Вечер с kedvesem

— Почему ты здесь? — Иштван обернулся через плечо. Его брови были нахмурены от изнурительной работы, а между указательным и большим пальцами колебалось белое перо. Мужчина был полностью поглощён делом — и вдруг его осмелились прервать. Вопиющая невежливость. Но это был Эрик. Пожалуй, только этому юноше было позволено докучать своему пану в любое время. Переведя взгляд на пергамент, Тот понял, что не может сформулировать мысль: написанное тут же зачёркивалось, и всё начиналось заново. Рядом маленький нож для подчистки ошибок, но он был Иштвану без надобности. Если только для того, чтобы затачивать гусиное перо. Напряжение сковало плечи, а на шее будто сидел невидимый груз — словно сам дьявол насмехался над его усилиями. Он продолжал работать над ответным письмом пану Рацеку — о предстоящей встрече, возможном сотрудничестве и их общем будущем. Эрик бесшумно подхватил табурет и осторожно поставил его рядом со столом, за которым сидел мужчина. Юноша молча опустился на сиденье, положил руку на ровную деревянную поверхность ладонью вниз. Пальцы чуть подрагивали и настукивали ритм, а вопрос так и остался без ответа. Внимание он привлекал невольно и по-ребячески — лишь потому, что стремился быть чуть ближе к Иштвану. В последние дни они так редко бывали вдвоём, из-за чего томила печаль, подступало раздражение, а порой и гнев овладевал обоими, но Эриком особенно. Пан Тот весь в делах, а когда свободен, то уже спит или языком не ворочает. В душе никто из них не жаждал разлуки, но обстоятельства последних дней складывались вопреки их чаяниям. В уме своём Эрик не раз перебирал одну и ту же горькую мысль: он более не надобен, и Иштван не питает к нему прежнего тепла. Вдруг пламя это угасло навечно, без возврата? В гарнизоне было много юнцов, и каждый краше предыдущего, на любой, даже самый особый вкус. В те немногие случаи, когда Тот бывал на свежем воздухе, он оглядывал подчинённых с неподдельной внимательностью. Взгляд Эрика, напротив, был неизменно устремлён к одному человеку — своему пану, — и ни к кому более. — Почему ты здесь? — повторил мужчина и отложил перо. Как только Эрик появился, сосредоточиться на своих делах стало невозможно. Тот прекратил бесплодные старания, выпрямился и обратил всё внимание на единственную фигуру в комнате. Письмо осталось незаконченным. Вопросительное выражение застыло на его лице. — Я хотел увидеть тебя, — Эрик уклонился от зрительного контакта. Он ощущал себя подобно провинившемуся ребёнку: оправдываться он не любил, однако перед старшими постоянно приходилось это делать. В том числе и перед своим любимым. — Мальчик мой, я занят, — Иштван понимал это ещё в самом начале, когда их взаимоотношения с Эриком обрели иной смысл. Молодым любовникам требуется в два раза больше внимания, особенно в зачатке отношений. Но они не были в зачатке, а внимания Эрик требовал с каждым разом всё больше и больше. Так притворствовать не смог бы никто. Это говорит об искренности и преданности куда больше, чем любые слова. — Кто следующий? — блондин, как истинный капитан гарнизона, обладал полными сведениями о всех политических замыслах Иштвана. Он выказывал немалый интерес, однако двигало им одно: стремление развить диалог и услышать тот самый, дорогой сердцу голос. — Пан Рацек Кобыла. Насколько мне известно, у него сын имеется. Было бы весьма любопытно взглянуть. — Нет в этом ничего любопытного. — Как же нет? Он ровесник твой, и если хотя бы отчасти напоминает Рацека, то ещё пара лет — и выйдет красавец писаный, — Иштван сдержанно улыбнулся, без злости или насмешки, как-то по-доброму. — Эрик, я шучу. Напряжение отразилось на лице юноши. Оно и прежде не выражало особой радости, но сейчас он сидел напротив собеседника, словно сгустившаяся грозовая тучка. Исходил от ревности Эрик часто, хотя он не изъявлял её открыто. Впрочем, Иштвану и окружающим и так всё было очевидно — слова здесь излишни. Истинные чувства молодого парня были ведомы лишь одному Тоту, тогда как остальное общество ломало голову над загадкой: всё сводилось к тому, что Эрик не готов был делить своего отца с кем-либо. Именно так их отношения представлялись свету — как связь отца и сына. В умах людей эта мысль складывалась сама собой. И разница в возрасте делала своё дело. Ну точно, Эрик получался ранним первенцем — дитя, закалённое войной и отцовской строгостью. Среди сослуживцев он выделялся наибольшими задатками. Все вокруг искренне верили в