холодный ил.       Тэхён стоял над ним, глядя сверху вниз с высоты своего безупречного роста. Его лицо оставалось стеклянным, ни одна мышца не дрогнула. — Посмотри на себя, — бросил он, и голос его прозвучал суше. — Тишина в этом лесу приятнее, чем твое уродливое молчание.       Принц развернулся к коню: — Не смей больше следовать за мной, — чеканил он каждое слово, не оборачиваясь. — Ты — ничто. Пустое место, не имеющее права даже на эхо. Просто шум ветра...       Чимин не пытался подняться. Он лежал в грязи, глядя в серое небо сквозь кроны, и его губы ловили воздух. Он уже не принадлежал этому миру. Влажный лесной туман, густой и холодный, выкатились из низин, медленно окутывая его фигуру, стирая очертания плеч и рук. Казалось, сама земля Морна засасывает его обратно, превращая в часть себя.       Тэхён вскочил в седло и пустил жеребца вскачь, прочь от этого места, пахнущего тиной. Но даже когда топот копыт затих вдали, эхо все еще преследовало его. В сыром воздухе, над черной лужей, где только что лежал человек, остался отпечаток Чимина, который некому было забрать. — ...просто шум... — выдохнул туман голосом, который когда-то умел петь. — ...просто шум...       Этот звук продолжал блуждать между деревьями, становясь всё тише, пока не растворился в шелесте папоротников. Чимин исчез, оставив Тэхёна в одиночестве, к которому тот так стремился.       Рубеж меж живым лесом и тем, что лежало впереди, был обозначен чёткой линией. Тэхён гнал коня вглубь, туда, где тропы тонули в крошеве лишайников. Здесь Морн превратился в оцепенелость. Сочные папоротники исчезли, уступив место скрюченным стволам деревьев, которые в полумраке напоминали выброшенные на берег кости доисторических чудовищ. Кора на них была сухой и гладкой, а ветви застыли в судорогах, тщетно пытаясь дотянуться до неба.       Тишина давила на барабанные перепонки, заставляя кровь в висках стучать гулко и тревожно. Исчез назойливый зуд насекомых, замолкли птицы, даже ветер, казалось, боялся забредать в этот тупик мироздания. Воздух стал вязким; каждый вдох давался Тэхёну с натяжкой.       Вороной жеребец остановился. Конь задрожал всем телом, его шкура покрылась испариной, а уши прижались к голове. Он начал пятиться, мелко перебирая копытами по лишайнику, и захрапел, чуя впереди не хищника, а что-то сверхъестественное. Животное отказалось пересекать черту, за которой деревья стояли густо, сплетаясь в изгородь.       Тэхён дернул поводья, но тут же ослабил хватку. Его самого настигла иссушающая жажда. Его горло горело, язык прилип к небу, но жажда эта была скорее духовной: он нуждался в чем-то, что могло бы заполнить дыру внутри.       Он спешился, бросив поводья коня. Жеребец отпрянул назад, в сторону живого леса, оставляя принца один на один с таинственной тишиной. Тэхён сделал шаг вперед, в «мертвую зону», не подозревая, что каждый его шаг отсчитывается богиней возмездия.       Тэхён пробирался сквозь завалы из белых коряг, пока лес не расступился, обнажив впадину, зажатую между скалами, острыми как зубы дракона. Там, среди седого дерна, он обнаружил источник своей жажды.       Это был ручей, но он не походил ни на один поток, виденный Тэхёном прежде. Он не журчал, перекатываясь через камни, не пенился у берегов и не выплескивал брызги на сухой мох. Ручей лежал в скалистом желобе пугающе ровно. Его поверхность казалась отлитой из темного стекла. Время там застыло навечно.       Тэхён подошел ближе, и его охватила мелкая дрожь. Вода была чистой. Сквозь неё не было видно ни золотистого песка, ни темного ила, ни извилистых водорослей. В ней не плавали мальки, и ни один опавший лист — даже с тех немногих деревьев, что стояли рядом — не решалась коснуться её зеркальной глади. Принц чувствовал исходящий от неё холод — тот, что царит в глубинах Ахерона, где замерзают сами души.       