Река и Камень/ 강과 돌

Покои Кана. Рассвет.

      Кан проснулся от тишины.       Обычно в это время уже скрипела дверь, Мён приходил с завтраком, садился на стул, молча смотрел, как Кан ест. Но не сегодня.        Кан лежал, прислушиваясь. Ни шагов, ни голосов. Даже стражники в коридоре не переговаривались. Тишина была такой, что звенело в ушах.       — Неужели... — прошептал он одними губами. — Сдох?       Он усмехнулся. Представил, как император вчера вышел от него и сдох от обиды где-нибудь в коридоре. Смешно.       Но внутри росла тревога. Уж слишком тихо было.        Кан встал, медленно оделся, прислушиваясь к каждому шороху, подошел к двери и толкнул ее.       Дверь открылась, стражи в коридоре не было.       — Что за... — прошептал Кан, выглядывая наружу.       Кровь была везде.       Она заливала пол сплошной красной лужей, в которой хлюпали подошвы домашних тапочек. Густые брызги покрывали стены, с кусками чего-то, что Кан не хотел рассматривать. На потолке тоже были пятна, словно кто-то специально разбрызгивал кровь, как художник краски.       Запах железа ударил в нос. Пахло кровью, горелым мясом, и чем-то  сладковато-тошнотворным, от чего желудок подскочил к горлу.       Кан сделал шаг, затем второй. Ноги дрожали так сильно, что он боялся упасть.        Ему попалось мертвое тело. Это был стражник. Он сидел без головы, прислоненный к стене. Голова была воткнута на пику рядом, глаза широко открыты, рот застыл в последнем крике, который никто не услышал.       Дальше валялся слуга. Его тело было разорвано пополам, словно великан схватил человека за ноги и руки и рванул в разные стороны. Скользкие кишки вывалились наружу, и уже начали привлекать мух. Кровь впиталась в ковёр, превратив его в бурую губку.       Ещё дальше лежала омега. Та самая, что кормила императора персиками в саду. Она была голая, ноги раздвинуты, между ними было кровавое месиво, в котором невозможно было различить, где кончается тело и начинается рана. Лицо опухло от побоев, а глаза были открыты. Она не дышала.       Кан почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Съеденный вчера ужин рвался наружу.       Он пошёл дальше. Ноги не слушались, но он шёл, словно в кошмаре, из которого невозможно проснуться.       Наткнулся на группу омег. Их было трое. Они лежали вповалку, как сломанные куклы. Изнасилованы до смерти. Это было понятно по их позам, по крови между ног, по пустым глазам, смотрящим в потолок. Они были вымазаны в крови друг друга, словно перед смертью их заставили купаться в этом аду.       Рядом был кухонный мальчишка. На вид лет десять, не больше. Был подвешен за ноги к люстре, а рот перерезан широкой улыбкой от уха до уха. Кровь стекла в заполненное до кроев ведро, стоящее внизу. Рядом валялась ложка. Чья-то жестокая шутка – заставить пить свою кровь?       И вдруг краем глаза Кан заметил движение.       Сердце чуть не выпрыгнуло из груди.       У стены сидела женщина-омега. Живая. Она смотрела перед собой пустыми глазами и что-то жевала.       В одной руке она держала отрезанную детскую ручку, такую маленькую, с белыми пальчиками, ещё не запачканными кровью. Во рту у неё что-то было. Она жевала медленно, методично и смотрела в пустоту.       Кана вывернуло.       Он согнулся пополам, и его вырвало прямо на пол, в лужу крови. Вчерашний ужин, желчь, потом просто спазмы. Желудок сжимался и выталкивал наружу воздух, потому что больше ничего не осталось. Когда спазмы стихли, он поднял голову и увидел главное.       В центре зала в кресле сидел император.       Он был в халате, залитом кровью так, что невозможно было различить его первоначальный цвет. Рукава закатаны по локоть, открывая мускулистые предплечья, тоже все в крови, она уже засохла коркой, потрескалась на сгибах. Грудь была приоткрыта, на коже остались бурые разводы.       Лицо его было пугающе спокойным и расслабленным. В одной руке он держал бокал с тёмно-красным вином, напоминающим кровь, а в другой отрезанное ухо, которое он задумчиво вертел в пальцах, разглядывая, как драгоценность.       Рядом с креслом стояла жаровня. На ней что-то жарилось, шипело, потрескивало, распространяя тот самый тошнотворный запах горелого мяса. Кан не хотел знать, что именно там жарится. От одной мысли ему становилось плохо.        Император заметил его и поднял пустые глаза без единой эмоции.       — Проснулся? — голос его звучал буднично, как будто они встретились за завтраком. — Доброе утро. Завтракать будешь?       Кан смотрел на него округленными глазами. В голове был белый шум, сквозь который пробивалось только одна мысль: он чудовище, он чудовище, он чудовище...       — Что ты... — голос не слушался, срывался на хрип. — Зачем ты это сделал...       Мён легко пожал плечами.        — Выместил гнев. — Он отпил вино. — Ты же сказал, что я не могу быть нежным. Я и не был. Был собой.       Он криво улыбнулся одной стороной рта.       — Знаешь, сколько их было? — продолжал он, обводя взглядом кровавое месиво вокруг. — Тридцать семь. Тридцать семь тварей, которые смотрели на меня, прикасались ко мне, ждали от меня ласки. Я дал им ласку. Последнюю в их жизни.       — ОНИ НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТЫ! — заорал Кан, и голос его сорвался на визг.       Император даже не моргнул.       — Они часть моего гарема, — ответил он всё тем же ровным тоном. — Моя собственность. Я могу делать с ними что хочу. И сегодня я захотел сделать это.       Он встал, неспешно, как сытый зверь. Подошел к Кану. Тот в ужасе отшатнулся, но император лишь положил руку ему на плечо. Тяжелую, горячую, липкую от крови.       — Ты хотел, чтобы я был нежным, — он ласково улыбнулся. — Я пытался. Но твои нападки и провокации не дали мне этого сделать. Это твоя вина.       — МОЯ?! — Кан закричал ему в лицо. — ТЫ УБИЛ ИХ, А ВИНОВАТ Я?!       — Если бы ты не провоцировал меня, если бы не говорил, что я чудовище, я бы не вспомнил, какой я на самом деле. — Мён говорил спокойно, терпеливо, как с ребёнком, который никак не может понять простую вещь. — Ты разбудил зверя, а зверь убивает.       Кан смотрел на него с ужасом. У него похолодело все внутри, колени подгибались.       — Не бойся, — император похлопал его по плечу. — Тебя я не трону. С тобой я буду нежным. Я выместил злость, теперь я снова могу терпеть тебя. — Он усмехнулся. — Но кто знает, как долго это продлится?       Он безразлично окинул взглядом кровавое месиво вокруг. В его глазах действительно больше не было той злости, что вчера. Только равнодушие и даже какое-то удовлетворение человека, который хорошо сделал свою работу.       Он вернулся к креслу, сел и отпил вино.       — Иди, Кан. — Он махнул рукой, отпуская. — Иди и смотри на них. Запомни каждое лицо. Это ты сделал. Своими руками, словами. Ты хотел разбудить во мне зверя? У тебя получилось. Молодец.       Кан стоял, не в силах пошевелиться. Потом его вывернуло снова, прямо на пол, на свою одежду, на руки.       Он упал на колени в лужу крови, и его рвало, рвало, рвало, пока горло не свело судорогой, пока изо рта не перестало выходить вообще ничего, только воздух и слюна.       А вокруг тридцать семь мёртвых глаз смотрели на него.       И все они говорили одно:

