"Stolen Hours" / "Украденные часы"

«Любовь — это не когда смотрят друг на друга, а когда смотрят в одну сторону. Даже если весь мир смотрит в другую». — Антуан де Сент-Экзюпери «Быть вдвоем в мире, который против вас — это не романтика. Это война. И выигрывают в ней только те, кто готов сражаться не друг с другом, а за друг друга». ☆ ☆ ☆ В подсобке котокафе пахло так, как пахнут места, где люди бывают редко, а коты — постоянно. Этот запах въелся в стены, в старый диван с продавленными подушками, в шторы, которые никто не стирал, наверное, с момента открытия. Древесный наполнитель, дешевый кофе из автомата, который тетушка за стойкой не меняла лет пять, и легкий, едва уловимый запах влажной шерсти. За тонкой фанерной дверью надрывался Манго — рыжий облезлый кот с подбитым глазом и характером старого профессора, который требует тишины и уважения к своей персоне. Манго был здесь главным. Он решал, кому можно сесть на его любимый стул, а кого стоит игнорировать до конца дня. Сейчас он требовал добавки, и его возмущенное мяуканье пробивалось даже сквозь закрытую дверь, создавая странный контраст с тишиной внутри. Минхо сидел на продавленном диване и смотрел, как Юнги спит у него на плече. Это было зрелище, которое он мог рассматривать часами, и ни разу ему не надоело. Потому что на сцене, в эфирах, на любых публичных мероприятиях Мин Юнги никогда не позволял себе быть таким. Там он был собранным, слегка отстраненным, с маской «мне всё равно, даже если не всё равно». Там он контролировал каждое движение, каждую эмоцию, каждый вздох. Там он был Шугой — одним из семи, лицом группы, которая собирала стадионы. Там он отвечал за музыку, за тексты, за то, чтобы фанаты верили. Здесь, в подсобке с обоями в цветочек, которые помнили, наверное, еще восьмидесятые, Юнги был просто человеком. Очень уставшим человеком. Под глазами залегли тени такой глубины, что Минхо иногда казалось — если туда провалиться, обратно не выберешься. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, редкое — бессонница отпускала его только в такие моменты, только здесь, только рядом с Минхо. Минхо знал: это не магия. Не любовное колдовство, не мистика. Это просто доверие. Тело Юнги, измотанное годами бесконечной работы, диет, перелетов, репетиций, записей, интервью, съемок, получало сигнал: «Здесь безопасно. Можно вырубиться». И вырубалось. Прямо на плече Минхо, прямо в этой дурацкой подсобке, где пахло котами и безнадегой. В такие моменты Минхо чувствовал себя почти всемогущим. Потому что он мог дать Юнги то, чего не могли дать ни лучшие врачи, ни дорогие лекарства, ни отпуска на курортах — покой. Просто покой. И ради этого Минхо готов был терпеть всё: бесконечные перелеты, недосып, диеты, репетиции до кровавых мозолей. Потому что знать, что ты нужен кому-то настолько, что рядом с тобой человек забывает о многолетней бессоннице — это стоило дороже любых наград. Он смотрел на спутанные волосы Юнги, которые давно потеряли форму укладки. На воротник вечной черной толстовки, которую Юнги носил, кажется, со времен дебюта. Эту толстовку Минхо ненавидел и обожал одновременно. Ненавидел, потому что она была старая, выцветшая, с катышками. Обожал, потому что она пахла Юнги. Потому что, когда они не могли встретиться, Минхо иногда зарывался лицом в свою собственную одежду и пытался уловить хотя бы отдаленный намек на этот запах. Безуспешно. Запах Юнги был уникальным — смесь студийной пыли, кофеина и чего-то теплого, почти домашнего, что невозможно было воспроизвести искусственно. Он перевел взгляд на грудь Юнги, которая медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. С каждым вдохом плечо Минхо чуть приподнималось, и от этого по телу разливалось тепло. Чувство, которое невозможно было описать словами. Чувство, которое Минхо прятал глубоко внутри, потому что боялся спугнуть. Боялся, что если произнести это вслух, если признаться самому себе в полной мере, реальность сочтет это наглостью и отнимет. Телефон в кармане дернулся — Минхо даже не заметил, как достал его и открыл камеру. Глупо. По-детски глупо. По-идиотски рискованно. Но ему захотелось сохранить этот момент. Не для инстаграма, не для кого-то — для себя. Чтобы в те долгие ночи, когда они не могли встретиться, просто открыть фото и вспомнить: «А, вот он какой, когда спит. Вот такие у него ресницы — длинные, чуть подрагивающие, когда ему что-то снится. Вот так пахнет его шея, если зарыться носом. Вот как выглядит счастье, когда его никто не видит». Он щелкнул. Звук затвора в тишине прозвучал как выстрел. Юнги дернулся, что-то нечленораздельно пробормотал — что-то вроде «Минхо, отвали» или может «Минхо, не шуми» — сильнее уткнулся носом Минхо в шею и снова затих. Сердце Минхо пропустило удар, потом еще один, потом забилось дальше, уже быстрее. Он замер, боясь пошевелиться, боясь, что Юнги проснется и всё испортит. Не момент — момент как раз был идеальным. А иллюзию того, что это может длиться вечно. «Дурак», — подумал он о себе. — «Разбудишь ведь. Идиот». Он посмотрел на получившийся снимок. Смазанный, половинчатый, любительский. Видно только челюсть Юнги, край воротника, спутанные волосы. Никто бы никогда не догадался, что это Шуга из BTS. Даже если очень постараться. Даже если специально искать. Это было их преимуществом и их проклятием — они были слишком разными, чтобы кто-то мог заподозрить. Танцор из Stray Kids и рэпер из BTS. Кто бы мог подумать? Минхо полюбовался пару секунд и убрал телефон в карман. Фото осталось в галерее, защищенное простым паролем, в папке с дурацким названием «Кошки». Потому что мало ли. Потому что в их мире безопасность — это не паранойя, а образ жизни. Потому что за каждым углом могут ждать с камерой. Он не учел одного: айклауд. Он не учел, что когда через месяц пойдет менять разбитый экран в тот мелкий сервис в Йонсан-гу, мастер окажется не просто мастером, а фанатом. Не просто фанатом, а тем самым типом, который копается в чужих файлах, потому что «ой, а это что тут у нас?». Он не учел, что резервная копия может всплыть где угодно. Что данные не исчезают бесследно. Что в мире, где всё завязано на облачных хранилищах, приватность — это иллюзия. И уж точно он не мог предположить, что спустя три недели после того вечера, в час ночи, в его комнату без стука ворвется Бан Чан с лицом человека, который только что увидел призрака. Но это будет потом. Пока что Минхо просто сидел, чувствовал тепло спящего Юнги, слушал, как за стеной Манго наконец заткнулся и, кажется, тоже уснул, и думал о том, что ради таких моментов можно, наверное, и потерпеть все эти бесконечные