Оглядевшись, Тэхён заметил, что берега ручья чисты. Здесь не было отпечатков копыт оленей или лап лесных хищников. Звери обходили это место стороной. Птицы не опускались сюда, чтобы смочить клюв. Этот источник был исключен из цикла жизни; он существовал в своем измерении, где не было места переменам.       Жажда Тэхёна вспыхнула с новой силой, перерастая в спазм в горле. Он чувствовал, что эта вода — единственное, что способно заполнить его внутреннюю пустыню. Он медленно опустился на колени у края, и его тень легла на поверхность ручья.       Тэхён опустился на колени, и тяжелые полы его шелкового камзола легли на дерн. Ткань, стоившая целого состояния, пропиталась влагой, но он не обратил на это внимания. Холод просочился сквозь одежду, жаля колени, но внутренняя жажда была сильнее физической боли. Она вела его вперед, заставляя склоняться всё ниже к неподвижной глади.       Он замер в дюйме от поверхности. Его дыхание, облачком пара вырвавшееся из губ, должно было подернуть воду рябью, но ручей остался непоколебимым.       И тогда из глубины на него взглянуло Лицо.       Тэхен онемел. Изумление парализовало его вдох, превращая кислород в колючую пыль. Мир вокруг перестал существовать. Он никогда не видел зеркал. Стены его детской были затянуты бархатом, а кубки в замке были нарочито тусклыми. Он знал о своей красоте лишь по отсветам чужого обожания, по испуганным вздохам матери и рабской преданности Чонгука. Но он никогда не видел Истину.       В толще ручья замерло божество. Оно взирало на него снизу-вверх с тем же спокойствием и превосходством, с которыми сам Тэхён привык смотреть на мир. Линии этого лица были безупречны до боли: тонкий разлет бровей, высокая посадка скул и губы. Это был Лучафэр, застывший в вечном мгновении.       Но больше всего его поразили глаза. В этих зрачках цвета пепловых облаков Тэхён нашел нечто, чего никогда не встречал в живых людях. Он нашел там родную бездну — ту бездонную пустоту, которую всегда носил в потаенном уголке своей души.       Отражение в воде не просило милости, не клянчило любви и не дрожало от страха. Оно было так же самодостаточно в своем одиночестве, как и он сам. Впервые в жизни Тэхён почувствовал, как по его коже пробежал электрический ток, хотя разум еще не мог осознать очевидного. Он видел единственное создание во всей вселенной, которое было ему равно.       Жажда воды испарилась, уступив место другой, куда более страшной жажде — обладать этим совершенством, раствориться в нем, не отводить взгляда ни на миг.       В эту секунду в груди Тэхёна зародился трепет, какого он не знал за все годы своего существования. То не была та «грязная» любовь, которую он с тошнотой наблюдал у Чонгука или Чимина — любовь, полна слез, мольбы и унижения. Нет, это чувство было возвышенным, точно сияние далеких звезд на небосводе. Это было преклонение пред Совершенством, пред Идеалом, пред Венцом мироздания.       Тэхён почувствовал мистическое единство с тем, кто смотрел на него из глубины. Он понимал, что больше не одинок. Во всей вселенной, среди тысяч ничтожных существ, он наконец нашел единственное создание, достойное его любви. Оно было так же невыносимо красиво, так же величественно одиноко и так же недосягаемо. Это была встреча двух бездн, отразившихся друг в друге.       Тэхён, затаив дыхание, протянул руку. Его тонкие пальцы опустились к воде, стремясь коснуться точеной щеки прекрасного незнакомца. Лицо в ручье ответило ему тем же — оно подалось навстречу, сокращая последние миллиметры расстояния.       