Джеймс переодевается

Он и не понял, как упустил момент, когда всё стало так. Началось это после смерти сэра Джона. Джеймс какое-то время не мог осознать произошедшего, но реальность диктовала свои правила и требовала взять себя в руки. И он смог это сделать. Сэр Джон был для этой экспедиции не только капитаном в привычном понимании слова, но и путеводной звездой вообще. В него верили и шли за ним. Крозье же, казалось, перманентно пребывал в унынии, твердил о том, что они в очередной раз ошибаются. Джеймса раздражал его настрой, он ловил себя на том, что старается поддеть его лишний раз, намеренно или нет. Это удавалось сделать. Фрэнсис держался ровно, но потом взрывался и отпускал откровенные комментарии. Не хотелось признавать, что сейчас, после смерти сэра Джона, все последствия его ошибок и заблуждений свалились на Крозье. Не хотелось признавать, что Крозье был прав и это теперь делало его слова весомее. Но Джеймс нашел в себе мужество сделать это. Но горше всего было от того, что теперь всё норовило свалиться на Джеймса. Капитан пил с тех пор, как они покинули берега Англии. Тогда всё выглядело вполне безобидно, теперь же с трудом можно было припомнить, когда его видели трезвым в последний раз: тот был либо немного подшофе – в лучшем случае, либо пьян так, что с трудом держался на ногах, сохраняя, однако, присутствие духа – гордого и мрачного – что было свойственно Крозье в любом состоянии и придавало банальному пьянству некий романтический образ. К капитану лезть с расспросами никто не решался. Проблема постепенно приобретала масштаб трагедии. Джеймс боялся признаться, что не справится со всем в одиночку, боялся признаться даже себе. Ему нужен был Фрэнсис, а Фрэнсис вел себя отвратительно и, что хуже всего, делал вид, будто всё под контролем. Вокруг горела земля, а Крозье утопал в стакане виски. Джеймс заявлял о проблеме прямо – без толку. В некоторые моменты ему казалось, что он капитана ненавидит, но сам знал, что это не так. Он сильно злился на его безалаберность и был обижен безразличием ко всему. Крозье выглядел меланхоликом и фаталистом, уперто стоящим на своём видении ситуации. Впечатление, что он не верил ни в сэра Джона, ни в экспедицию в целом, не могло не раздражать, когда всё, казалось, ещё было под контролем. Алкоголизм вкупе с этим выглядел протестом и глупостью. Это Крозье не красило. Можно было игнорировать все его замашки, но Джеймс сам себя накручивал и отвязаться от него не хотел. Навязчивое желание видеть его другим – в ином свете – не отпускало. А общаться выходило не иначе как ядовитыми брошенными фразами. Джеймс пытался выглядеть образцом благоразумия, принимать взвешенные решения, но постоянно ошибался. Никогда ему не доводилось оказаться в такой ситуации: быть успешным командором под руководством сэра Джона было намного проще. Бесконечной и зловещей полярной зимой от отсутствия света, холода, тающей с каждым днём надежды на что бы то ни было хорошее, людей начинали посещать демоны. Один из них был вполне осязаем и погубил уже немало, но были и другие – внутри. Эти пугали не меньше. Кого куда они приводили. Джеймс знал много разных историй. +++ Дело близилось к Рождеству – это было хорошим поводом для общего праздника. Людям требовалась разрядка. Крозье, погруженный в себя, не думал об этом вовсе. Действия его часто были достаточно странными и ужасали мнимой холодностью или наоборот были излишними. Он появлялся на палубе часто, проверял часовых, что-то делал, но всё больше впустую или, казалось, даже во вред. Джеймс в обход его решил, что устроит карнавал. Этому не было объективной причины и мало подходило для Рождества, но он так хотел. Одним из ярких поводов для пробуждения многих демонов в умах была навязчивая мысль: «Может быть, в последний раз». Так же случилось и с карнавалом. Капитана Фицджеймса это привело сюда, к сундукам с костюмами. Давление за последнее время стало невыносимым. Чем сильнее чувствовалась длань рока, довлеющая над судьбами моряков, тем сильнее ощущалось неприглушаемое желание выплеснуть скопившееся напряжение в безумной выходке. Темнота в душах росла, но люди держались. Джеймсу было не легче других, и он очень явно чувствовал в себе это. Прежде он не замечал за собой извращенной блажи, но здесь, на краю мира, стерлись многие границы и расползлись рамки внутри разума, больше не устанавливаемые общественными нормами извне. Просыпались скрытые подо льдами чудовища человеческих душ. В сундуке было много костюмов. Джеймс примерял их на себя, но ни один из них не был по душе. Взгляд упал на темное платье, и руки сами потянулись к нему. Он это и искал на самом деле. Он усмехнулся играючи, отпил из горла бутылки вина. Голову оно уже вскружило достаточно, чтоб можно было себе позволить забыть обо всём. Руки прислонили платье к груди, словно не было в этом ничего такого, но что-то внутри кололо запретностью этого плода. Неправильностью действий. Джеймс представил себя в нём. За последнее время он похудел. Недоедание и вечно взвинченные нервы тому способствовали. Зато платье могло сесть впору. Он погладил ткань. Шальная мысль всё-таки надеть так и билась в голове, но усилием воли капитан отбросил её презренно вместе с вещью в сундук. Он осадил себя строго за блажь, прекратил все глупости и удалился спать. +++ Следующим утром ему сообщили о попытке вероломного похищения виски. Попытка оказалась провальной, и офицер с Террора удалился. Подумав над этим за завтраком, Фицджеймс пришёл к нетривиальному решению: виски перепрятать во избежание повторной пиратской вылазки. Сообщив о своём решении, он некоторое время наблюдал недоуменное выражение лица офицера, которому отдал поручение, но тот быстро изобразил равнодушие к этому и удалился. Так и сделали: основные запасы дорогого алкоголя перетащили в капитанскую каюту как самое надёжное место на корабле, куда не ходили всякие проходимцы с Террора. Джеймс сидел теперь как дракон над златом с бутылками горючей жидкости. Тихонько злорадствовал и дивился снова, откуда в нём это. Было невыносимо скучно, и тяжесть ответственности давила горло удавкой. Остро не хватало отдушины. Таким образом была надежда поймать вора на живца и пристыдить капитана Крозье. Столь грязным и личным делом для него мог заниматься только круг приближенных, а значит заложник будет капитану важен. Теплилась еще надежда, что тот заявится собственной персоной, но это было маловероятно. В любом случае нужно было снова вывести Крозье на откровенный разговор о пьянстве, хоть память о предыдущем всё еще досаждала небольшой ссадиной на щеке. Тот удар мог быть намного сильнее, но капитан сдержался и сделал это исключительно для острастки. Слова Джеймса задели его, потому что правдой они не были: Фрэнсис уж точно не желал смерти сэру Джону и не так уж рвался руководить экспедицией, а если и рвался, то точно не таким образом. Их отношения не были простыми, но Крозье искренне хотел спасти его в тот день. Джеймса раздосадовало то, как быстро он оправился от утраты и не присоединился к его молчаливому трауру по их общему лидеру. Но, здраво рассудив, устраивать траур было не время и не место – надо было брать дело в свои руки. Следующие пару дней никто с Террора не показывался. Новости не радовали, но откровенно плохих не приходило, а это, при существующем положении дел, было отлично. Скука терзала. Книги были зачитаны до дыр. Разум снова вспомнил про праздник. Приготовления шли своим чередом, а костюм в прошлый раз он не выбрал. Когда команда улеглась