priest.

Ангельское лицо.

Дьявольские мысли.

      В небольшой квартире, где-то в центре Сеула, разносятся чужие разговоры и смех. Стук вилок и ложек о посуду, биение бокалов друг о друга, шарканье стульев и тапочек по паркету, и приглашённый тёплый свет в гостиной. Громкий смех, разговоры, возгласы и споры.       Сынмин, словно довольный кот, смотрит на всё это со стороны и улыбается, как дурак, глядя на своих старых, но таких родных друзей. В кой-то век у них у всех получилось собраться вместе в квартире Ли Феликса и просто отдохнуть от всего, что их окружает на протяжении всей взрослой жизни.        Парни дружат ещё с подготовишки, сначала Сынмин познакомился с Хенджином, а потом к ним присоединился маленький Джисон под ручку с сияющим Феликсом, который будто пришит к Хану, потому что они были словно одно целое, и парни до сих пор продолжают называть их соулмейтами, потерянными душами, которые в итоге нашли друг друга благодаря судьбе. Но между ними была только крепкая дружба и ничего больше. После знакомства с этими двумя близнецами и после окончания школы в университете Ли Феликс познакомил их небольшую компанию с Чаном, который только прилетел из Австралии в Корею, а вместе с ним шёл в комплекте его вечно чем-то недовольный друг Ли Минхо, и таким образом их стало не четверо, а шестеро. Но после появления Чанбина зажигалочки стало семеро.        Сынмин смотрит на этих семерых обезьян, как он привык называть их со школы, и ещё трезвая улыбка расплывается на его лице, и тело само по себе расслабляется, потому что эти парни для него вторая семья, без них Ким и жизни не видит.        Вдруг в квартире раздаётся дверной звонок, но никто даже не обращает на это внимания, продолжая болтать о чём-то, кроме Феликса, который вскакивает со стула, чтобы открыть дверь, похоже, ожидаемому гостю, и Сынмина, которому любопытно, кто это может быть.        Ликс выходит из гостиной, скрываясь в прихожей, слышно, как хлопает дверь, чужой высокий голос и ещё больше смеха в и так небольшой квартире, а после через несколько минут появляется сам хозяин квартиры, и вместе с ним молодой парень с застенчивой улыбкой на лице.        –Ребят,– откликается друзьям Феликс, и все резко замолкают, смотря на двоих парней. — Познакомьтесь, это Ян Чонин, мой друг из нашего университета. Он учится на втором курсе журналистики.        –Яни, вот так встреча! Я и не знал, что ты дружишь с Феликсом,– восклицает Чан, а после тепло улыбается.        –А что, в университете ещё остались люди, которые не дружат с Феликсом?– шутливо удивляется Чанбин, и парни смеются.        Феликс сажает гостя на стул рядом с собой, где было до этого пусто, по всей видимости, как раз таки для Чонина. И пока остальные парни атакуют Ян вопросами и наливают ему во все пустые стаканы и рюмки, стоящие рядом с ним, Сынмин понимает, что пропал. Его больше ничего не волнует, вокруг него ничего не существует, потому что есть только Чонин, на которого Ким смотрит уже битые секунды, минуты и готов просидеть так еще час, может, два, пять, день, неделю, месяц. Потому что от Яна невозможно оторвать глаз. Он прекрасен, идеален с головы до ног, будто его создал сам Бог, специально для Кима. Но Сынмин не верит в Бога, а Чонин здесь явно, чтобы старший мучился, и, может быть, уже поверил в конце концов, что на небе кто-то есть, и он всё видит.        Чонин мило краснеет и смущается, когда парни что-то ему говорят или спрашивают. У Чонина появляются ямочки, когда он улыбается или смеётся с чужих шуток. У Яна острые и прямые черты лица, будто вылепленные скульптором, и прекрасные, хитрые лисьи глаза, в которых Сынмин уже готов утонуть, но он вовремя осекается, хлопает пару раз глазами, тяжело выдыхает через нос и чуть ли не бьет себя по лицу. Щёки почему-то горят, в квартире неожиданно становится душно и нечем дышать, а тело напрягается, словно струна. Сынмин делает глоток холодного пива, дабы прийти в себя и хоть немного освежиться, хотя в гостиной открыто наверх окно и дверь, и сквозняк по комнате ходит, что аж ноги порой мёрзнут, а Киму жарко, как в сауне. Он вроде ещё не настолько пьян, чтобы, как змея из мешка, плясать под чужую дудку.        –Чонин, а чем ещё ты занимаешься помимо того, что учишься?– слышит Сынмин вопрос Хенджина и напрягает свой слух, но не смотрит на младшего.        –В целом ничем, кроме того, что работаю.– пожимает плечами Ян и откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. В этот момент Сынмин дергает черт, зачем-то посмотреть на младшего, будто на нём появилось что-то новое за несколько секунд. Но глаза Кима смотрят не на лицо Чонина, а на его руки, на то, как рукава чёрной футболки натягиваются на бицепсах, а на предплечьях обеих рук вздуваются синие вены. Сынмин готов выйти прямо сейчас в открытое окно позади него, потому что уже терять нечего: либо он откинется прямо на этом стуле за столом, либо лучше вбежит в стену, желательно головой, лишь бы не думать о чужих венистых руках.        –А кем работаешь?– всё по-прежнему спрашивает Хенджин.        –Даже не знаю, как сказать...– смущается младший, опуская глаза вниз и кусая губу.        –Как есть!– поддерживает Джисон.–Не стесняйся, здесь уже все свои!– улыбается он.–И не думаю, что у тебя работа позорней, чем у Чанбина...        –Что?!– возмущается упомянутый.–Нормальная у меня работа!       –А кем ты работаешь, Хен? – спрашивает из сильного любопытства Чонин.       –Стриптизёром. – быстро отвечает за него Минхо, Хенджин рядом с ним давится вином, и на всю квартиру тут же разносится громкий гогот.        –Да, очень смешно. – бубнит Чанбин, пока парни чуть ли не падают со стульев, вытирая слезы с глаз. – Барменом я работаю, кретины.        –Ему просто как-то предлагали эту вакансию, – говорит Джисон, еле успокоившись, и снова опускаясь на стул, потому что упал, когда смеялся.        –Ладно, посмеялись и хватит, – прокашливается Чан. – Мы сейчас говорим о Чонине.       –Точно! Так что за работа?        –В общем... эм... – запинается Ян, снова смотрит в пол и трет от неловкости шею пальцами, а Сынмин ещё больше напрягает слух, готовый впитывать в себя всю информацию. –Я работаю помощником священника.       –Ого...– разносится одновременно в тишине голоса Джисона и Хенджина, а после неожиданный скрип чужого стула об паркет.        Сынмину очень срочно нужно подышать свежим воздухом.        –Ты куда это? – удивляется Минхо, когда Ким неожиданно вскакивает с места, краем глаза замечая его красные уши.       –Курить. Пойдёшь? – прокашливается Сынмин и не ждет, пока старший что-то скажет, идет в коридор за пачкой сигарет в куртке, а после направляется через гостиную на балкон.        Щелкая зажигалкой, Сынмин видит, как его пальцы трясутся, и он несколько раз умудряется промахнуться мимо сигареты, дабы зажечь её. Ругается, шипит, жжет себе пальцы, снова ругается и чуть не роняет сигарету из рта, в итоге зажигая её с десятой попытки.       –Что такое, Сынмин-а? Недотрах? – усмехается хён позади, а после перед лицом Кима появляется чужая рука с обручальным кольцом из белого золота на левой руке. Сынмин отдаёт Минхо зажигалку, слышит, как она щёлкает, а после снова появляется перед глазами. – Впервые вижу, чтобы у тебя краснели уши. Я думал, ты загоришься, ещё не дай бог.       Продолжает подшучивать Минхо, затягиваясь сигаретой и выпуская клубы дыма, которые тут же рассеиваются в воздухе, являя перед глазами яркие огни ночного и шумного Сеула.       –Я честно тоже,– бурчит Сынмин себе под нос, игнорируя сигарету, зажатую между пальцами. Даже такое главное успокоительное для Кима не помогает. Он переводит взгляд на Минхо, а после снова на его пальцы, сверляя глазами кольцо на безымянном пальце. Он до сих пор помнит, как год назад они все гуляли на свадьбе Хёнджина и Минхо, и по сей день не может поверить в происходящее. –Как ты это сделал?       