Как только кончики его пальцев коснулись поверхности, мир вокруг вздрогнул. Вода не пошла рябью — она словно всосала его, связывая Тэхёна неразрывными цепями с его образом. В этот миг возмездие богини свершилось. Лес Морн начал меркнуть, выстраивая для принца клетку из деревьев. Берег ручья стал его вечной тюрьмой. Тэхён замер, прикованный взглядом к самому себе, не зная, что время для него остановилось, а жизнь начала медленно вытекать по капле.       Принц был одержим. Жгучая потребность обладать этим существом, прижать его к себе и разделить с ним эту вечность, вытеснила все остальные смыслы. Он подался вперед, почти касаясь грудью мокрого берега, и его пальцы, дрожа от благоговения, погрузились в серебряную гладь.       Стоило подушечкам пальцев нарушить покой источника, как божество в глубине вздрогнуло и рассыпалось. Идеальное лицо пошло ломаными зигзагами; высокий лоб треснул, губы искривились, а глаза растеклись грязными пятнами по поверхности. То, что не так давно было венцом творения, превратилось в бесформенное ничто.       Тэхён вскрикнул. Этот звук нарушил тишину Морна, став первым живым звуком в этом мертвом краю. Он отшатнулся, прижимая ладони к щекам. Ему казалось, что когда исказилось лицо в воде, его плоть начала рваться на части. Каждая складка на поверхности ручья отзывалась в его теле режущей агонией. Разрушение Идеала причиняло ему почти физическую боль — так боги страдают, когда рушатся их храмы.       Он замер, тяжело дыша и не сводя глаз с воды. Постепенно круги начали расходиться, становясь всё шире и слабее. Поверхность ручья вновь обрела свою неподвижность. И из этой тишины, как ни в чем не бывало, на него снова взглянул «Бог». Целый. Невредимый. Совершенный.       Тэхён всхлипнул, чувствуя, как рассудок начинает медленно соскальзывать в пропасть. Он попал в западню бесконечного цикла. Жажда обладания заставляла его тянуться к воде; касание разрушало то единственное, что он любил; разрушение приносило невыносимую боль; а затем наступало ожидание, пока зеркало вновь не застынет.       Он был заперт. Между ним и его мечтой стояла непреодолимая преграда — сама природа этой воды, которая не позволяла любви стать настоящим.       В тишине, наступившей после того, как последний круговорот на воде улегся, Тэхён замер, не смея дышать. В его мыслях прозвучал голос слепого Юнги. Каждое слово монаха, некогда казавшееся бредом, теперь обретало вес раскаленного железа, выжигающего истину.       «Твой лик — это не дар... Не смотри в нее...»       Тэхён медленно поднял свободную руку. Его пальцы, испачканные в лесной пыли, коснулись щеки. И там, в глубине зеркала, божество сделало то же самое. Синхронность этого движения была безупречной. Тэхён провел пальцем по изгибу своей губы — и существо в воде повторило этот жест.       Мир вокруг него перевернулся, обнажая свою уродливую изнанку. — Это я... — прошептал он, и его голос показался ему чуждым.       Это не Бог. Не равный ему. Это было его отражение, плод его непомерной гордыни. Всё то преклонение, весь тот трепет, который он испытал, были направлены на него самого. Он стал одновременно и жрецом, и божеством.       Но осознание не принесло ему долгожданного освобождения. Напротив, ловушка богини захлопнулась. Тэхён понял, что теперь он не может уйти. Если он поднимется и повернется к ручью спиной, он бросит единственное существо, которое когда-либо по-настоящему полюбил. Оставить этот берег значило предать идеал, потерять себя в буквальном смысле слова.       Магия красоты, которую он так лелеял в залах Алби, превратилась в непосильную ношу. Он стал пленником совершенства, прикованным к этому клочку земли навсегда. Тэхён был проклят любить то, что никогда не сможет его обнять, и быть любимым тем, кто не существует вне этой зеркальной глади.       