это, хотя цвет волос, кожи и даже черты лица ясно указывали на различие. Эрик был чехом до мозга костей — его внешность служила тому наиболее ярким подтверждением. Иштван же вовсе не был здешним уроженцем и так и не сумел избавиться от резкости в голосе и заметного акцента. — Это вовсе не смешно. Мне не хватает тебя, — нравилась мужчине эта детская честность. Способность говорить правду, верить без сомнений и не надевать маску. Тот воспитывал мальчика именно так и был доволен своим результатом. — Мы сможем побыть вместе, когда я вернусь. — Я не еду с тобой? — Не в этот раз, останешься здесь, — Тот не разрывал зрительного контакта, лишь изредка моргал, меж тем как взор юноши то обращался к лицу старшего мужчины, то опускался к его собственным рукам. Неужто за столь долгое время он так и не привык к Иштвану? Любили они по-разному и были любимы по-разному — он догадывался об этом с самого начала. Мужчина не принадлежал к числу тех холодных натур, что скрывают свои чувства: напротив, язык его любви был естественен — проявлялся в ласковых касаниях, тёплых взглядах, искренних словах и щедрой поддержке грошами. На этом веку открытость не давалась легко ни одному из них, и над развитием сего предстояло немало поработать. Да, только Эрику всегда мало — даже если будет много, то всё равно недостаточно. — Я могу быть полезным, — Эрик постоянно испытывал границы дозволенного, чутко улавливая, когда можно вступить в спор, а когда лучше воздержаться. Иштван, вспоминая себя в юные годы, проявлял немалое терпение. Ставить Эрика на место себя в прошлом — вот что отрезвляло лучше всего. Он обращался с юношей так, как мечтал, чтобы обращались с ним самим в детстве. — Ты полезен мне здесь. Эрик не имел ни малейшего понятия о том, какие раздумья терзали душу Иштвана. Тот не был ловцом сердец и юных не искал. Это влечение, возникшее между ними, было обоюдным и чистым. Оба ощущали то, чего не должны были. Но Иштван нередко карал себя за развратные слова, действия и даже мысли, когда они обращались к его подопечному. Парень не возражал — напротив, он во многом сам проявлял инициативу. Он полюбил так, как не полюбит больше никогда — без оглядки, без расчётов. Впервые в жизни Эрик понял, что значит дышать полной грудью. Каждое утро начиналось с мысли о Тоте, даже когда приходилось просыпаться уже без любимого в постели. Каждый вечер заканчивался тихим благодарением за день, проведенный с ним. Иштван гадал, когда же угаснет этот юношеский пыл, когда спадёт его накал — и они, некогда близкие, превратятся в чужих друг другу людей. Но мальчик не думал останавливаться: он ловил себя на том, что всё чаще улыбается без всякой причины, а мир вокруг словно наполнился новыми красками. Иштван не боялся тяжелого расставания с молодым любовником, он боялся, что Эрик навязал себе мысль сам — что он должен быть благодарен и оказался в заложниках у ложных чувств. Мужчина видел, как мальчик старается в любом деле, за которое берется. Видел, что чаще проводит время в одиночестве, среди полного гарнизона таких же молодых парней, как он. Почему? Оставалось только уповать на то, что Эрик просто боится его разочаровать, а не изводит себя понапрасну, потому что не может быть свободен. Эрик был олицетворением покорности: послушен, смирен и поддатлив. Долгое время Иштван считал это добродетелью — юноша умел уступать, никогда не создавал проблем, был опорой для Тота во всем. А что если эта мягкость — просто форма трусости перед своим паном? Предаваться размышлениям вблизи юноши было критически опасно: вот уже Эрик стоит за спиной, и руки его обхватывают плечи Тота в лёгком намёке на массаж в награду за тяжёлый рабочий день. На кистях не было перчаток, и жар от кожи передался по-особому. Он сжимает и разжимает пальцы — раз, другой, третий, — будто отсчитывая секунды до окончания чужого терпения. Мышцы предплечья мужчины напряглись, он прикрыл глаза, сосредоточившись на тепле, растекающемся от ладоней вверх по шее и по всему телу. Пробуждалось желание, которое казалось давно забытым, когда Тот занимался своими политическими делами. — Давай поговорим об этом вечером, — сказал Иштван. Эрик знал, что говорить и как прикасаться, чтобы возобновить былой азарт между ними. Не сказав ни слова, рыцарь опустил руки вниз, ухватился за спинку стула и наклонился для легкого поцелуя в разгоряченную и раскрасневшуюся шею Тота. Губы юноши такие мягкие и упругие, на коже вокруг есть короткая щетина, но