Глава 2: 아침식사/Ачхимсикса (Завтрак)
19 марта 2026 г., 10:15
Спустя сутки с лишним, когда утро только начало сереть за решётками окон, Кана выволокли из ямы.
Он стоял, шатаясь, едва держась на ногах. Сутки без еды и воды, ледяной пол, бессонная ночь сделали своё дело. Тело дрожало мелкой дрожью, губы потрескались, под глазами залегли чёрные тени.
Но взгляд оставался таким же горящим и полным ненависти.
— Подъём, красавчик, — евнух с лицом печёного яблока встретил его у входа. — Император требует тебя к завтраку.
— А если я откажусь? — голос сел, превратился в хрип.
Евнух вздохнул, как учитель, уставший от бестолкового ученика.
— Тогда войдут стражники, свяжут тебя, вымоют и оденут силой, принесут к императору связанным. Выбирай сам, с достоинством или без. Но там ты будешь в любом случае.
Кан молча дал себя увести.
Слуги суетились вокруг него, как муравьи вокруг упавшего листа. Они мыли его, расчёсывали, одевали в шелка, которых он в жизни не носил. Кан стоял как каменный, позволяя делать с собой что угодно, но взгляд его обещал смерть каждому, кто приблизится слишком близко.
На шее красовался ошейник — тяжёлый, злой, впивающийся в кожу при каждом неосторожном движении. К нему крепилась цепь — не длинная, но достаточная, чтобы за неё можно было дёргать. Унижение, ставшее частью тела.
Евнух командовал процессом, раздавая указания направо и налево:
— Волосы зачешите наверх! Нет, стойте, распустите! Император любит, когда они свободно лежат... Этот пояс золотой, не серебряный! Ты что, ослеп?! И масла поменьше, он же не девка, чтобы блестеть!
— Я сам могу одеться, — фыркнул Кан.
— Можешь, — евнух даже не повернул головы. — Но не оденешься. Здесь свои правила. Ты теперь не главарь банды, а украшение императорского гарема. Будешь выглядеть как чучело, накажут не только тебя, но и нас. Так что терпи.
Кан терпел. Но внутри считал секунды до того момента, когда сможет вцепиться в горло этому евнуху.
Наконец процесс завершился. Кан посмотрел на себя в серебряное зеркало. Из отражения на него глядел незнакомец — в дорогих одеждах, с аккуратно уложенными волосами, с холодным, чужим лицом.
— Кукла, — выплюнул он.
— Самая красивая кукла во дворце, — поправил евнух. — Идём. Император не любит, когда опаздывают.
— Да мне плевать, что он там любит.
***
Зал для завтраков императорского гарема или, как его называли, трапезная, оказался огромным помещением с длинным столом на три десятка персон. Стол ломился от яств: фрукты, мясо, рыба, сладости, вино в хрустальных кувшинах. Но атмосфера здесь была далеко не праздничной. За столом сидели омеги. Кто-то в одиночестве, кто-то маленькими группками. Все красивые, ухоженные, в дорогих одеждах. Когда Кан вошёл в сопровождении двух стражников, все взгляды обратились на него. Повисла тишина. — Знакомьтесь, — евнух показал рукой на Кана. — Новый омега, Кан. Садись вон там, у окна. Он указал на свободное место в дальнем конце стола. Кан направился туда, чувствуя спиной десятки взглядов. Цепь, свисающая с ошейника, звенела при каждом шаге, привлекая внимание и усиливая унижение. Он сел. Перед ним стояла тарелка, рядом лежали приборы и салфетки. Кан понятия не имел, как всем этим пользоваться, ведь привык есть руками, сидя у костра в кругу своей банды. Рядом кто-то опустился на стул, и Кан повернул голову. Чивон. Сегодня он выглядел ещё более измождённым, чем вчера, но на губах играла слабая улыбка. — Не бери нож в левую руку, — прошептал он по-доброму. — Это считается дурным тоном. И не смотри в глаза тем, кто сидит ближе к императорскому месту. Они сочтут это вызовом. — Где его место? — почти без интереса. Чивон кивнул на пустое кресло во главе стола, богато украшенное резьбой и золотом. — Там. Он приходит не всегда. Но сегодня придёт. Он хочет посмотреть на тебя. — Да пусть смотрит. Пусть хоть ослепнет. Чивон вздохнул с жалостью и какой-то мольбой во взгляде. — Ты не понимаешь. Когда он смотрит, он ищет слабые места. Не показывай ему их. Со стороны противоположного конца стола раздался звонкий, капризный голос: — Это же наша уличная знаменитость! Как тебе шёлка, шавка? Не жмут? Или ты привык к лохмотьям? Кан поднял глаза. На него смотрел молодой человек невероятной