Вырывается у Сынмина. Минхо смотрит на него, но видит взгляд чужих глаз на своём кольце. Он по привычке прокручивает его большим пальцем и улыбается так нежно, что аж челюсть сводит, потому что всё это не свойственно для такого человека, как Минхо.       –Просто,– пожимает плечами старший и снова затягивается, а Сынмин по привычке закатывает глаза. –Захотел и сделал.       –Было бы всё так просто для других...– усмехается Сынмин и тушит нетронутую сигарету в пепельнице, которую Феликс специально поставил для них.        –Если ты понимаешь, что это твой человек. Если понимаешь, что хочешь именно его и больше никого, ты должен действовать, а не стоять истуканом,– хмурится Минхо.       –Даже если вы не знаете друг друга?       Парней настигает молчание. Прохладный весенний ветер бьёт по лицу, тучи над головой сгущаются, обещая дождь ночью. Где-то внизу на дороге сигналят машины, а позади, в тёплой и уютной квартире, не прекращаются громкие разговоры и смех.       –Разве это сейчас кому-то нужно? – нарушает молчание Минхо, по привычке хмурится и щурит глаза, вглядываясь куда-то вперёд. –Знать, какой фильм любит твой партнёр, его предпочтения в еде, чем он занимается и какие у него вообще цели в жизни... Это сейчас никому не нужно, ведь есть то, что сближает людей лучше каких-то разговоров и свиданий, и даёт им узнать гораздо больше друг о друге.– тянет довольную ухмылку Минхо, выпуская последний клубок дыма, и тушит бычок в пепельнице, а Сынмин понимает, что старший говорит о сексе. –Подумай об этом, Сынмин.       Бросает Минхо и выходит первым с балкона, оставляя Кима одного с целым роем мыслей.

      ******

      Сынмин паркуется напротив Мёндонского собора, глушит двигатель и предварительно оплачивает платную парковку, потому что не знает, насколько вообще приехал. С последнего разговора с Минхо прошло больше двух недель, и за эти дни, пока Сынмина грызли сомнения и придавливало учёбой, среди всего его бордока он замечал, что не может прекратить думать о Чонине, и, как назло, вместе с этим на репите шептал голос Минхо о том, что нужно действовать, если ты понимаешь, что это именно твой человек.       Но Сынмин вообще ни в чём не уверен. Он не уверен в том, что понравится Чонину. Не уверен, что у них найдутся общие темы для разговоров, общие интересы и тому подобное, но что самое главное — Ян окажется гетеросексуалом. Сынмин старается не думать об этом и не накручивать себя раньше времени, ведь он здесь, чтобы поговорить об этом с Чонином и наконец выяснить для самого себя, может ли он дальше двигаться или и вовсе сменить маршрут.       Сынмин тяжело выдыхает, собирая себя в кулак, а после наконец выходит из машины. Перебигая дорогу и пройдя несколько ступенек к возвышенному собору в готическом стиле, Сынмин, уверенный, дёргает за ручку металлической чёрной двери, и со звуком больших открывающихся ворот заходит в здание.       Внутри собор производит менее устрашающее впечатление, чем снаружи. Просторные и высокие колонны из серого кирпича, уходящие в потолок, украшены светильниками, напоминающими свечи, с тёплым жёлтым светом, большие витражные окна, а под ногами выложена белая плитка, в которой можно увидеть собственное отражение. По обеим сторонам расположены гладкие скамьи из тёмного дуба, а в начале собора находится алтарь.       Сынмин стоит рядом с выходом, осматривается по разным сторонам и слышит краем уха чужой монотонный голос у алтаря, и понимает, что священник читает мессу, а после несколько людей встают со своих мест и хором говорят «Аминь», крестятся и начинают собираться. Месса окончена, а это значит, Сынмин очень вовремя зашёл.       