спать и никто лишний раз не шастал по коридорам, капитан незамеченным прошел к сундукам. Он допивал початую бутылку вина и прикладывал маски к лицу. На платья, особенно то – понравившееся – старался не смотреть намеренно, но оно так и попадалось под руку. Это была игра в кошки-мышки с самим собой. Джеймс плюнул на всё. Что-то внутри пришлось перешагнуть. Он почувствовал это. Пришлось повозиться с незнакомой одеждой, но платье было почти впору. Немного жали рукава на плечах и грудь сжимало крепко, но талия сидела свободно, а юбка на узких бедрах болталась. Он сглотнул, дал себе привыкнуть к новым ощущениям. Погладил ткань теперь уже действительно на себе и улыбнулся. Это воспринималось как хулиганство в детстве, но ставки были выше. Осознание собственного безумства кружило голову. Джеймс прибавил к платью маску и принялся танцевать, вращаясь в вальсе. Маска мешала, и вскоре он отбросил её, продолжив так. В каморке было мало места. Стоило утащить платье в каюту и проделать всё это в большем пространстве, но было совсем рискованно там рядиться, а еще не хотелось прерывать момент. Джеймс снова приложился к бутылке и танцевал дальше, прикрыв глаза и тихонько мурлыкая мелодию себе под нос. Но этого теперь показалось мало для образа. Глаза заблестели. Он плюхнулся на пол перед маленьким зеркальцем, как это делали дамы: на бедро, дабы не повредить юбке, рассматривал себя в нём какое-то время так и сяк. Хотел затянуть корсет, но этого сделать не удалось, зато удалось найти грим. Джеймс помялся секунду, усмехнулся, приложив руки к губам, и принялся наносить на них алую краску. Уже не хотелось останавливаться. Когда с губами было покончено, он понял, что всё это страшно его завело, и еще, что он достаточно сильно пьян. От размышлений отвлекли знакомые шаги в коридоре. За время его здесь пребывания пара человек проходила мимо, но это Джеймса не волновало. Теперь же шаги были ему знакомы. «Что он здесь делает?» Но в следующее после этой мысли мгновенье дверь уже отъезжала в сторону. Фицджеймс обернулся на звук, внутри всё похолодело, и он застыл. Вошедший дважды крякнул в уме, но ни разу наяву. Оба протрезвели. Крозье действительно никогда не видел его таким. Дело было вовсе не в том, что он на себя напялил и как размалевался, а в этом хрустально звенящим от тревоги взгляде, таком трепетном и уязвимом, умоляющем, незнакомом совершенно взгляде, от которого сердце пропустило удар и полетело галопом. Все слова, с которыми он сюда шел, встали в горле, были признаны некомпетентными и отправлены в отставку. Капитан вошел и плотно прикрыл за собой створку. Не хватало ещё кому-то его увидеть. Джеймс был словно парализован. Весь задор и веселость слетели с него в мгновение ока и обернулись примитивным страхом позора. Он понял, что не был к этому готов и согласен был на что угодно, лишь бы отмотать назад. Он надеялся, что Крозье выйдет и хлопнет с презрением дверью, но случилось хуже: он остался. После зрительного контакта с его откровенно удивленными глазами стало так гадко, что затошнило буквально. Джеймс вспыхнул, отвернулся. Он чувствовал себя сейчас совершенно голым перед ним, и эта нагота была вовсе не физической. Сказать было нечего. Но надо было что-то сказать, сделать, а тело стало мрамором и ледяные пальцы не слушались команд. Так хотелось провалиться пропадом в этот самый лед под ними. Он слышал, как за спиной Крозье зашуршал движением и приблизился. От касания руки Джеймс вздрогнул, но не обернулся. Это было выше его сил. - Тихо-тихо, – зашептал знакомый голос. Рука прошлась по спине, остановилась на плече и тепло поглаживала. Джеймс расслышал в голосе Крозье улыбку и удивление его было столь сильным, что пересилило стыд, заставив обернуться. Капитан