красоты. Точеные черты лица, длинные ресницы, аккуратные губы, волосы, уложенные в сложную причёску. Но в глазах было холодное, расчётливое превосходство. Юнсо. Тот самый, о котором Кан слышал краем уха от Чивона, когда думал о побеге. Кан медленно отложил приборы, которые так и не научился держать. Посмотрел на Юнсо в упор. — А ты кто? А, подожди, дай угадаю. — Он хитро оскалился. — Тот, кто надеется родить щенка и стать главной сучкой в стае. Я прав? По залу пронёсся шум. Кто-то ахнул, кто-то зажал рот рукой, кто-то с ужасом уставился на Кана. Юнсо побледнел, потом вспыхнул красными пятнами. Его красивое лицо исказилось. — Как ты смеешь?! Ты грязь под ногами! Ты даже не знаешь, как вилку держать! А я... я здесь несколько лет! Я ношу ребёнка императора! — Он положил руку на плоский живот. — Я будущая мать наследника! Кан заметил, как лицо Юнсо заволокло чёрной дымкой, густой, тяжёлой, непроглядной ложью. Кан усмехнулся. — Ты врёшь. Единственное, что в твоём животе – это сперма императора или мясо, которое ты только что жрал. Глаза Юнсо расширились от ужаса и ярости. — Ты... шавка, ты пожалеешь о своих словах! Он вскочил, опрокинув стул, и выбежал из зала. Несколько омег, видимо, его свита, бросились за ним. В зале висела тревожная тишина. Кан чувствовал на себе взгляды. Одни смотрели с ужасом, другие с любопытством, а кто-то даже с тайным одобрением. Чивон схватил его за руку под столом. — Ты сошёл с ума! — прошептал он с ужасом. — Юнсо опасен! Он сделает всё, чтобы тебя уничтожить! — Пусть попробует. — Кан скривил губы и произнес так, чтоб было слышно всем. — Я таких, как он, на хую вертел. Несколько омег, сидевших рядом, в ужасе отшатнулись от стола, зажимая уши. — Здесь другие правила! — Чивон тряс его за руку, пытаясь достучаться. — Он оклевещет тебя перед императором, а тот поверит! Он всегда верит фаворитам! И тебя... Чивон не успел договорить. В зал вошёл император. Все мгновенно встали. Кто-то упал на колени, кто-то низко поклонился. Чивон дёрнул Кана за рукав, заставляя подняться, но тот даже с места не сдвинулся. Император не обратил на это внимания. Он прошёл к своему месту медленно, как игривый кот, уверенный, что добыча никуда не денется. На нём был тёмно-синий халат, волосы распущены по плечам. Он выглядел почти расслабленным. Почти. — Садитесь, — его голос прозвучал тихо, но каждый звук, казалось, ввинчивался в уши. — Я пришёл просто позавтракать с семьёй. Все сели. Но никто не ел. Все смотрели на императора, ожидая его следующего слова, буквально заглядывая ему в рот. Мужчина взял виноградину, медленно отправил в рот, начал жевать. Его бездонные, чёрные глаза остановились на Кане. — Ты уже успел поссориться с Юнсо. — Голос был ласковым, с лёгкой утренней хрипотцой. — Я слышал крики. Что случилось? Кан молчал. Чивон под столом сжал его руку так сильно, что, кажется, кости затрещали. Император хищно улыбнулся одними уголками губ: — Я жду. — Я просто ответил ему. — И что же ты ему ответил? — Правду. Император вдруг засмеялся. Тихим, мелодичным смехом, от которого у присутствующих побежали мурашки. — Правду? Ты ответил ему правдой? И ты думаешь, здесь это что-то значит? Он встал. Омеги сжались и скучковались, опасаясь даже дышать в его сторону. Император медленно обошёл стол и остановился прямо за спиной Кана. Кан почувствовал теплое дыхание на своей шее, запахло благовониями и табаком. Близко. Слишком близко. Император заговорил громко, чтобы слышали все: — В этом доме правда – это то, что говорю я. Если я скажу, что Юнсо беременен, значит, он беременен. Если я скажу, что ты грязь, значит, ты грязь. Твоя правда ничего не стоит. Ты понял? Кан молчал. Смотрел прямо перед собой, стиснув зубы так, что скулы побелели. — Я задал вопрос. — Голос императора стал тише, но от этого ещё страшнее. — Ты меня понял? Тишина. В зале никто не дышал. Император медленно потянул за цепь, прикреплённую к ошейнику Кана. Цепь натянулась. И вдруг Кан почувствовал острую боль. Изнутри ошейника выдвинулись острые шипы, впивающиеся в шею. Кан вскрикнул, но не от боли, а от неожиданности. По шее потекла кровь. Император потянул сильнее. Шипы вошли глубже. — Этот ошейник, — произнёс он таким тоном, каким говорят с любимым питомцем, — сделан специально для строптивых. Чем сильнее дёргаешься, тем глубже входят иглы. Отвечай мне. Кан чувствовал, как шипы касаются чего-то важного внутри. Ещё немного, и он бы захлебнулся собственной кровью. — П... понял... — прохрипел он. Император ослабил цепь. Шипы исчезли. Кан закашлялся, хватая ртом воздух, прижимая руку к шее. Ладонь мгновенно стала мокрой от крови. — Умница. — Император погладил его по голове, как собаку. — А теперь ешьте. Приятного аппетита.***