она совсем не ощущалась при касании. *** Напор и всепоглощающее желание лишали концентрации — сосредоточиться не получалось ни на секунду. Целый час мужчина мучился: то буквы не те, то слова не клеятся, то фраза выходит какая-то несуразная. Собрать из всего этого приличный официальный текст никак не получалось. Мысли крутились вокруг неловких намёков Эрика и его недоговорённостей. Юноша был прост как букварь, но при этом каждое его движение, каждый взгляд дышали такой естественной красотой. Может быть, это из-за его голубых глаз, или из-за того, как в них отражался мир — его мир, не искажённый, не затуманенный постоянным грузом забот и разочарований. Почти детский взгляд на жизнь: вера, удивление, надежда — без оглядки на опыт и предостережения. Не почти — а самый что ни на есть детский. Ещё пару часов Иштван провёл в тяжёлых раздумьях, пока не сгустились сумерки. День измотал его: мысли крутились по кругу, а от постоянного напряжения в висках нарастала тупая боль. Поясница занемела, пальцы слегка дрожали, а глаза всё чаще уставали от мерцающего пламени свечи. Мужчина отложил перо, на мгновение прикрыл веки и вздохнул, но строки, выведенные на желтоватой волокнистой бумаге, всё ещё не передавали того, что он хотел сказать. На улице воздух оказался особенно свежим и холодным. Он сделал глубокий вдох — и разом отступили тревоги, что давили на него под натянутым тентом. Сонливость прошла, и Тот направился к своему спальному месту — к небольшой пристроенной комнате к тамошнему замку. Он надеялся, что Эрик уже лежит на своей стороне кровати в одном нижнем белье. Даже сильно устав после тяжёлого дня — будь то долгая дорога или тренировки с мечами — мальчик никогда не засыпал один. Молитвы услышаны. Эрик задремал, но был на чеку. Юноша сразу почувствовал, как постель вдруг стала теснее, а одеяло, словно живое, незаметно ускользнуло в сторону. Он дернулся, когда холодные пальцы другого мужчины коснулись светлой кожи на его лопатках. Успокаивающие движения вырисовывали узоры вдоль спины. Сегодня — один из тех редких дней, когда Иштван был возбуждён, а не наоборот. Тот придвинулся ближе, ладони скользнули на талию Эрика, а губы уже покрывали поцелуями шею и плечи. Юноша задышал прерывисто, его била лёгкая дрожь. Он никогда не отказывался от близости — обычно сам её предлагал. И вот теперь, когда всё шло как надо, он вдруг застыл, словно забыл, что делать дальше. — Помнится, кто-то совсем недавно жаловался, что скучает и не может без меня. Это всё ещё так — или уже нет? — кисть Тота переместилась вниз на упругие округлые ягодицы, сквозь ткань отчётливо проступали контуры мышц, и это прикосновение доставляло удовольствие. — Это так, — по всему телу Эрика разливалась жаркая волна, на щеках вспыхнул румянец, почти незаметный в полумраке комнаты с тусклым светом из окна. Иштван уверенно позволял себе эти касания, не сомневаясь в своём праве на них, будто хотел запомнить каждую линию тела наизусть. Щупал парнишку там, где ему самому этого хочется. Как это бывало прежде, Эрик не возражал, оставив инициативу старшему мужчине. Рука скользнула под брэ, Иштван сжал Эрика прямо у основания, отчего с уст юноши слетел приглушённый стон, напоминавший шипение. Член уже был твёрдым, ещё пара движений и он кончит прямо на белоснежные простыни. Как пристало молодому человеку, Эрик легко заводился и легко остывал. Его не хватало надолго в моменте, но зато он был способен на несколько раз подряд, как в постели, так и в жизни. Иштван предпочитал не торопиться — он умел растягивать удовольствие до самого утра. Секс для него был подтверждением его чувств, он погружался в процесс целиком без остатка, позволяя каждому ощущению раскрыться до самого конца. Путь важнее для зрелого мужчины, финал — для юного, так повелось издавна. — Повернись ко мне, милый, я хочу тебя видеть. Эрик лёг на спину, а Иштван навис сверху над ним. Губы сомкнулись крепко и нетерпеливо. Поцелуй получился мокрым, с лёгкой игрой: Тот уделил особое внимание нижней губе, легонько прикусив её и на мгновение прервав поцелуй — это было его привычным способом подразнить своего молодого любовника. Он покрывал поцелуями лицо, постепенно продвигаясь ниже: от подбородка к щекам и дальше — к шее, где отчётливо проступали натянутые сухожилия, а вены светились сквозь кожу. Эрик громко сглотнул, пытаясь скрыть нарастающее возбуждение. Иштван спустился к соскам, целуя привычно, без прежнего трепета, но с определенным