диеты, репетиции, перелеты, интервью, где нельзя сказать ничего лишнего. Можно. Точно можно. ☆ ☆ ☆ За окном редкий сеульский снег падал на крыши соседних домов, когда Бан Чан ворвался в комнату общежития без стука. Часы показывали час ночи, но в общежитии Stray kids в это время редко кто спал — камбэк был на носу, все торчали в студии или в тренажерке. Минхо как раз лежал на кровати и пялился в потолок, прокручивая в голове завтрашнюю встречу. Они не виделись три недели. Двадцать один день. У BTS был японский тур, у SKZ — подготовка к камбэку. Три недели коротких сообщений, смайликов и фраз «жив? — жив». Три недели, когда единственным напоминанием о том, что у него вообще есть сердце, была старая фотография в телефоне. Завтра они должны были встретиться. Минхо уже придумал, что скажет. Как обнимет. Как заставит Юнги поесть нормальной еды, а не энергетиков с кофеином. Как будет просто сидеть рядом и молчать, потому что иногда молчание говорит громче слов. Он даже не сразу понял, что происходит, когда дверь распахнулась и на пороге появился Бан Чан. — Минхо-я, — голос Бан Чана звучал так, будто тот только что пробежал марафон и заодно увидел смерть. — Сядь. Пожалуйста, сядь. — Я сижу, — Минхо даже не пошевелился. Он смотрел на Бан Чана и чувствовал, как внутри поднимается холод. Таким он лидера не видел никогда. Бан Чан протянул ему телефон. Не свой — чужой, в дешевом силиконовом чехле с котиками. На экране горело то самое фото. Только теперь оно было обведено красным кружком, а внизу красовался твит с полумиллионом лайков. Минхо смотрел на экран и не мог дышать. Там была его фотография. Та самая. Из подсобки. Смазанная, половинчатая, любительская. Но обведенная красным. И комментарии. Тысячи комментариев. И лайки. Полмиллиона лайков. — Это фейк, — автоматически сказал Минхо. — Фотошоп. Кто-то смонтировал. — Это не фотошоп, — Бан Чан сел на край кровати и уставился на него в упор. В его взгляде было что-то, от чего Минхо захотелось провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь фундамент, сквозь землю — куда угодно, лишь бы не видеть этого. — Минхо. Скажи мне правду. Прямо сейчас. Потому что если это правда, у нас есть может часа три, пока офис не проснется. Минхо молчал. Он смотрел на фото и думал не о твитах, не о комментариях, не о лайках. Он думал о Юнги. О том, что Юнги сейчас, наверное, тоже увидел это. Что он там, в Японии, один, в отеле, и понятия не имеет, что делать. Что он, наверное, злится. Или боится. Или и то, и другое сразу. Он думал о том, как Юнги морщит нос, когда недоволен. Как он закатывает глаза, когда Минхо говорит глупости. Как он смеется — редко, но так, что у Минхо внутри всё переворачивается. Он думал о том, что сейчас, глядя на этот снимок, полмира строят теории заговора, а он просто хочет, чтобы Юнги был рядом. — Это правда, — сказал он. Бан Чан выдохнул так, будто его ударили под дых. Минуту он просто сидел, глядя в стену. Потом встал, прошелся по комнате, схватился за голову. — Ты охренел? Ты вообще понимаешь, что это значит? Минхо, твою мать, вы же из разных компаний! Мы — две главные группы страны! Если это выплывет — вас разорвут. И не только хейтеры. Контракты, штрафы, карьера — всё к чертям! Всё, что мы строили годами! Всё, ради чего пахали! — Я знаю, — голос Минхо звучал странно спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого только что рухнул мир. — Я всё знаю. — Ты знаешь? И ты продолжал это делать? Месяцами? Годами? — Год и три месяца, — поправил Минхо. Он смотрел в окно на падающий снег и говорил так, будто речь шла о погоде. — Мы познакомились на Music Bank. Он потерял зарядку, я дал свою. Потом встретились в спортзале. Потом... — Стоп, — Бан Чан поднял руку. — Стоп. Мне это не надо слышать. Мне надо понять, как мы это будем расхлебывать. Он снова сел, уперся локтями в колени. Его лицо было белым, как тот снег за окном. — Кто еще знает? — Никто. — Вообще никто? — Хёнджин догадывался, кажется. Но молчал. Бан Чан застонал. Долгий, протяжный звук, полный отчаяния. В коридоре послышались шаги — кто-то из младших шел в туалет. Минхо смотрел на дверь и думал о том, что через несколько часов эта дверь откроется снова — войдут люди в черных костюмах и скажут то, что меняет жизнь. — Что теперь будет? — спросил он. Бан Чан покачал головой. Медленно, тяжело, будто на плечах у него лежала невидимая ноша. — Не знаю. Правда не знаю, Минхо. Жди. Я попробую связаться с директором до того, как это дойдет до новостей. Он ушел так же внезапно, как появился. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Минхо остался один. Он взял телефон, открыл чат с Юнги. Печатать не хотелось — все слова казались пустыми, фальшивыми, ненужными. Он просто нажал на фото твита и отправил. Через минуту пришел ответ. «Вижу. Ты как?» Минхо смотрел на экран и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Коротко. Сухо. Без паники. Таким был Юнги всегда — даже в аду он сохранял спокойствие. «Не знаю. Боюсь за тебя». «За меня не бойся. Я старый. За себя бойся». Минхо улыбнулся. Сквозь слезы, сквозь страх, сквозь всё — улыбнулся. Даже сейчас Юнги пытался шутить. Даже сейчас он думал не о себе, а о Минхо. «Юнги-хён. Что бы ни случилось — я не пожалел. Ни разу». Долгая пауза. Три точки загорались и гасли, загорались и гасли. Минхо смотрел на них и не дышал. Что он там пишет? Что думает? Злится? Боится? Потом пришло сообщение: «Идиот. Я тоже. Спи. Завтра будет тяжелый день». Минхо не спал. Он лежал и смотрел, как за окном редкий сеульский снег падает на крыши соседних домов. Снежинки кружились в свете фонарей, опускались на карнизы, таяли, касаясь теплых стекол. Минхо вспоминал. Их первую встречу в том дурацком котокафе, куда затащил его Хёнджин. Юнги сидел в углу с ноутбуком и злым лицом, а Манго, рыжий нахал, забрался к нему на колени и отказывался слезать. Юнги делал вид, что бесится, но рука его автоматически гладила кота по спине. Минхо тогда просто подошел и спросил: «Можно рядом сяду? Здесь единственное свободное место». Юнги посмотрел на него — уставшими, красными после студии глазами — и кивнул. Через час они уже болтали о котах и о том, как бесят бесконечные диеты. Через два — Минхо узнал, что у Юнги тоже бывает бессонница, что он тоже ненавидит ранние подъемы и что его любимый рамен — тот самый, дешевый, из пачки. Через неделю — они впервые поцеловались в той самой подсобке, пахнущей кошачьим кормом, и Минхо тогда подумал: «Вот оно. Вот ради чего стоит жить». «Идиотская романтика», — подумал Минхо и закрыл глаза. Утро не наступило. Вместо него пришли люди в черном. ☆ ☆ ☆ В отеле