Время в Морне потеряло вес. Прошла первая ночь, затем наступил второй день, принесший хмарь вместо солнца. Но принц не двигался. Он застыл в той же позе, в какой его настигло озарение, став частью этого неподвижного ландшафта. Его некогда роскошный шелковый камзол выглядел жалко: ткань покрылась слоем изморози, а в складках осела лесная пыль и чешуйки мертвого лишайника.       Каждый день Тэхён с ужасом наблюдал, как его идеал — божество, которому он только что присягнул на верность — начинает портиться. Лицо в воде увядало, точно сорванный цветок. Глаза, в которых он нашел бездну, теперь западали; скулы, гордые и четкие, становились острыми, обтягивая кожу, которая приобретала землистый оттенок.       Это была пытка, превосходящая воображение: он видел, как умирает, не имея сил отвести взгляд. Его совершенство рассыпалось в прах на его глазах, и он был единственным свидетелем этого распада.       Когда тени деревьев начали удлиняться, превращаясь в костлявые пальцы, Тэхёну почудилось, что лес за спиной перестал быть пустым. В густых зарослях папоротника, там, где туман был плотным, начали проступать силуэты. Он кожей чувствовал присутствие Чонгука — его широкие плечи и молящий взор. А из-за стволов дубов, словно соткавшись из воздуха, наблюдал Чимин.       Они не нападали. Они просто стояли там, и Тэхён был уверен, что слышит их издевательский смех. Ему казалось, что они наслаждаются его участью, видя, как тот, кто презирал чужую слабость, сам превратился в жалкого раба. Галлюцинации танцевали на периферии его зрения, но он не смел обернуться — ведь это означало бы потерять из виду то, что осталось от его бога.       Тэхён смотрел, как его отражение в воде теряет искру жизни. В затуманенном разуме принца родилась безумная логика: вода мертва, потому что она холодна. Если он отдаст ручью тепло, если он поделится огнем крови, то божество в глубине согреется, его щеки вновь обретут румянец.       Тэхён, который всю жизнь презирал Чонгука за его «грязную» страсть и Чимина за его «убогое» самопожертвование, теперь сам потянулся к тому же способу. Высокомерный принц стал подражателем тех, кого считал пылью под ногами.       Принц вцепился пальцами в ворот камзола. Дорогая шелковая ткань, расшитая серебром, поддалась, обнажая покрытую изморозью грудь. Тэхён не чувствовал боли. Он начал раздирать кожу ногтями, впиваясь в плоть так глубоко, словно надеялся достать сердце и швырнуть его к ногам своего бога.       Первая капля крови упала в ручей, и по чистой, серебряной воде пополз багровый цветок. Багрянец медленно смешивался, окрашивая отражение в цвета заката. Тэхён склонился так низко, что его лоб касался поверхности. — Проснись... — шептал он. — Взгляни на меня... я отдаю тебе всё. Ты — это я, я — это ты...       Он шептал слова любви своему лику, захлебываясь в рыданиях, становясь в этот миг таким же жалким, таким же сломленным и одержимым, какими были все его жертвы.       Тэхён был слишком слаб, чтобы кричать; его связки, когда-то издававшие лишь приказы и насмешки, теперь высохли, как стебли камыша. Он больше не боролся, не пытался удержать здравомыслие. Его взгляд постепенно стекленел. Мир вокруг него потерял объем. Тэхён застыл на бреге, превращаясь в живую статую. Дыхание поредело.       В его разуме мысли путались, переплетаясь с бликами на воде. Грань между «ним на берегу» и «им в воде» стерлась. Принц больше не понимал, кто из них настоящий, а кто — тень. Быть может, это он был отражением того совершенного существа, что жило в глубине? Или ручей всегда был пуст?       Он был готов к концу. Его тело теряло вес, воля растворялась ежеминутно. Тэхён перестал быть человеком; он стал частью мифа, застывшим мгновением на границе меж жизнью и смертью. Богиня, стоящая за его плечом, опустила длань, завершая приговор.       