Ангел из тени.

————— Воздух здесь тёплый, густой, липкий — он обволакивает лёгкие, не даёт вздохнуть полной грудью. Миша стоит посреди этого ничего, или сидит? Он уже не помнит, когда в последний раз чувствовал своё тело — и смотрит, как Петя кружится вокруг него, пархая белоснежными крылышками. Жёлто-блондинистые волосы. Карие глаза. Тот самый Петя, которого... — Помнишь, Миш? — голос льётся отовсюду. Сладкий, тягучий, как тот самый воздух. — Помнишь, как мы в лесу заблудились? Ты держал меня за руку, боялся, что я упаду. А я смеялся, когда ты боялся. Миша молчит. Губы сжаты в тонкую линию. Он смотрит на Петю и в глазах темнота. — А помнишь, как ты признался? — Петя наклоняет голову, нежно улыбается. Так, что сердце должно таять. — Вечером, у костра. Сказал, что я тебе нравлюсь. Что ты никогда никого так не любил. Миша молчит. Петя подходит ближе. Садится рядом — хотя только что был в двух метрах. Или не садится? Он везде. Он одновременно справа, слева, сзади, спереди. Миша чувствует его дыхание на своей щеке, хотя Петя не дышит. — А я ответил, — шепчет Петя. — Помнишь, что я ответил? Миша помнит. Он всё помнит. Потому что этого никогда и не было. — Я ответил, — продолжает Петя, — что ты мне тоже. И что мы будем вместе. Навсегда! Миша закрывает глаза. На секунду чтобы не видеть этого лица, этой улыбки, этого света, которого не может быть, потому что... — Почему ты молчишь, Миш? Голос меняется. Становится тише, 0олоднее. Миша открывает глаза. Петя стоит прямо перед ним. Карие глаза смотрят в самые зрачки и в них нет ничего. Пустота, и только отражение Миши. — Ты меня слышишь? — Слышу, — голос Миши хриплый, сломанный. Он сам не узнаёт его. — Тогда почему не отвечаешь? Миша смотрит на него. На эти жёлто-блондинистые волосы, которые никогда не существовали под этим солнцем. На эти карие глаза, которые смотрели на него только в его снах. — Потому что, — говорит Миша медленно, каждое слово как по битому стеклу, — этого не было. Петя замирает. Улыбка не исчезает, но становится другой. — Чего не было? — Всего. — Миша сглатывает. Горло сохнет. — Леса. Костра. Признаний. Ты не говорил, что любишь. Я не говорил. Мы... мы даже не дружили. — Миш, — говорит Петя ласково. — Ты просто забыл. Так бывает. Время стирает память. Но я помню. Я всё помню! — Ты не можешь помнить, — голос Миши срывается. — Потому что тебя там не было. — Где? — тихо спрашивает Петя. Миша чувствует, как внутри всё обрывается. Он знает, что сейчас скажет. Он знает, что после этого Петя исчезнет. Он знает, что останется один — опять один, как все эти годы. Но сказать надо. — Ты ведь умер, — шепчет Миша. — В том лагере. — Голос ломается, но он продолжает. — Мы не смогли тебя спасти. Тебя... тебя не стало. А меня отправили домой. И я... я всё это время... Он не может договорить. Слёзы текут по щекам, но он даже не замечает. — Я всё это время тебя видел, — выдыхает он. — Везде. В толпе. В окнах. Во сне. Но ты... ты никогда не говорил со мной. Никогда не подходил так близко. Ты просто... был как ангел в тенях. А сейчас... Петя слушает, не моргает, не дышит. — А сейчас ты здесь, — заканчивает Миша. — Говоришь со мной. Рассказываешь то, чего не было. Зачем? Петя улыбается. — А ты не догадался? — голос его меняется. Становится чужим, искажённым, будто плёнку прокручивают не в ту сторону. — Я не он. Миша замирает. — Я — ты, — шепчет Петя, наклоняясь ближе. — Я — твоя память. Твоя боль. Твоя любовь, которую ты никому не отдал. Я — всё, что ты не сказал. Всё, что ты не сделал. Я — твой личный ад, Мишенька. Миша хочет отшатнуться, но тело не слушается. — Ты носишь меня в себе четырнадцать лет, — продолжает Петя. Голос его звучит теперь отовсюду — из несуществующих стен, из тяжёлого воздуха, из больной головы Миши. — Четырнадцать лет я живу в твоих снах, в твоих мыслях, в каждой чёртовой секунде, когда ты остаёшься один. И ты всё ещё не понял? — Чего? — шепчет Миша. — Что это ты меня не отпускаешь. Тишина. А потом Петя делает шаг назад. Один. Второй. Третий. Он уже не близко. Он уже в двух метрах. В трёх. В пяти. — Я не могу уйти, пока ты меня держишь, — говорит он. Голос становится тише, тает, исчезает. — Отпусти, Миш. Миша смотрит на него. На эти жёлто-блондинистые волосы, которые сейчас кажутся белыми. На эти карие глаза, в которых только пустота. — Я не могу, — шепчет он. — Сможешь. Петя улыбается в последний раз. Улыбка странная — хитрая, издевательская, неживая. Такая, от которой по коже мурашки. И говорит слова знакомые. Миша узнаёт их. Он сам хотел бы услышать их когда-то. Хотел, чтобы Петя сказал ему это четырнадцать лет назад, там, в том лагере, перед тем как... Но слова звучат неправильно. Перевёрнуто. Вывернуто наизнанку. Чуждо. — «юлбюл ябет я и», — произносит Петя. Миша не понимает. И понимает одновременно. Потому что это — «И я тебя люблю». Только задом наперёд. Только как в кривом зеркале по ту сторону мира. Только так, как может сказать тот, кого нет. Петя исчезает. Не растворяется, не тает — просто перестаёт быть. Будто его никогда и не было. Миша остаётся один. В той же липкой тишине. В том же густом воздухе. Смотрит на пустоту перед собой. И тихо, одними губами, шепчет в никуда: — Я тоже... Тишина. И где-то на грани слышимости — смех. Далёкий. Чужой. Свой. Любимый...