в Осаке было тихо. Тот особый вид тишины, который бывает только в дорогих гостиницах в час ночи, когда все постояльцы уже спят, а город за окном продолжает жить своей жизнью. Юнги стоял у панорамного окна двадцать третьего этажа и смотрел на огни чужого города. Миллионы огней, миллионы жизней, миллионы историй. И ни одна из них не имела значения, потому что его история была сейчас в Сеуле, в общежитии Stray Kids, и, наверное, тоже не спала. Двадцать один день. Три недели. Пятьсот четыре часа. Юнги никогда не считал дни до встреч с кем-либо. Ему было почти тридцать, за плечами была карьера, о которой мечтают миллионы, и отношения, о которых он даже не подозревал, что способен на них. Он считал себя человеком, которому никто не нужен. Самодостаточным. Закрытым. Ему было комфортно в своей голове, в своей музыке, в своей студии. А теперь ему не хватало воздуха. Это открытие пришло не сразу. Первые несколько месяцев он вообще не понимал, что с ним происходит. Просто ловил себя на том, что во время перерывов в записи тянется к телефону. Просто замечал, что улыбается, когда приходит уведомление. Просто чувствовал странное тепло в груди, когда видел знакомое имя на экране. А потом случился тот вечер в котокафе, когда они впервые остались вдвоем допоздна, и Минхо проводил его до машины, и они стояли под фонарем, и снег падал на их плечи, и Минхо смотрел на него так, будто Юнги был единственным человеком на земле. И Юнги понял: пропал. Он пропал так основательно, как не пропадал никогда в жизни. Даже когда подписывал контракт с BigHit, даже когда дебютировал, даже когда получил первую награду — ничего подобного он не испытывал. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было неконтролируемо. А он ненавидел терять контроль. В наушниках играли демки, которые они накидали в прошлую встречу. Минхо тогда сидел за синтезатором, а Юнги стоял сзади и смотрел через плечо, и они спорили о том, какой аккорд лучше поставить в припеве. Минхо настаивал на миноре, Юнги хотел мажор. В итоге они сошлись на чем-то среднем, и теперь, слушая эту запись, Юнги слышал между нотами не музыку, а дыхание Минхо. Его смех, когда Юнги сказал какую-то глупость. Его шепот: «хён, давай уже спать, завтра на репетицию». Юнги закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу. Завтра они должны были встретиться. Он уже придумал, что скажет. Как обнимет. Как заставит Минхо поесть нормальной еды, а не тех энергетических батончиков, которыми тот питался на репетициях. Как будет просто сидеть рядом и молчать, потому что иногда молчание говорит громче слов. — Бан Чан звонит, — сказал Хосок, заглядывая в номер. Он тоже не спал — бессонница была их общей проблемой. — Говорит, срочно. Юнги нахмурился. Бан Чан никогда не звонил просто так. Тем более в час ночи. Тем более Хосоку, а не ему напрямую. Что-то случилось. Он взял телефон, слушал, и с каждым словом внутри него что-то обрывалось. Фото. Тот самый снимок. Полмиллиона лайков. — Спасибо, — сказал он Хосоку, когда разговор закончился. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я разберусь. — Юнги, что там? — Хосок смотрел на него с беспокойством. Они знали друг друга слишком долго, чтобы он мог обмануть его равнодушным тоном. — Потом, — отрезал Юнги. — Иди спать. Хосок хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул и вышел, прикрыв дверь. Юнги остался один. Он открыл чат с Минхо, увидел то же фото и длинную паузу. Минхо молчал. Боялся? Ждал? Юнги напечатал первым: «Вижу. Ты как?» Пальцы дрожали. Он ненавидел это чувство. Беспомощность. Он привык контролировать всё: музыку, график, свое тело, свои эмоции. А сейчас контроль ускользал, и он ничего не мог с этим поделать. «Не знаю. Боюсь за тебя», — пришло в ответ. Юнги усмехнулся. Даже сейчас, когда мир рушился, Минхо думал о нем. «За меня не бойся. Я старый. За себя бойся». Он отправил и замер. Старый. Он действительно чувствовал себя старым рядом с Минхо. Не в плане возраста — разница была смешной. В плане опыта. Юнги столько лет строил эту карьеру, столько положил на алтарь успеха — здоровье, нервы, личную жизнь. А Минхо был в начале пути, полный сил и надежд. И теперь Юнги мог стать тем, кто разрушит всё это одним фактом своего существования рядом. «Юнги-хён. Что бы ни случилось — я не пожалел. Ни разу». Юнги смотрел на экран и чувствовал, как глаза щиплет. Он не плакал много лет. Последний раз — кажется, когда умерла бабушка. А сейчас что-то подступало к горлу, сдавливало, не давало дышать. «Идиот. Я тоже. Спи. Завтра будет тяжелый день». Он выключил телефон и долго сидел в темноте, глядя на огни Осаки. Впервые за долгие годы ему захотелось всё бросить. Просто исчезнуть. Забрать Минхо и уехать туда, где нет камер, нет контрактов, нет этого бесконечного бега по кругу. Но он знал, что не сможет. Потому что музыка была его жизнью. А Минхо стал частью этой жизни. И теперь нужно было выбирать, как спасти и то, и другое. Он не спал всю ночь. Просчитывал варианты, как привык. Строил стратегии, искал лазейки. И к утру понял одно: если дойдет до крайностей, он выберет Минхо. Без колебаний. ☆ ☆ ☆ Их развели по разным углам Сеула, как боксеров перед решающим боем. Только бой этот они вели не друг с другом, а с системой, которая была больше, сильнее и безжалостнее любых чувств. В JYP Entertainment Минхо сидел в кабинете, который обычно использовали для «воспитательных бесед» с провинившимися стажерами. Странно было оказаться здесь спустя шесть лет после дебюта. Странно было смотреть на эти стены, на этот стол, на эти стулья и понимать: а ведь когда-то я боялся сюда заходить. Думал, что если вызовут — значит, всё, конец, выгонят. А теперь я здесь, и это действительно может быть концом. Только теперь я не стажер, которого могут выгнать, а айдол, которого могут уничтожить. Напротив него расположились трое: директор по маркетингу, глава юридического отдела и женщина в очках, которую Минхо видел впервые. Позже он узнал, что она была кризис-менеджером — человеком, которого нанимают, когда пахнет жареным. Когда обычные методы уже не работают. Ее лицо не выражало ничего, кроме профессионального интереса. Она смотрела на Минхо как на задачу, которую нужно решить. — Ли Минхо-сси, — начал юрист. Голос у него был ровный, как лист бумаги. Без эмоций, без интонаций, без намека на человечность. — Вы понимаете, в какой ситуации оказались? — Понимаю. — Вы понимаете, что ваши действия ставят под удар не только вашу карьеру, но и карьеру всех участников группы? Имидж Stray Kids, контракты с рекламодателями, предстоящий мировой тур? — Понимаю. — Вы