Бегая взглядом по посетителям, его глаза тут же натыкаются на знакомую тёмную макушку рядом с одной из колонн в компании взрослого мужчины-священника в мантии, но взгляд Сынмина был прикован только к одному конкретному человеку, и для него больше никого не существовало в этом соборе, кроме Чонина.       Он мило улыбался и вёл разговор со священником, пока Сынмин глазами изучал всё его тело, задерживаясь в районе бёдер, обтянутых чёрной плотной тканью брюк, или же на рельефных бицепсах, на которых каждый раз натягивалась ткань чёрной рубашки, когда Чонин двигал руками. Сынмин чувствует, как в собственных брюках становится тесно, и понимает, что уже который минут раздевает Чонина глазами, пока тот мило улыбается взрослому дяде и не подозревает, что какой-то извращенец у дверей уже несколько раз мысленно нагнул его у алтаря.       Сынмину должно быть стыдно за такие мысли и желания, потому что похоть — это самый опасный грех, который люди совершают, не думая, а хотеть мужчину-священослужителя и представлять с ним всякие непристойности в соборе — двойной грех. Если бы люди могли читать мысли, Кима бы уже давно изгнали из собора, облили бы святой водой, а после сожгли бы на костре за такие дьявольские мысли.       Но в Сынмине никогда не было ничего святого. Ему не стыдно признаться в своих желаниях и думать о том, что считается большим человеческим грехом, даже если он находится в самом святом и чистом месте на нашей планете.       Чонин кланится мужчине, и Сынмин следит за тем, как младший идет в сторону исповедальни, и без раздумий срывается с места, чувствуя, как его сердце начинает колотиться быстрее, и по всему телу растекается приятная истома.       В исповедальне оказывается чуть теснее, чем он себе представлял. Очень маленькая комнатка сделана из темного дерева, в которой еле помещается один человек, и находится в ней маленькая скамейка, прибитая к стене, одинокая лампочка над головой и такое же маленькое окошко в стене, занавешенное полупрозрачной занавеской, в которой Сынмин видит чужой силуэт по ту сторону стены.       Он усмехается и садится на скамейку, слыша, как старая мебель скрипит под его весом и немного ходит ходуном.       –Во имя Отца и Святого Духа. Аминь.– одновременно говорят Чонин и Сынмин, и если после этого обязательно нужно креститься, то Ким просто опускает руки на колени, но видит, как силуэт чужих двигается.       –Что привело вас сюда?– голос Чонина спокойный и ровный, прямо мед для ушей Сынмина, и он невольно растягивает губы в улыбке.       –Вы знаете...– прокашливается Ким и говорит более низким голосом, чтобы Чонин не узнал его. –В последнее время меня очень сильно мучают навязчивые мысли. Даже не знаю, как сказать об этом...       –Как есть. Мы здесь, чтобы высказать всё то, что у нас на душе.– говорит Чонин, но Сынмин боится, что если откроет рот и выскажет всё то, что у него на уме, младший без оглядки убежит от него, а Ким не на это сегодня рассчитывает. Поэтому просит:       –Обещайте, что не убежите, как только услышите.       –Обещаю.– отвечает Чонин, и Сынмин слышит в его голосе улыбку.       –Хорошо.– шепчет Ким, а у самого на губах растягивается хитрая дьявольская улыбка, и дрожь проходит по всему телу от предвкушения.–Но перед тем как всё вам рассказать, я хочу у вас спросить, Святой Отец, как вы относитесь к однополым отношениям?       –Я?– вырывается у Чонина, и его высокий ошеломлённый голос разносится по всей маленькой кабине. Он делает небольшую паузу, прокашливается, а после снова говорит:       –Это считается грехом, любить человека своего пола. – Голос Чонина спокойный, но Сынмин чувствует, как тот нервничает, когда делает короткие паузы.       –И что, таких людей на костре сжигают?– Усмехается Ким.       –Типун вам на язык,– вырывается у Чонина. –Ой, то есть...       – Я понял вас.– тихо и низко смеётся Сынмин.       