Завтрак продолжился в мёртвой тишине. Омеги ели, боясь издать лишний звук. Ложки звякали о тарелки, и каждый такой звук заставлял кого-то вздрагивать. От любого движения императора некоторые буквально вжимались в стулья. Одна девушка на противоположном конце стола вдруг побледнела и тихо сползла под стол, упав в обморок. Её соседи даже не повернули головы. Кан сидел, уставившись в тарелку. Есть не хотелось — кусок в горло не лез, хотя он не ел больше суток. Кровь на шее запеклась и пульсировала болью при каждом глотке. Он чувствовал на себе осуждающие, испуганные, злорадные взгляды. Многие косились на него с ненавистью: «Из-за этого выскочки император в таком настроении, из-за него сейчас может пострадать любой.» — читалось в их глазах. Император ел медленно, смакуя каждый кусок. Иногда он подносил ко рту виноградину, иногда отпивал вино из золотого кубка. И всё это время он смотрел на Кана. Не отрываясь, изучая, наслаждаясь. Глаза его горели так, будто ел он не блюдо в своей тарелке, а самого Кана. Наконец он отложил приборы и снова задумчиво заговорил, словно размышляя вслух: — Я вижу, ты не умеешь есть приборами. — Он чуть наклонил голову, разглядывая Кана, как диковинного зверька. — Подойди. Я тебя покормлю. Голос был ласковым. Но взгляд... Взгляд обещал всё, что угодно, кроме ласки. Кан не хотел вставать. Но шея зудела, напоминая о том, что бывает с теми, кто медлит. Он встал, подошёл к императорскому креслу. Тело дрожало от ярости, которая распирала его изнутри, грозя выплеснуться наружу. — На колени. Кан замер, стиснув зубы. Император поигрывал цепью, и Кану ничего не оставалось, кроме как опуститься на колени перед этим человеком. Перед всеми. Император взял со своего блюда жирный кусок мяса, протянул ему. — Ешь с руки. Как хороший пёс. По залу пронёсся шёпот. Некоторые отвели глаза. А кто-то смотрел с жадным интересом, предвкушая представление. Кан смотрел на мясо, на руку императора, на его улыбающееся лицо. Внутри всё кипело. Ему хотелось вцепиться зубами. Но не в мясо, а в его руку. Откусить пальцы, перегрызть сухожилия, почувствовать вкус его крови. Кан медленно взял мясо губами, прожевал. И с силой выплюнул прямо в лицо императору. — Жри сам, — произнёс он громко, на весь зал. — Псина патлатая. Тишина. Абсолютная, мёртвая, звенящая тишина. Кусок мяса сполз с лица императора на пол. На его щеке остался жирный след. Он не двигался. Не моргал. Просто смотрел на Кана. А потом улыбнулся. Но это была не та улыбка, как раньше. Не хищная, не ласковая, не насмешливая. Это был оскал человека, который только что нашёл самую интересную игрушку в своей жизни. Игрушку, которую можно ломать долго, смакуя каждый хруст. В его глазах зажглось что-то тёмное, голодное. Несколько омег попадали в обморок. Кто-то бросился к императору, чтобы вытереть его лицо, но он остановил их одним движением пальца. Не сводя глаз с Кана, он медленно вытер лицо рукавом халата. — Ты... — голос его был тихим, как шёпот листвы. — Ты даже не представляешь, что сейчас сделал. Он не договорил. Резким движением он схватил цепь ошейника и рванул вверх. Кан потерял опору — ноги оторвались от пола, и он повис на цепи, как удавленник. Пальцы вцепились в ошейник, пытаясь ослабить давление, но шипы снова вонзились в шею, глубже, чем в прошлый раз. Кровь хлынула сильнее, заливая грудь, пропитывая шёлк, капая на пол. Император держал его на весу, как тряпичную куклу, и тихо говорил, глядя в заливающиеся кровью глаза: — Ты думаешь, я буду терпеть твои выходки, потому что ты «интересный»? Нет, маленькая речка. — Он чуть дернул цепь, и Кан закачался в воздухе, как маятник. — Я терплю только тех, кто приносит мне