понимаете, что ваши отношения с Мин Юнги-сси нарушают пункт 7.3 вашего контракта, касающийся личной жизни и публичного образа? — Понимаю. Минхо отвечал механически. Он смотрел в окно на серое сеульское небо и думал о том, что Юнги сейчас, наверное, сидит в точно таком же кабинете в Хайбе. Интересно, у них тоже есть кризис-менеджер? Интересно, он тоже смотрит в окно и думает о Минхо? Интересно, у них там тоже такие же серые стены и такие же бездушные лица? — Мы можем предложить несколько вариантов развития событий, — продолжил юрист. — Первый: вы немедленно прекращаете любые контакты с Мин Юнги-сси, публично опровергаете факт отношений, называя фото фейком, и мы запускаем контр-информационную кампанию. Это сложно, но возможно. Потребуются значительные ресурсы, но мы готовы их выделить. — Я не буду врать. Тишина. Трое напротив переглянулись. Даже женщина-кризис-менеджер на мгновение утратила свою невозмутимость. — Простите? — переспросила она, поправляя очки. — Я сказал, что не буду врать. Фото настоящее. Отношения были. Если я скажу, что это фейк, мне никто не поверит. И я не хочу, чтобы Юнги-хён думал, что я отрекся от него. Директор по маркетингу — мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами, который, наверное, видел уже всё в этой индустрии — вздохнул так тяжело, что, казалось, стекла в окнах задрожали. — Минхо-сси, — сказал он. — Я понимаю ваши чувства. Правда понимаю. Я двадцать лет в индустрии, я видел всякое. Видел, как рушились карьеры из-за меньшего. Видел, как талантливые ребята уходили в никуда только потому, что не смогли вовремя остановиться. Но сейчас речь не о чувствах. Речь о выживании. Вашем, группы, компании. Если вы не отречетесь — вы потеряете всё. — Я уже всё потерял, — Минхо наконец посмотрел ему в глаза. Прямо, открыто, без страха. — В тот момент, когда это фото попало в сеть, я потерял право на личную жизнь. Но я не потерял право на честность. Хотя бы перед собой. Женщина в очках сняла их, протерла и снова надела. Жест нервного человека, который пытается выиграть время, чтобы перегруппироваться. — Давайте рассмотрим второй вариант, — сказала она. — Вы признаете отношения, но подаете их как завершенные. Мол, было, но прошло. Вы расстались. Сейчас каждый живет своей жизнью. Это снимет остроту скандала, но сохранит вашу репутацию как честного человека. — Мы не расставались. — Минхо-сси. — Голос юриста стал жестче. В нем появились металлические нотки, которых раньше не было. — Вы не оставляете нам выбора. Третий вариант — компания инициирует расторжение контракта с вашей стороны по статье о нанесении ущерба имиджу. Вы выплачиваете неустойку, покидаете группу и... — Хватит. Все замолчали. Минхо встал. Ноги дрожали — предательски, откровенно, — но он заставил себя стоять прямо. Руки сжались в кулаки, но он спрятал их в карманы, чтобы никто не видел. — Я не приму решения прямо сейчас. Мне нужно подумать. И мне нужно поговорить с Юнги-хёном. — Это исключено, — отрезал юрист. — Любые контакты между вами запрещены до особого распоряжения. Это не обсуждается. — Вы не можете запретить мне дышать. — Можем. В рамках вашего контракта мы можем запретить вам многое. Включая личные встречи, звонки и переписку с лицами, которые могут нанести ущерб репутации компании. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевел глаза на директора по маркетингу. Тот отвел взгляд. Женщина в очках смотрела куда-то в стол, делая вид, что изучает документы. — Понятно, — сказал Минхо. — Разрешите идти? — Идите. Но помните: каждый ваш шаг сейчас под контролем. Мы будем следить за всем. Он вышел в коридор и прислонился спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Бан Чана: «Как ты?» «Жив», — ответил Минхо. Он прошел мимо тренировочных залов, мимо комнат, где пахло потом и молодостью, мимо зеркал, в которых отражался чужой человек — бледный, с красными глазами, в мешковатой толстовке. Этот человек был похож на него, но Минхо его не узнавал. Он поднялся в общежитие, заперся в своей комнате и достал телефон. Запрещено? Ну да, конечно. Он набрал номер, который знал наизусть. Гудки шли долго. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Минхо уже думал, что не возьмут, что телефон уже отобрали, что всё кончено. Потом тихий щелчок. — Минхо? — голос Юнги звучал так, будто тот только что плакал. Хрипло, надорванно, устало. — Ты как? — Жив. Ты? — Жив. Пока. Сижу под домашним арестом. Телефон, говорят, скоро отберут. — У меня тоже. Пауза. Длинная, тяжелая, полная невысказанных слов. В трубке слышно было только дыхание — два человека, разделенных десятком километров Сеула, дышали в унисон. Минхо закрыл глаза и представил, что Юнги рядом. Что можно коснуться, обнять, уткнуться носом в плечо. Что можно просто молчать, но чувствовать тепло. — Что они тебе предлагают? — спросил Юнги. — Отречься. Сказать, что мы расстались. Или контракт в топку. — Мне то же самое. — И что думаешь? Долгая пауза. Минхо слышал, как Юнги вздыхает. Представил, как он трет переносицу — привычный жест, когда он устал или злится. Как он откидывает голову назад и смотрит в потолок, пытаясь собраться с мыслями. — Думаю, что я старый для этого дерьма, — наконец сказал Юнги. — Мне почти тридцать, Минхо. Я всю жизнь пахал как проклятый, чтобы иметь право на свой голос. Чтобы меня слушали не потому, что я красивый или модный, а потому что я реально умею делать музыку. И сейчас они хотят, чтобы я промолчал? Чтобы сделал вид, что ничего не было? Чтобы я предал единственное, что у меня есть по-настоящему? — Если мы промолчим — нас разведут по углам, и мы больше никогда не увидимся. — Если мы не промолчим — нас разведут по углам, и мы больше никогда не увидимся. Только еще и денег должны останемся. И maybe суды на годы. Минхо усмехнулся. Даже в аду Юнги умудрялся шутить. Даже когда мир рушился, он находил в себе силы на сарказм. Это было одно из тех качеств, за которые Минхо его любил. — Хён, я не хочу терять тебя. — Я знаю. Я тоже не хочу. Но мы не в том положении, чтобы выбирать. Нас поставят перед фактом. Либо так, либо так. Они сделают всё, чтобы мы выбрали то, что выгодно им. — А если сбежать? — Куда? В Канаду, к котикам? — Юнги хмыкнул. — Мечтать не вредно. Но у нас контракты, группы, люди, которые на нас рассчитывают. Мы не можем просто взять и исчезнуть. Минхо закрыл глаза. Он вспомнил их разговоры о Канаде, о доме на озере, о котах, которые будут бегать по двору. Детские мечты взрослых мужчин, которые знали, что это никогда не сбудется. Но сейчас, в этот момент, эта мечта казалась единственным спасением. — Я люблю тебя, — сказал он