А у Чонина по ту сторону голова идёт кругом. Он нервно трет мокрые ладошки об чёрные брюки, чувствует, как сердце барабанит в груди, и пытается вернуть душу обратно в тело, которая упала в пятки, когда он услышал вопрос человека по ту сторону стены. Почему Ян так волнуется, он сам понять не может. Но было такое ощущение, будто Чонина застукали за чем-то неприличным, или и вовсе узнали, какой он ориентации, и у него чуть сердце не остановилось. Потому что быть геем — это грех, а думать и заниматься плотскими утехами с мужчинами — очень большой грех. И если кто-то из служащих в соборе узнает о том, что Чонин нарушал все запреты и поддался искушениям, его изгонят из церкви, внесут во все чёрные списки храмов, соборов, церквей, и вдобавок поставят огромное клеймо грешника.       Поэтому пока Чонин хранит свой самый большой и страшный секрет под семью печатями, в самом дальнем ящике с огромным и непробиваемым замком, он может спокойно работать священником. Пока.       –Тогда, по логике христианства, любовь тоже считается грехом?– продолжает задавать вопросы незнакомец, возвращая Чонина на землю из своих раздумий и страхов.       –Зависит от того, как понимать это понятие,– отвечает Ян, невольно углубляясь в размышления и отмечая этот вопрос для дальнейшего обсуждения со священнослужителем.       –Но я считаю, что любить можно вне зависимости от того, какого пола является этот человек,– продолжает незнакомец, привлекая внимание Чонина.       –Мне важно моё счастье, а не мнение чужих людей. Вы так не считаете?       Чонин уже собирался выразить полное согласие, но своевременно воздержался от ответа.       Он разделяет мнение незнакомца, поскольку сам на протяжении всей жизни борется с внутренними конфликтами и страхом быть непонятым обществом, но, как священнослужитель, к которому обращаются люди с аналогичными опасениями и надеждами, он не может высказывать любые суждения и поддерживать каждую точку зрения.       Поэтому говорит заезженное:       –Каждый живёт так, как он хочет. Мы не вправе менять людей.       Чонин медленно и тихо выдыхает, мысленно успокаивая себя и своё сердце, но нервный тик в ноге так и норовит вырваться наружу.       –А вы встречались когда-нибудь с человеком своего пола, Святой отец?– прилетает вопрос с другой стороны, и у Яна окончательно падает душа в пятки, а вместе с ней останавливается сердце. Он рефлекторно поворачивает голову влево, но видит лишь перед собой стену, а внизу маленькое окошечко, занавешенное полупрозрачной занавеской. В исповедальне строго запрещено видеть того, кто пришёл исповедоваться, и поэтому всё, что было в этой маленькой кабине, останется здесь навсегда. Но у Чонина так и чешутся руки дёрнуть шторку и наконец увидеть лицо человека, который задаёт такие странные вопросы, из-за которых у него всё больше и больше появляется паранойя и глупые навязчивые мысли, что человек по ту сторону знает про Чонина всё.       –Это имеет какое-то значение к той истории, которую вы хотели рассказать?– Чонин мысленно благодарит себя за спокойствие и собранность, а после крестится, надеясь в дальнейшем отвечать так же.       –Возможно.– усмехается Сынмин, наблюдая, как Чонин уходит от щепетильных вопросов. –Просто мне очень интересно, что вы думаете по этому поводу. Узнать мнение со стороны.       –Странно,– хмыкает Чонин.– А несколько минут назад вы говорили, что чужое мнение вас не волнует. Ложь тоже считается грехом.       –Но разве вам не интересно узнать, каково это – встречаться с человеком своего пола?– Сынмин пропускает последние слова Чонина мимо ушей и решает перейти к тому, зачем сюда пришёл. –Узнать и почувствовать, как сладок запретный плод, поддаться соблазнительному искушению и утонуть в удовольствии. Чувствовать тяжесть чужого тела на себе, задыхаться от ощущений и эмоций, переполняющих внутри, до звёзд перед глазами...       –Достаточно,– прерывает Чонин, ощущая, как ладони вновь становятся влажными, а внизу живота завязывается узел, который немедленно хочется развязать, и стереть из памяти чужой приятный бархатный голос, действующий на нервы и подливающий масла в огонь. В голове у Чонина воет сирена и горит красная лампочка, оповещающая о том, что пора брать ноги в руки и валить отсюда подальше, пока не стало ещё хуже.       –Вы сами сказали, что мы здесь для того, чтобы высказать всё то, что у нас на душе.– вспоминает слова Чонина Сынмин и не видит, как по ту сторону младший прикладывает холодные ладони к горящему лицу, лишь бы остудиться и привести голову в порядок. –Я говорю то, что думаю. И не стесняюсь этого.       –Я заметил...– бурчит Ян.       –И тем более, вы сами обещали, что не уйдёте отсюда, пока не выслушаете меня до конца.– снова напоминает слова Чонина незнакомец, и младший хочет приложиться головой об стену. Язык его – враг его. Но с другой стороны, он ведь не знал, что на уме у человека по ту сторону кабинки.       В любом случае, в следующий раз Чонин будет тщательнее подбирать, что говорить.       –Обещал,– кивает самому себе Ян. –Но я вспомнил, что мне очень срочно нужно провести мессу. Поэтому... всего доброго.       Чонин вскакивает с места, дабы наконец убежать куда подальше от посторонних глаз и голоса, засевшего в голове. Он распахивает дверь и застывает на месте, как вкопанный, когда встречается с такими знакомыми чёрными глазами и дьявольской улыбкой на губах.       –Уже уходите, Святой отец?       –Сынмин...?– на выдохе произносит Чонин и не успевает ничего понять, когда чужая ладонь хватает его за запястье, а после затаскивает в соседнюю кабинку.       Чонин прижимается спиной к холодной двери из дерева, хлопает глазами и не понимает, как так получилось, что несколько секунд назад он был в соседней кабине, а теперь над ним возвышается Ким Сынмин с не очень дружелюбным огоньком в черных глазах и ухмылкой на пухлых губах. Чонин нервно сглатывает, отводит взгляд и смотрит куда угодно, лишь бы не на парня перед собой. Он сейчас готов провалиться под землю, а не быть в замкнутом пространстве с человеком, из-за которого у Яна колотится сердце в груди и до боли тесно в собственных штанах.       Ещё в обморок не хватало упасть.       –Ты обещал выслушать меня, но почему-то убегаешь?– шепчет Сынмин, не переставая смотреть на младшего, и видит, как тот нервничает, как быстро у него поднимается грудь и учащается пульс под пальцами Кима на его запястье.       –У меня появились очень срочные дела,– тараторит Чонин. Сынмин опускает глаза вниз, а у младшего окончательно перестаёт биться сердце, и кислород встаёт поперёк горла.       –И ты решил справиться с этими делами сам?– усмехается старший, а после снова смотрит на красного Чонина, у которого от пота чёлка прилипла ко лбу, и рубашка прилипла к мокрой спине, а в штанах становится всё тесней. Ещё немного, и ноги Чонина окончательно перестанут его держать, и он упадёт на колени перед Сынмином.       –Хочешь предложить помощь?– врывается у младшего, удивляя этим не только Кима, но и самого себя. Боже, что он несёт? У него уже крыша едет от возбуждения?       –Хочу.– старший подходит вплотную, наконец поймав испуганный и возбужденный взгляд Чонина, соприкасаясь с его носом своим, и касается длинными тёплыми пальцами чужой талии, чуть сжимая ткань чёрной рубашки. А у младшего голова идёт кругом. Он чувствует, что похоже ему осталось совсем немного, потому что колени трясутся, по телу бьёт ток, безумно жарко в этом маленьком помещении, и хочется не то убежать, не то наконец сесть на что-то большое, на что-то твёрдое... Господи! Избавь его от этих мыслей, пожалуйста!       Каким бы сильным его желание ни было, и какие бы мысли ему ни лезли в голову, Чонин ни за что не совершит ещё один грех, тем более прямо здесь.       