напором. Неловкие и осторожные прикосновения в их отношениях в первую же ночь сменились уверенными и пылкими — казалось, всего за мгновение каждый из них понял, как лучше взаимодействовать друг с другом. Затем мужчина медленно провёл языком по чётким линиям пресса, задерживаясь на каждом изгибе по секунде. Эрик притаил дыхание и вжался в матрас. Мышцы живота резко напряглись, он инстинктивно втянул его в себя — казалось, ещё чуть-чуть, и пупок достанет до позвоночника. Тот не останавливался, подобная реакция тешит его самолюбие. Эрика так просто возбудить, его глаза загораются от обыденного: ладоней на щеках, поглаживаний пальцами шеи и ключиц, даже от взгляда с улыбкой. В этот момент кровь в молодых венах закипает, щеки опаляет персиковый румянец, сердце бьется чаще, а в горле пересыхает от желания. Иштван продолжил оставлять влажные следы до самого конца, или правильнее будет сказать, начала. От пупка вниз тянулась тонкая, чётко очерченная полоска светлых волос. Совсем не жёстких на ощупь, скорее мягких как щенячий пушок. Когда подушечки пальцев касались их вдоль, волоски не топорщились, не кололись. Пан отодвинулся подальше и освободил член юноши из-под резинки брэ, чуть стянув белье на себя. Одной рукой он обхватил яички, а второй сжимал и разжимал головку в ненавязчивом пульсирующем движении. Эрик поёрзал под Иштваном, и воля дрогнула — рыцарь больше не владел собой. Он мотал головой из стороны в сторону, словно ощущая, как всё его тело выставлено на всеобщее обозрение. А так оно и было, потому что мужчина напротив был для него всем. Иштван слизал полупрозрачную каплю предэякулята с самого края и распробовал её на вкус: соленая и вязкая жидкость была одной из его любимых вещей на всем свете. Он бы издевался над парнем ещё бесконечное количество времени, если бы не чувствовал той привязанности и любви к нему, о которой пишут в каждой сказке про смелого рыцаря и принцессу, заточенную в замке. Мужчина ухватился за самый корень и взял в рот сразу головку целиком, а после быстро начал продвигаться вниз, натягивая себя на чужой член. Внутри было больше, чем горячо, а тот край щеки ближе к зубам как будто создан для того, чтобы биться прямо в него в попытке разорвать на части. Эрик едва успевал делать вдохи и выдохи — такие же прерывистые и сбивчивые, как раньше. Он то жмурился, то прикрывал глаза тыльной стороной ладони, то поспешно зажимал рот. Стоны удовольствия вырывались каждый раз, когда его член был на языке любимого больше, чем на половину. Тот принёс себя в жертву происходящему, достиг идеального темпа. Голова ритмично покачивалась вверх‑вниз, постепенно смачивая ствол слюной, чтобы в следующий раз взять ещё глубже. И всё это до тех пор, пока по самые яйца юноша не был у него в горле. Иштван и прежде, в молодости и без Эрика, проделывал подобное не раз. Та жизнь ещё долго, едва ли не до нынешних дней, оставляла след в памяти и привычках — и исключительно в негативном ключе. Когда он брал в рот чей-то член, ощущение унижения и грязи сопровождало его постоянно. Это чувство не покидало даже после омовения в бадье с душистой водой. Так было раньше, но не сейчас; сейчас в его постели юноша, да что уж, почти мужчина, которого он холит и лелеет, прекрасный как ангел. И Тот действительно этого хочет, а не находится под гнётом принуждения. Член Эрика выглядит таким же: твёрдый, истекающий смазкой, блестящий и мокрый от слюны, но под привычной оболочкой было нечто родное, что побуждало прошлое отступить на второй план. Спустя несколько минут Эрик ощутил, как весь аппетит и жажда скручиваются в узел где-то глубоко в нижней области лобка, ближе к тазу. Он кончил на выдохе с протяжным мычанием, откинув голову назад на подушку. Руки не опускались — они всё ещё закрывали лицо, в попытке спрятать свой стыд, а пальцы слегка подрагивали от разрядки. — Не серчай. Я не понимаю, в какой момент стоит сказать, что скоро... — юноша помедлил в попытке подобрать слова, но судьба вновь поставила его в ту же позу, что и днём. Снова виноват и снова вынужден держать ответ за совершённый проступок. — Всё. — Сегодня я не принимаю извинений, — Иштван улыбнулся, только Эрик мог просить прощения за чайную ложку спермы во рту. Мужчина вытер губы одним быстрым движением руки, остатки на языке и зубах проглотил без всякого сожаления. — Так ты не продолжишь? — По возвращении — с превеликим удовольствием, непременно продолжим и будем вместе сколько захочешь.