удовольствие. А ты пока приносишь только раздражение. Свободной рукой он взял со стола нож для разделки мяса. Большой, острый, таким можно было резать кости. — Но я хочу дать тебе шанс. Один-единственный шанс. — Он покрутил нож в пальцах, любуясь игрой света на лезвии. — Сейчас ты скажешь мне, что именно я должен отрезать от твоего нового дружка, чтобы ты наконец научился хорошим манерам. Он повернулся к Чивону. Тот сидел белый как мел, вжавшись в стул так, что, казалось, хотел сквозь него провалиться. — Чивон, дорогой. — Голос императора снова стал обманчиво ласковым и нежным. — Выйди-ка сюда. Чивон не двигался. Его глаза в ужасе метались между улыбающимся императором и задыхающимся на цепи Каном. — Выйди, — одно короткое слово императора, и стражники подхватили онемевшего Чивона под руки и выволокли в центр зала. Он рухнул на пол, колено и культя подогнулись, и он оказался лежащим ничком, дрожа всем телом. Император снова обратился к Кану, всё ещё висевшему на цепи. — Смотри внимательно. — Он кивнул на Чивона. — Видишь, как он дрожит? Это из-за тебя. Если бы ты вёл себя хорошо, он бы сейчас сидел на своём месте и завтракал. Но... — Он подал плечами, словно сожалея о неизбежном. — Увы. Он поднёс нож к лицу Чивона. Тот зажмурился. — Что отрежем бедному Чивону? Ухо? Нос? Палец? Язык? — Император задумчиво провёл лезвием по щеке лежащего, оставляя тонкий кровавый след. — Выбирай, Кан. Это твой подарок ему за вчерашний визит. Кан пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип с кровавыми пузырями, ошейник сдавливал трахею. — Ах да, — император сделал вид, что только сейчас заметил. — Ты же не можешь говорить. Он отпустил цепь, и Кан рухнул на пол, хватая ртом воздух. — Не трогай его! — выкрикнул он, кашляя кровью. — Он же ни при чём! Император склонил голову набок, разглядывая его с любопытством. — Поздно. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у присутствующих подгибались колени. — Смотри внимательно. Он снова приставил нож к уху Чивона. Тот всхлипнул. — П-пожалуйста... я... я не... — Не заикайся. — Голос императора стал ледяным. — А то отрежу язык, чтобы не позорился. Выбирай быстрее, Кан. У меня мало времени. Чивон заплакал. Беззвучно, крупными слезами, катящимися по щекам. Император смотрел на эти слёзы с наслаждением. Его глаза загорелись тёмным огнём, он будто пил этот страх, боль, беспомощность, как самое вкусное вино. — Отстань от него! — кричал Кан, кашляя кровью. — Это неправильный ответ, — произнёс он, чуть нажимая лезвием. На щеке Чивона выступила кровь. — Он должен каждый день смотреть в зеркало и вспоминать, из-за кого он такой. Что выбираешь? Кан смотрел на Чивона. На его умоляющие, полные слёз глаза. И понимал, что любой выбор будет неправильным. — Палец... — выдохнул он. Император удовлетворённо кивнул. — Хороший выбор. Какой? — Мизинец. На левой руке. Император вдруг тихо рассмеялся. — А у него другой и нет, — произнёс он с таким видом, будто вспоминал прекрасный день, когда отрубил Чивону руку. Одним быстрым, неуловимым движением он отрезал Чивону мизинец. Тот закричал. Кровь хлынула, заливая его одежду, руки императора, пол. Император поднял отрезанный палец, повертел его перед глазами, словно оценивая, и протянул Кану, чтобы тот хорошо рассмотрел. — Запомни этот день, маленькая речка. Ты сделал его калекой. Не я. Каждый раз, когда будешь думать о побеге или дерзости, вспоминай, что из-за тебя страдают другие. Он бросил палец на пол, вытер нож о скатерть и повернулся к выходу. — Уберите это. И вымойте Чивона. — Он бросил взгляд через плечо на Кана. — Завтрак окончен. Он ушёл. И вместе с его уходом из зала словно выкачали воздух. Все повскакивали с мест и бросились к выходу, стараясь не смотреть на воющего Чивона, которого уводили стражники. Кто-то споткнулся о чью-то ногу, кто-то всхлипывал на ходу, но никто не остановился, никто не помог. Кан остался один в пустом зале. Он сидел в луже чужой крови, сжимая руками шею, с которой всё ещё капала его собственная кровь. Перед ним на полу валялся отрезанный палец Чивона, маленький, жалкий, никому не нужный кусочек плоти. — Я убью тебя, — прошептал Кан. — Я убью тебя. Я убью тебя. Слова потеряли смысл.