Он просто не может. Нельзя. Запрещено. Собор — это святое место, и портить он его не собирается.       –Не думаю, что ты справишься с этим. Поэтому я уж как-нибудь сам.– шепчет младший, гаденько улыбается и уже собирается выйти из исповедальни, но его дёргают обратно, возвращая на своё место. В глазах Сынмина полыхает огонь и танцуют черти, а у Чонина окончательно завязывается узел внизу живота, спирает дыхание, бурлит адреналин в крови, и бьёт возбуждение по голове, выкидывая все его моральные принципы.       На Яна никогда в жизни никто так не смотрел, как сейчас смотрит на него Сынмин. Смотрит до боли в груди, до мурашек по коже, до безумного желания и обожания.       Надо же. Такое вообще возможно?       Старший сжимает длинными пальцами чужие бока, сминая наглаженную рубашку, готовый стянуть её прямо сейчас через голову Чонина или же и вовсе разорвать все пуговицы, дабы наконец увидеть младшего во всей красе и сполна насладиться его идеальным телом. У него голова кругом идёт, становится ещё труднее ровно дышать и держать себя в руках, лишь бы не спугнуть Чонина. Сынмин не может всё испортить. Он не на это надеялся. Он не за этим сюда пришёл.       Ким впивается в чужие губы, сминая сначала верхнюю, потом нижнюю, и толкается языком в чужой рот, а Чонин задыхается от переполняющих ощущений и эмоций, у него руки трясутся, он хватается пальцами за широкие плечи, обтянутые тёмно-синей толстовкой, и несмело отвечает на резкий и неожиданный поцелуй, надеясь на то, что после они разойдутся. Но Сынмин даже не думает останавливаться, пальцами дёргает за пояс чужих брюк, а после медленно растегивает на них пуговицу и вместе с ней ширинку. Чонин тут же распахивает глаза, когда больше не чувствует давление внизу, и в голове ещё больше нарастает паника.       Если младший не может совершить грех, то Сынмин с удовольствием поможет ему в этом.       –Что ты делаешь?– шепчет прерывающимся голосом Чонин в чужие губы и пытается наполнить легкие как можно больше воздуха.       –Расслабься.– единственное, что говорит Сынмин, а после неожиданно и резко опускается на колени перед Чонином, аккуратно освобождая его из штанов вместе с нижним бельем. Вставший член обдает прохладой, и младший невольно ежится то от этого, то от того, как на него смотрит Сынмин снизу вверх, сидя на коленях.       –Господи...– шепчет Чонин и бьется головой об деревянную дверь, закрывая глаза. Как же ему сейчас стыдно, что хочется просто вбежать в стену, и желательно головой, лишь бы не думать и не вспоминать этот проклятый день.–Мы находимся в святом месте, какой тут расслабься...       Чонин закрывает ладонями глаза, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди, у него горит лицо от смущения, и безумно хочется каких-либо прикосновений к своему вставшему возбуждению. Сынмин полсекунды сидит на полу, а после так же резко и неожиданно встает на ноги во весь рост, чуть отодвигает Чонина в сторону и слегка приоткрывает дверь.       –Что ты...– младший не успевает ничего сказать и понять, как свет в кабинке резко гаснет, и их с головой накрывает полный мрак. У Яна перед глазами цветные пятна скачут туда-сюда, и единственное, что он сейчас может, это воспринимать всё на слух и ощущения.       –Так лучше?– шепчет Сынмин, обдавая шею Чонина горячим дыханием, и ловкими пальцами растягивает пуговицы одну за другой на чужой рубашке, а после сам освобождается от собственной толстовки, кидая её куда-то в сторону. Чонин давится воздухом, когда чужие руки неожиданно подхватывают его под ягодицы, и он хватается пальцами за широкие плечи, смыкая ноги на пояснице Сынмина, лишь бы с грохотом не свалиться вниз.       –Лёгкий как пушинка.– хрипло смеётся Ким, сжимая пальцами упругий зад, и уже жалеет о том, что выключил свет в исповедальне и не увидит красное и смущённое лицо Ян Чонина.       –Замолчи...– крехтит младший и резко кусает ребро собственной ладони, заглушая громкий стон, когда один палец Сынмина с лёгкостью проникает внутрь Яна.       –Надо же, а вы, оказывается, не такой уж и святой, отец.– продолжает хихикать старший, когда его два пальца с лёгкостью входят в Чонина, прямо говоря о том, что младший игрался с собой, и это явно было совсем недавно. Горячие стенки сжимаются вокруг фалангов, а сам Ян мычит и дёргается вверх, снова ударяясь головой об дверь, стоит Сынмину попасть по нужной точке внутри. –Может, мне и вовсе не вставлять, м? Что скажите, Святой отец? Думаю, моих пальцев вам будет достаточно.       –Заткнись.– рычит Чонин, а после хватает ладонями лицо Сынмина, впиваясь в его губы, целуя жадно и глубоко, будто это их последний поцелуй, что больше этого никогда не случится, и только сейчас есть возможность насладиться чужими губами сполна, перед тем как они навсегда исчезнут.       Но Ян был так наивен и даже не догадывался, что у Сынмина большие планы на него.       Из Чонина вырывается хриплый стон, больше похожий на всхлип, когда пальцы резко сменяются на член. У него перед глазами мрак, и звезды скачут. Его сердце так сильно бьётся об ребра, что становится больно, пальцы впиваются в чужую футболку на спине, когда Сынмин делает толчок и входит до конца, сразу попадая по заветной точке. Чонину хочется выть от удовольствия, его буквально бросает в разные стороны, и разрывает от давно забытых чувств. Он сильнее кусает ребро собственной ладони, заглушая свои стоны и крики, когда толчки становятся быстрее, когда чужие длинные пальцы обхватывают его ствол, и ладонь начинает двигаться в такт, а томный шепот над ухом добивает его окончательно.       Чонин заканчивается окончательно как человек, чувствуя, как душа покидает его тело в чужую ладонь, а после и тепло внутри себя. Жарко и темно, пульс стучит в висках, будто сейчас пробьёт черепную коробку, но он чувствует себя прекрасно.       –Ты живой?– слышится хриплый смех в темноте, а Чонин не может ничего ответить, у него просто нет слов и сил. Он кивает головой как дурак, но потом до него наконец доходит, что Сынмин его не видит, и просто хрипло мычит.       Ким аккуратно опускает его на пол, но Ян тут же хватается за него руками, потому что собственные ноги отказываются его вовсе держать, или, может, это пол стал похож на вату? Чонин не хочет об этом думать, он вообще не хочет ни о чем думать, кроме чужих рук на своём теле, которые сейчас так бережно помогают ему надеть штаны вместе с нижним бельем, а после застёгивают пуговицы на рубашке, слегка касаясь голой кожи.       –Это нормально... что я стоять не могу?– шепчет Чонин, когда они выходят из исповедальни, и в глаза тут же бьёт яркий свет лампочек, будто глазное яблоко режут. Ян с облегчением выдыхает, когда не видит никого рядом, лишь пару человек на скамейках, но они вряд ли могли что-то услышать.       –Учту за комплимент,– улыбается Сынмин и быстро чмокает ошарашенного Чонина в губы, пока никто не видит, после чего отходит от него на несколько сантиметров. –Во сколько ты сегодня заканчиваешь?       –В шесть,– бурчит Ян, поправляя на себе рубашку, замечая, что его тело перестало трясти, но сердце в груди так и продолжает колотиться как бешеное.       –Тогда я заеду за тобой...       –Постой,– перебивает Чонин.–Ты... не останешься на мессу?– невинно хлопает глазами Чонин, глядя на Кима.       –Нет, я атеист,– усмехается Сынмин, а у Чонина глаза по пять вон. Он как рыбка на суше то открывает, то закрывает рот, не зная, какие бы приличные слова подобрать, а Сынмин лишь смеётся с его выражения лица.       –Господи боже...– шепчет Чонин, закрывая ладонью глаза, а после крестится. Сынмин снова целует Яна, только уже в висок, а после шепчет:       –До вечера, Святой отец.