просто. Без подготовки, без пафоса. Просто констатация факта. — Я знаю, — голос Юнги дрогнул. — Я тоже. Слушай, мне пора. Идут. — Юнги-хён... — Что? — Что бы ни случилось — я не пожалел. Помни это. Пауза. Потом тихое, еле слышное: — Идиот. Я тоже. Прощай, Минхо. Связь оборвалась. Минхо сидел в тишине и смотрел на телефон. Экран погас, отражая его собственное лицо — чужое, незнакомое, с мокрыми дорожками на щеках. Он даже не заметил, когда успел заплакать. ☆ ☆ ☆ Три дня прошли как в тумане. Три дня бесконечных совещаний, звонков адвокатов, шепота за спиной. Минхо заперли в общежитии, отключили от всех соцсетей, забрали личный телефон, выдав вместо него старую раскладушку, с которой можно было только звонить родителям. «Для вашей же безопасности», — сказали они. «Чтобы не наделали глупостей», — читалось между строк. Он сидел в своей комнате и смотрел в стену. Часами. Просто смотрел в стену и думал. О Юнги. О том, что с ним сейчас. О том, что будет завтра. О том, что будет через год. О том, есть ли у них вообще это «завтра». Новости он узнавал от Бан Чана, который приходил по вечерам и коротко пересказывал ситуацию. Бан Чан выглядел еще хуже, чем сам Минхо — под глазами залегли тени, лицо осунулось, голос сел. Он метался между компанией, адвокатами и общежитием, пытаясь спасти то, что еще можно было спасти. — Фото обсуждает весь интернет, — говорил он, сидя на краю кровати. — Кто-то поддерживает, кто-то поливает грязью, большинство просто смакует детали. Тэги #WeSupportMinSung (мы вас поддерживаем) и #Minho_leave_the_group (Минхо уйди с группы) борются за первенство в трендах. Компания пока молчит, ждет, что решит Хайб. — А что Хайб? — спрашивал Минхо. — Тоже молчат. Юнги тоже молчит. Никаких заявлений. Юнги молчал. Минхо не знал, что с ним — может, у него тоже забрали телефон, может, он сам не хотел выходить на связь, понимая, что каждый их контакт сейчас ставят на счетчик. Может, его тоже держат под замком, как и Минхо. На четвертый день пришло приглашение на новую встречу. На этот раз в главном офисе, в кабинете самого директора JYP. Пак Джинён выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, волосы чуть взлохмачены — он явно не спал несколько ночей, разбираясь с этим скандалом. Но в его взгляде не было враждебности, которую Минхо ожидал увидеть. Скорее усталость и… уважение? — Минхо-сси, — начал директор без предисловий. — Я прочитал все отчеты. Я говорил с вашими адвокатами. Я говорил с адвокатами Хайба. Ситуация патовая. — Я слушаю. — Есть вариант. Сложный, рискованный, но единственный, который позволит сохранить и вашу карьеру, и карьеру Мин Юнги-сси. И ваши отношения. Минхо поднял голову. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом забилось быстрее. — Какой? — Вы уходите в тень. На время. Никаких публичных заявлений — ни о подтверждении, ни об опровержении. Мы запускаем информационный шум — другие новости, другие скандалы, отвлекаем внимание. Через полгода-год интерес спадет. Вы продолжаете работать в группе, но — и это важно — вы не появляетесь вместе на публике. Вообще. Никаких совместных эфиров, фансайнов, даже общих фан-встреч, если они будут. Вы становитесь людьми, которые просто существуют в параллельных вселенных. — А личная жизнь? — Личная жизнь остается личной, — Пак Джинён вздохнул. — Я не могу вам запретить встречаться. Но если вас поймают снова — второго шанса не будет. Ни у вас, ни у него. Это условие Хайба, кстати. Они согласились на этот вариант только потому, что Мин Юнги-сси пригрозил уйти из шоу-бизнеса вообще, если его заставят отречься от вас. У Минхо перехватило дыхание. Юнги. Его Юнги, который всегда такой спокойный, такой закрытый, такой «мне плевать на всех» — он угрожал уйти? Ради него? Ради Минхо? — Он правда так сказал? — Правда. У нас есть запись разговора. — Пак Джинён усмехнулся. — Знаете, я всегда думал, что Мин Юнги — человек, который думает головой. Просчитывает, взвешивает, анализирует. Все эти годы я видел в нем идеального профессионала, который никогда не даст слабину. А он, оказывается, еще и сердцем умеет. Редкое качество в нашей индустрии. Минхо молчал. Внутри всё кипело и разрывалось на части. Юнги рискнул всем — ради него. Юнги, который никогда ничего не делал необдуманно, пошел ва-банк. — Что я должен делать? — Подписать новые документы. Ужесточение правил личной жизни, пункт о немедленном расторжении контракта при повторном инциденте, запрет на публичные упоминания. И — извиниться. Не за отношения, а за беспокойство, которое это причинило компании и фанатам. Формулировку мы придумаем. — Я не буду врать, что это фейк. — Я и не прошу. Скажешь просто: «Я сожалею, что мои личные обстоятельства причинили боль и беспокойство». И всё. Люди додумают сами. Минхо кивнул. Это был компромисс. Грязный, лицемерный, но компромисс. Они останутся в группе. Останутся друг у друга. Пусть тайно, пусть с оглядкой, пусть с постоянным страхом — но останутся. — Можно мне увидеться с ним? — спросил Минхо. — Нет. — Пак Джинён покачал головой. — Пока нет. Через месяц, когда всё утихнет. И не здесь. Найдите какое-то место, где вас не найдут. И будьте осторожны. Очень осторожны. Минхо встал, поклонился и направился к двери. На пороге остановился: — Директор Пак-сси. Спасибо. — Не за что. Я не спаситель, Минхо. Я просто бизнесмен, который не хочет терять ценный актив. Но если вам с Юнги-сси будет легче — знайте: я видел много пар в этой индустрии. Большинство разбегалось при первой же опасности. Вы — нет. Это чего-то стоит. Минхо вышел в коридор и впервые за четыре дня улыбнулся. ☆ ☆ ☆ В HYBE всё происходило параллельно. Юнги сидел в том же кабинете, где подписывал свой первый контракт много лет назад. Тогда он был молодым, наивным, полным надежд. Сейчас — уставшим, но несломленным. Директор смотрел на него с уважением. — Ты правда готов был уйти? Юнги поднял глаза: — За пятнадцать лет я отдал индустрии всё. Здоровье, нервы, молодость. Я пахал так, что забывал, как выглядит солнце. Я пропустил похороны бабушки, потому что был на гастролях. Я не был на дне рождения матери три года подряд. А Минхо — единственное, что я оставил для себя. И я не отдам это никому. — Даже если это разрушит твою карьеру? — Карьера — это то, что я делаю. Минхо — это то, кто я есть. Разницу понимаете? Директор кивнул. Он понимал. В конце концов, он тоже был когда-то молодым и тоже любил. Юнги подписал новые документы, даже не читая. Ему было всё равно. Главное — они с Минхо будут вместе. Пусть тайно, пусть крадено, пусть с оглядкой — но вместе. ☆ ☆ ☆ Месяц тянулся как жвачка — липко, медленно и с привкусом