Чимин больше не прятался за стволами деревьев. Он не приближался, но его присутствие теперь ощущалось так близко. Он стал кожей этих деревьев, соком в их высохших венах, зрителем, который дождался финала. Когда грудь Тэхёна в последний раз судорожно взметнулась, и из горла вырвался хрип, Чимин подхватил его.       Лес наполнился симфонией. Из каждой расщелины скал, из-под каждого скрюченного корня вылетал этот хрип, усиленный в сотни раз. Чимин возвращал Тэхёну его предсмертные звуки. Стоны принца, его шепот «это я.… это я...» превратились в бесконечную петлю. Его «я», когда-то занимавшее всё пространство его мира, теперь дробилось и рассеивалось в этом эхе. Он стал шумом, который Чимин пережевывал и выплевывал обратно.       Тело принца начало истончаться, теряя вес, становясь прозрачным. Дорогие шелка его камзола, некогда сиявшие в свете бальных зал, на глазах теряли цвет и фактуру, превращаясь в сухую листву, которую тут же подхватывал ветер. Застывшие капли крови на разодранной груди не впитались в землю; они превратились в искры, похожие на осколки драгоценных камней.       Там, где колени Тэхёна оставили глубокие вмятины в дерне, из земли пробился тонкий стебель. Он рос быстро, питаясь остатками оставшейся энергии. Раскрывшийся цветок стал первым и последним воспоминанием о принце. Его лепестки были восковыми, цвета лица Тэхёна в минуту его глубокого презрения. Они были холодными на ощупь, словно высеченными из того же льда, что сковал ручей. Но сердцевина цветка, его надломленная голова, склоненная к воде, была иной. Она пылала багряным цветом — цветом той любви. Цветок замер в вечном поклоне, обреченный вечно созерцать свою красоту в зеркале ручья.       Лес Морн жадно поглотил последние следы человеческого присутствия. Вороной конь сорвался с места и исчез в чащобе, унося в замок Алби лишь пустую сбрую. Позади, за костяными деревьями, замок погрузился в траур. Мать, боявшаяся красоты своего сына, получила то, чего желала. Принц стал легендой, безмолвным цветком, чье имя люди забудут, оставив в памяти горький аромат нарцисса.       Оцепенение леса Морн перетекло в еще более глубокую мглу. Звуки живого мира — хруст веток, крики птиц — захлебнулись в тумане. На смену им пришел плеск тяжелых весел и многоголосый стон. Это была Ахерон — река скорби, разделяющая бытие и вечное ничто.       Вдоль берега теснились миллионы душ. Но среди этого месива, уже погруженного в лодку Харона, выделялась одна тень. Даже лишившись плоти, Тэхён сохранил свою губительную стать. Его осанка оставалась надменной, плечи — неподвижными, а подбородок — высоко поднятым, будто он всё еще ожидал, что подземные боги расступятся перед его красотой.       Пока другие души, охваченные ужасом, тянули прозрачные руки к берегу или молили перевозчика о пощаде, Тэхён был глух к их мольбам. Его взор был намертво прикован к черной воде под килем.       Он свешивался за борт лодки, почти касаясь лицом поверхности реки. Тэхён-тень не искал спасения, он не смотрел в сторону Элизиума или Тартара. Вечный плен начался для него не после смерти, а в тот момент, когда он впервые увидел себя в ручье. Теперь, в лодке он продолжал свою единственную молитву, пытаясь разглядеть свой лик в отражении Ахерона.       В этом и заключалась бесконечность его проклятия. Для Тэхёна не существовало ни суда богов, ни искупления, ни ужасов преисподней. Его ад был лишен пламени и криков; это был ад пустоты и вечного поиска отражения там, где больше не было света. Он не замечал Харона, не слышал плеска весел и не чувствовал, как другие тени прижимаются к его плечам.       Лодка медленно уходила в глубь подземного тумана. Последним образом, который мог бы запечатлеть свидетель на этом берегу, был застывший профиль принца. Безупречная линия челюсти, высокомерный разлет бровей остались неизменны даже в смерти.       Тэхён уплывал во тьму, навеки прикованный взглядом к черной воде, в которой так и не нашел себя.