Это ты виноват.

Покои Кана. Неизвестно сколько времени спустя.

      Кан не помнил, как вернулся. Он сидел на полу в своей комнате, прислонившись спиной к холодной стене. На руках была чужая засохшая кровь, въевшаяся в каждую складку кожи, и его собственная рвота.       Перед глазами стояли лица. Те, что он видел в коридоре. Стражник без головы, разорванный слуга, изнасилованная омега, трое подростков в луже крови, с пустыми глазами, тот ребенок, подвешенный за ноги, женщина, жующая руку младенца.        Он не знал их имён. Некоторые смеялись над ним, унижали, боялись, некоторые были безразличны, а некоторые, может быть, могли бы стать друзьями, если бы судьба сложилась иначе.       Но никто из них не заслуживал такой смерти.       «Я виноват.»       Мысль пришла и не уходила.             Вгрызалась в мозг, как червь.       «Я провоцировал его. Я знал, что он чудовище. Знал, что он не сдержится. И всё равно провоцировал.»       «Я хотел его разозлить. Хотел, чтобы он сорвался. Но думал, что сорвётся на мне.»       «А он сорвался на них.»       Кан закрыл глаза. Слёзы потекли по щекам.        — Простите... — прошептал он одними губами. — Простите... я не хотел...       Он плакал навзрыд, как ребёнок, которого никто не утешит. Слёзы смешивались с кровью на руках, капали на пол, размывали бурые пятна.       А потом он встал.       Вытер слёзы рукавом, размазывая грязь по лицу. Посмотрел на свои дрожащие окровавленные руки, и вдруг внутри что-то щёлкнуло.       — Нет, — произнёс он вслух хриплым голосом. — Это не я виноват. Это он чудовище. Он знал, что у меня есть совесть и жалость…       Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони, прорезая кожу.       — Тварь...       Он стоял посреди комнаты, с окровавленными руками, с заплаканным лицом, с сердцем, разрывающимся от боли и ненависти.       — Я убью его, — прошептал он. — Я убью его. Я дождусь момента и убью.       Внутри него что-то поменялось. Ненависть осталась, но к ней добавилось что-то новое.                          Ответственность. Понимание, что каждое его слово, каждый поступок имеют цену. И эту цену платит не только он.        За окном уже вовсю светило солнце.       Начался новый день.