химии. Минхо вернулся к работе, но всё валилось из рук. На репетициях он путал движения, на записи забывал слова. Ребята молчали, но в их взглядах читалось что-то среднее между жалостью и недоумением. Бан Чан постоянно торчал рядом, готовый подхватить, если Минхо начнет падать. Хёнджин обнимал при каждой встрече, шепча: «Держись, всё будет». — Ты как? — спрашивал Хёнджин, заглядывая в глаза. — Нормально, — отвечал Минхо, хотя оба знали, что это ложь. — Он тоже держится, — говорил Хёнджин. — Я слышал, он в студии сутками сидит. Пишет что-то. Юнги не писал. Совсем. Вернее, писал, но всё, что выходило, было таким мрачным, что он сам пугался. Он заходил в студию, включал музыку и просто сидел, глядя в одну точку. Мелодии не шли. Ритмы не складывались. Всё, что он пытался создать, звучало фальшиво, потому что в каждой ноте не хватало Минхо. Они думали друг о друге постоянно. Просыпаясь — первая мысль была о нем. Засыпая — последняя. Перебирали в памяти каждую встречу, каждое слово, каждое прикосновение. Как Минхо смеялся, запрокидывая голову, совсем как кот, которого гладят. Как морщил нос, когда Юнги говорил что-то, с чем он был не согласен. Как засыпал у него на плече в машине, и Юнги специально просил таксиста ехать медленнее, чтобы продлить эти минуты. Как Юнги смотрел на него сквозь дым от кофе, чуть прищурившись, и улыбался той редкой улыбкой, которую Минхо видел только для себя. Как его голос менялся, когда он говорил о музыке — становился мягче, теплее, почти нежным. Как он злился, когда Минхо пропускал еду из-за репетиций, и сам потом привозил контейнеры с супом, ворча: «Ты когда-нибудь угробишь себя, идиот». Иногда, когда становилось совсем невыносимо, Юнги доставал старую раскладушку и писал одно-единственное сообщение: «Жив?» Ответ приходил через минуту: «Жив. Скучаю». И этих двух слов хватало, чтобы продержаться еще неделю. В конце месяца пришло сообщение через третьи руки. Бан Чан передал Минхо конверт, который кто-то оставил на ресепшне компании без подписи. Внутри была бумажка с адресом и временем. «Котокафе. Старое место. Среда, 22:00. Жди». Почерк Юнги Минхо узнал из тысячи. Этот почерк был таким же, как сам Юнги — резкий, небрежный, но в то же время точный. Ни одной лишней закорючки. В среду они оба еле досидели до вечера. Оба надели самую невзрачную одежду, кепки, маски, очки. Оба несколько раз пересаживались с такси на такси, проверяя, нет ли хвоста. Оба нервничали так, что руки дрожали. Паранойя? Возможно. Но месяц назад они бы рассмеялись над такой осторожностью. Сейчас это была цена их жизни. Котокафе встретило их знакомым запахом. Тетушка за стойкой подняла голову, узнала каждого и молча кивнула в сторону подсобки. В её глазах не было ни осуждения, ни любопытства — только спокойное понимание. Она давно уже всё знала и давно приняла это как данность. Минхо вошел первым. Юнги сидел на старом диване, заваленном пледами. Он был бледный, осунувшийся, под глазами — тени такой глубины, что Минхо показалось, будто он не спал весь месяц. В одной руке кружка с чем-то горячим, второй он гладил черного кота, который устроился у него на коленях. Увидев Минхо, Юнги замер. Кружка дрогнула в руке, но он поставил её на пол, чтобы не расплескать. — Ты похудел, — выдохнул он. — Ты тоже. Они смотрели друг на друга, не в силах сделать шаг. Месяц разлуки — это не просто тридцать дней. Это тридцать ночей без сна, тридцать утр с мыслью «а вдруг сегодня позвонят и скажут, что всё кончено», тридцать вечеров, когда хочется просто взять и исчезнуть. Это тысячи мыслей, миллионы сомнений и одно-единственное желание — просто быть рядом. — Иди сюда, — сказал Юнги хрипло. Минхо пересек комнату в три шага и рухнул в его объятия. Юнги прижал его к себе так сильно, будто боялся, что тот растворится. Уткнулся носом в волосы, вдохнул знакомый запах. Минхо пах чем-то родным, домашним, тем, что Юнги безуспешно искал в своих пустых апартаментах все эти недели. — Я думал, что больше не увижу тебя, — голос Минхо дрожал, ломался, предательски срывался на всхлипы. — Каждый день думал. Каждую ночь. — Я тоже, — Юнги погладил его по спине, чувствуя, как под пальцами бьется чужое сердце. Такое знакомое, такое родное. — Но я же обещал. Помнишь? «Дожить до того дня, когда это станет возможным». Мы дожили. Минхо поднял голову, посмотрел на него покрасневшими глазами. Юнги провел ладонью по его щеке, вытирая мокрые дорожки. Щека была холодной, влажной, но под пальцами чувствовалось тепло. — Ты правда грозился уйти из индустрии? — спросил Минхо. Юнги усмехнулся, отводя взгляд. В этом жесте было что-то детское, почти стеснительное. — Было дело. — Зачем? Юнги посмотрел ему прямо в глаза. Впервые за весь разговор — прямо и открыто. — Затем, что без тебя мне там делать нечего. Я и так уже всё, что мог, этой индустрии отдал. Здоровье, нервы, молодость. А тебя я им не отдам. Не дождутся. Минхо смотрел на него, и внутри разливалось тепло. Такое сильное, что казалось, еще немного — и он просто взорвется от переполняющих чувств. Он потянулся к Юнги, не думая, не анализируя, просто подчиняясь инстинкту, который был сильнее любых доводов рассудка. Поцелуй начался не с губ. Сначала Минхо коснулся губами уголка его рта, потом скулы, потом того места за ухом, от которого Юнги всегда вздрагивал. Юнги вздохнул — тихо, прерывисто — и запрокинул голову, открывая шею. Минхо принял этот жест как приглашение. Он целовал его шею медленно, смакуя каждое прикосновение, чувствуя, как под губами бьется пульс — часто, неровно, испуганно и жадно одновременно. Руки Минхо скользнули под толстовку Юнги, коснулись горячей кожи. Юнги выдохнул — что-то среднее между стоном и смешком — и дернул его за воротник, притягивая ближе. — Минхо, — выдохнул он. Всего одно слово, но в нем было столько всего: и месяц разлуки, и страх, и облегчение, и желание. Минхо целовал его жадно, глубоко, забыв обо всем на свете. О том, что за стеной коты. О том, что тетушка может войти. О том, что за ними могут следить. Существовали только губы Юнги, его язык, его руки, которые уже успели забраться под футболку Минхо и теперь гладили спину, оставляя на коже дорожки мурашек. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Юнги посмотрел на него мутными, потемневшими глазами. — Я скучал, — сказал он. Просто. Без пафоса. Но в этом простом слове было столько, что у Минхо перехватило дыхание. — Я знаю, — ответил Минхо и снова поцеловал его. Коты, почуяв, что их игнорируют, обиженно фыркнули и перебрались на другое место. Манго даже бросил на них укоризненный взгляд, мол, «я тут вообще-то главный, а вы чем занимаетесь?». Но им было всё равно. Они сидели в обнимку до полуночи, не в силах разжать объятия. Говорили о всякой ерунде и о важном. Перебивали друг друга, смеялись, замолкали и снова начинали говорить. Коты вернулись, оккупировали свободные места. Манго забрался на колени к Юнги и замурчал, требуя законной порции ласки. Черный котенок устроился у Минхо на руках и тоже замурчал — тихо, согласно. — Я так боялся, что ты передумаешь, — признался Минхо тихо. — Что решишь, что оно того не стоит. Что я того не стою. — Глупый, — Юнги чмокнул его в макушку. — Я за эти годы через столько дерьма прошел. Через травмы, через хейт, через выгорание, через мысли, что я никому не нужен, кроме как на сцене. А ты — единственное хорошее, что со мной случилось за последние лет десять. Как я могу от этого отказаться? — Но если нас поймают снова... — Не поймают. Мы будем осторожны. Будем встречаться здесь, у тетушки. Будем брать с собой котов для прикрытия. — Юнги усмехнулся. — Стану профессиональным кошатником, чего уж там. Минхо фыркнул сквозь слезы: — Ты ненавидишь котов. — Я ненавижу всех, кроме этого рыжего бандита. И тебя. И того черного, кстати, тоже неплохой парень. — Его Чхве называть будем. — Почему Чхве? — Потому что похож на нашего менеджера. Такой же важный и постоянно недовольный. Они рассмеялись. Манго недовольно фыркнул и перебрался на другое место, подальше от этих сумасшедших людей. Тетушка постучала в дверь в полночь — кафе закрывалось. Расходиться не хотелось, но надо было. Правила игры оставались прежними: осторожность, секретность, маски. — Когда теперь? — спросил Минхо у двери. — Не знаю. Я позвоню. На старый номер. Купи себе дешевую раскладушку, носи всегда с собой. — Куплю. Юнги коснулся его щеки на прощание: — Держись. Я рядом. Даже когда кажется, что нет. — Ты тоже. Они вышли в ночной Сеул по очереди, как учил опыт. Холодный воздух обжигал легкие, но внутри у обоих было тепло. Месяц ада закончился. Начиналась новая жизнь — тихая, тайная, краденая. Но их. ☆ ☆ ☆ Новая реальность оказалась жестче, чем они думали. Встречаться раз в месяц, да и то урывками — это было пыткой. Они привыкли к постоянному присутствию друг друга в своей жизни: к сообщениям по ночам, к ворчанию, к манере засыпать в любом положении, лишь бы была рядом чья-то спина. Теперь вместо этого была тишина и бесконечное ожидание. Работа помогала. Оба с головой ушли в то, что умели лучше всего: Минхо танцевал до седьмого пота, до кровавых мозолей на ногах, до состояния, когда тело перестает чувствовать боль. Юнги писал музыку запоем, ночами напролет, забывая о еде и сне. Их встречи стали ритуалом. Раз в три-четыре недели, когда совпадали окна в расписаниях, они виделись в проверенных местах. Котокафе — редко, слишком опасно после скандала. Чаще — съемные квартиры друзей, которым можно было доверять. Иногда просто машина, припаркованная в безлюдном месте, где можно было посидеть, обнявшись, и поговорить. Иногда этих встреч было слишком мало. Тогда они находили другие способы быть близко. В темноте машины, когда за окном моросил дождь и дворники ритмично смахивали капли, они забывали об осторожности. Руки находили друг друга сами, без слов. Поцелуи становились глубже, отчаяннее, словно они пытались наверстать все те ночи, что провели порознь. В одну из таких ночей, когда они наконец нашли час в перерыве между репетициями и записью, Юнги привез Минхо в свою пустую квартиру. Впервые за долгое время они были не в машине, не в подсобке, а в настоящем пространстве, где можно было не оглядываться. Минхо стоял посреди комнаты и не знал, куда себя деть. Юнги смотрел на него из темноты прихожей. — Иди сюда, — сказал он тихо. Минхо подошел. Юнги взял его лицо в ладони, долго смотрел в глаза, словно проверяя, настоящий ли он. А потом поцеловал — медленно, глубоко, так, что у Минхо подкосились ноги. Они целовались, спотыкаясь о пороги, натыкаясь на стены, пока не добрались до спальни. Юнги повалил Минхо на кровать, навис сверху, разглядывая его в тусклом свете уличных фонарей. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. Просто, без подготовки. Юнги ничего не ответил. Он только наклонился и поцеловал его снова, давая понять, что слова не нужны. ☆ ☆ ☆ Прошло два года. Два года тайных встреч, украденных часов, бесконечной осторожности. Два года, за которые они научились читать мысли друг друга по взгляду, по движению бровей, по тому, как Юнги крутит кольцо на пальце, когда нервничает. Два года, за которые Минхо понял, что любит сильнее, чем в первый день, и что эта любовь не ослабевает, а только растет, заполняя все пустоты внутри. Скандал постепенно утих. Новости сменились другими сенсациями, фото забылось, теги перестали появляться в трендах. Они выжили. Они справились. Но расслабляться было нельзя. Очередная встреча случилась спонтанно. Юнги позвонил среди недели, сказал, что у него отменилась запись и что он дико хочет увидеть Минхо. Минхо только что вернулся с репетиции, уставший, потный, но услышав голос Юнги, собрался за пять минут. Они встретились в том самом котокафе. Тетушка уже привыкла к ним, выделила отдельный угол, куда не пускала других посетителей, когда они приходили. Манго постарел, облысел местами, но по-прежнему лез на колени и требовал внимания. Юнги сидел на диване, обложившись ноутбуком и какими-то бумагами. Увидев Минхо, отложил всё и раскинул руки: — Иди сюда, мой личный тайфун. Минхо рухнул в объятия, уткнулся носом в шею, вдохнул знакомый запах — студия, кофе, сам Юнги. Юнги закрыл глаза, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает. Только здесь, с ним, он мог быть собой. Не «Шугой», не «мировой звездой», не «лицом бренда». Просто Юнги — уставшим мужиком под тридцать, который любит этого дурацкого кошатника больше жизни. — Скучал, — выдохнул Минхо. — Я тоже. Знаешь, я тут подумал... — М? — А давай больше не прятаться? Минхо замер. Отстранился, посмотрел в глаза. Юнги видел в них страх, надежду, неверие. — Ты чего? — спросил Минхо. — Мы же договаривались... — Я знаю, что мы договаривались. — Юнги вздохнул. — Но я устал, Минхо. Устал врать, прятаться, оглядываться. Устал просыпаться один в пустой квартире. Устал делать вид, что мы просто коллеги, когда видимся на музыкальных шоу. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу, чтобы ты мог прийти ко мне в студию, когда захочешь. Хочу, чтобы мы могли поужинать в ресторане, не боясь, что нас снимут. Я хочу нормальной жизни. — Это невозможно, ты же знаешь. Не в Корее, не в нашей индустрии. — А если возможно? Я говорил с нашим новым директором. Ситуация в индустрии меняется. Много артистов выходят из тени. Корея уже не та, что пять лет назад. Фанаты взрослеют. Многие готовы принять. Минхо молчал. Он смотрел на Манго, который свернулся клубком на коленях у Юнги, и думал о том, сколько раз они уже обсуждали это. Сколько раз он сам мечтал о том же. Сколько ночей провел без сна, представляя, как было бы хорошо просто жить вместе. — Юнги-хён, — сказал он наконец. — Если мы выйдем в открытую — мы потеряем часть фанатов. Это факт. Мы потеряем рекламные контракты, возможно, какие-то проекты. Это удар по группам. Ты готов на это пойти? — А ты? — Я спрашиваю тебя. Юнги посмотрел ему в глаза и ответил без колебаний: — Я готов. Если ты готов. — А наши компании? Они нас просто так не отпустят. Они вложили в нас миллионы. — Будут торговаться. Но у меня скоро заканчивается контракт. Я могу не продлевать. Могу уйти в свободное плавание. Создать свой лейбл. Взять тебя с собой. Минхо усмехнулся: — Ты всё уже продумал, да? — Я всегда всё продумываю. Кроме того раза, когда влюбился в тебя. Это был чистый экспромт. Они рассмеялись. Манго недовольно фыркнул и перебрался на другое место, подальше от этих идиотов. — Давай не сейчас, — сказал Минхо. — Давай подождем до конца года. Посмотрим, как пойдут дела. Я не хочу, чтобы ты рисковал всем из-за меня. — Я рискую не из-за тебя. Я рискую из-за нас. Это разница. — Я знаю. Но дай мне время. Мне нужно подготовиться. И морально, и... просто дай время. Юнги кивнул. Внутри что-то щелкнуло — он понял, что Минхо согласен. Не сейчас, но согласен. — Хорошо. Подождем. Но, Минхо... — Что? — Если ты передумаешь — я пойму. Но я не передумаю. Минхо потянулся и поцеловал его. Долго, нежно, с обещанием. — Я не передумаю, — прошептал он в губы. — Просто боюсь. — Я тоже. Но вместе — не так страшно. ☆ ☆ ☆ Через полгода Мин Юнги не продлил контракт с BigHit Music. Это вызвало шок в индустрии — Suga, один из столпов BTS, уходит в свободное плавание? Пресса сходила с ума, фанаты рыдали в соцсетях, эксперты строили теории. Кто-то говорил о выгорании, кто-то о сольной карьере, кто-то о проблемах со здоровьем. Юнги молчал. Он сидел в своей студии, перебирал старые записи и чувствовал странное спокойствие. Впервые за много лет он не знал, что будет завтра. И это было освобождающе. Через месяц он объявил о создании собственного лейбла — «Mango Music». Название вызвало улыбки у тех, кто знал. Остальные просто пожали плечами: ну любит человек котов, бывает. Юнги улыбался, читая комментарии. Если бы они только знали. В тот же день Минхо пришло сообщение: «Ты серьезно? Mango Music?» «Абсолютно. Кто будет управлять лейблом, если не мы с тобой?» Минхо долго смотрел на экран, чувствуя, как глаза щиплет. От счастья. Еще через полгода, когда контракт Ли Минхо с JYP истек, он тоже не стал его продлевать. Пресса взвыла с новой силой: Lee Know покидает Stray Kids? Что происходит? Куда уходят звезды? Они не давали интервью. Не объясняли. Просто исчезли с радаров на несколько месяцев. Юнги снял дом на озере в Канаде. Место, о котором они мечтали в те долгие вечера, сидя в машине или в подсобке котокафе. Деревянный дом с большой верандой, лес вокруг, вода — идеальная тишина. Он приехал туда первым, чтобы подготовить всё к приезду Минхо. Расставил мебель, купил лежаки для котов, запасся кормом. Каждое утро просыпался и думал: «Сегодня на один день ближе». Когда Минхо наконец приехал, Юнги ждал его на веранде. Старый, облезлый Манго сидел у него на коленях, черный Чхве гонял бабочек по лужайке. Машина остановилась у калитки. Минхо вышел — в той же дурацкой кепке, с той же улыбкой, от которой у Юнги внутри всё переворачивалось. Он шел по дорожке, оглядывая дом, лес, озеро, и глаза его становились всё шире. — Юнги-хён, — выдохнул он, подходя к веранде. — Это... это правда? — Ага, — Юнги поднялся, спустил Манго на пол. — Добро пожаловать домой. Минхо смотрел на него, и в глазах блестели слезы. Настоящие, живые, счастливые. — Мы справились, — сказал он тихо. — Мы правда справились. Юнги шагнул к нему, обнял, прижал к себе так сильно, будто хотел сделать частью себя. Вдохнул знакомый запах, провел рукой по волосам, по спине. — Мы справились, — повторил он. — Теперь всё будет по-другому. — Как? — Не знаю. Но вместе. Вечером они сидели на веранде, пили чай и смотрели на закат. Манго устроился на коленях у Минхо, Чхве ловил последних бабочек. Юнги смотрел на эту картину и думал о том, сколько лет он потратил на то, чтобы дойти до этого момента. Сколько бессонных ночей, сколько боли, сколько страха, сколько компромиссов. Оно того стоило. — Сфоткаемся? — спросил Минхо, доставая телефон. — Зачем? — Для инстаграма. Пусть знают, что мы живы. Юнги усмехнулся. Два года назад он бы запаниковал от одной мысли о фотографии. Два года назад он бы запретил, спрятал телефон, начал просчитывать риски. Сейчас... — Давай. Минхо сделал снимок — просто две пары ног на веранде, залитые закатным солнцем, Манго на одних коленях, Чхве на других. Подпись придумал Юнги: «Наконец-то дома. Манго, кстати, передает привет». Он нажал «опубликовать» и отложил телефон. Минхо смотрел на него с удивлением: — Ты правда это сделал? — Ага. — Не боишься? Юнги посмотрел на него, на котов, на озеро, на лес, на закат. Потом улыбнулся — той редкой улыбкой, которую видел только Минхо: — А что мне теперь бояться? Всё, что я люблю, уже здесь. Минхо взял его руку, переплел пальцы. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я всю жизнь думал, что мое место — на сцене. Что без этого я никто. Что вся моя ценность в том, как я танцую и сколько у меня фанатов. А сейчас сижу здесь, смотрю на озеро, на котов, на тебя... и понимаю: сцена была просто дорогой. Способом добраться сюда. А дом — это там, где ты. Юнги ничего не ответил. Просто сжал его руку крепче. Манго мурчал. Чхве наконец поймал бабочку и тут же отпустил, наблюдая, как она улетает. Солнце садилось за озеро, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Тот, кто знал — понял по этой фотографии всё. Тот, кто не знал — мог догадаться. Остальным было не обязательно. Ведь настоящая любовь не нуждается в зрителях. Ей нужен только тот, кто будет ждать у витрины, когда закончится дождь. И тот, кто наконец перестанет уходить первым. У них теперь было время. Много времени. И два кота, которые умели хранить секреты. Happy Энд ^^ ☆ ☆ ☆ «В конце пути важно не то, сколько людей тебя провожало. Важно, кто остался с тобой, когда провожающие разошлись». — Харуки Мураками «Мы не кричали на весь мир о своей любви. Мы просто жили ею. И этого оказалось достаточно». — (народная мудрость)