действительно улыбался, но не похабным масляным взглядом, а как-то легко и так же игриво. Понимающе. Он еще раз погладил спину и подал руку. - Какую прекрасную незнакомку я сегодня здесь встретил, – он сделал паузу. – Прошу прощения за свой неподобающий вид, – произнёс он с каким-то особым выражением. Джеймс в силу полной растерянности упустил это. Он хлопнул глазами на протянутую руку, не понимая, что несет капитан, но в следующее мгновенье собрался и, осознавая всё, принял её. Крозье на удивление ловко поднял его с пола и бережно привлек к себе, руки не отпуская. Он был исключительно пьян, но на ногах стоял твердо. Джеймс сейчас сильнее удивился бы, увидев его трезвым. - Я приглашаю Вас на танец. Вы согласны? Голос у Джеймса так и не мог прорезаться, пальцы в теплой руке Крозье дрожали, и он в этот момент чувствовал себя по-настоящему этой самой юной трепетной незнакомкой. Удачно получилось вжиться в роль. - Да, – через силу тишайше произнес он. Но Фрэнсис услышал и повел его в вальс как мог в ограниченном помещении. Он танцевал хорошо, как и Джеймс. Положение в обществе обязывало. Они плавно скользили в маленьком помещении, ни разу не наступив друг другу на ноги, и с наслаждением отмечали, как реальность остаётся за дверью, дальше от них и этой минуты. Как в сказке. Фрэнсис закружил вальс, словно колдун. И так оказалось в этих руках хорошо, что Джеймс почувствовал, как внутри развязывается узел. Фрэнсис танцевал его довольно долго. Он и сам был ошарашен происходящим не меньше. Увиденное сработало лучше любого отрезвляющего средства, и разум прояснился. Так было перед Джеймсом стыдно. Хотелось сказать «до чего же я тебя довел», но вместо этого он пригласил на танец и как мог показывал, что ему можно верить. И человек в руках становился мягче. Джеймсу какого-то чёрта платье шло, не смотря на всю нелепость образа: он представлял из себя нечто гротескное внешне, но передающее его искристую игривую чувственность внутри. Джеймс отлично обтесал и вышколил эту черту для подачи в высшем свете исключительно с выгодной стороны, как и всего себя в целом. Сейчас для Фрэнсиса он стал таким хорошеньким, самым прекрасным на свете. Промилли алкаголя в крови способствовали этому впечатлению. Надо было отрезвить разум усилием воли и прекратить весь фарс. Сумасбродные наряды капитана говорили о его сдающих нервах, стоило поберечь его исправившись самому. В Отличие от Крозье, которые мог себе позволить экспрессию в выражении эмоций перед подчиненным - он джентльменом не являлся - Джеймс всегда держался ровно. Сейчас стало ясно что ему всё это стоило последнее время. Джеймс тоже изрядно напился. Происходящее стало наваждением для обоих. Его дыхание в этой стесняющей одежде было тяжелым и ощутимым. Фрэнсис с удовольствием наблюдал за вздохами и уязвимой шеей. Алые губы дразнили. Джеймс, должно быть из-за переживаний или непривычной краски периодически облизывал их, и проскальзывающий кончик языка звал прикоснуться и поймать своими губами. Фрэнсис позволил себе лишнего: взялся пальцами, впрочем, бережно, за подбородок и провёл большим по влажной нижней губе, стирая краску и блестящую слюну. От этих действий холодная ладонь на плече капитана сжалась сильнее. “Это надо прекращать” – твердил себе Фрэнсис, который от этого непредвиденного карнавала был на взводе. Джеймс сейчас уязвимый и податливый - полная противоположность себе обыкновенному. Его растрепаные от этой встречи чувства обоим кружили голову. Его такого до зубного скрежета захотелось. Вот прямо так свалить в это разбросанное тряпье на полу, задрать подол, облапать длинные стройные ноги, за которые и раньше цеплялся взгляд, а потом взять со всей нежностью и страстью. Но трогать его сейчас было категорически нельзя - воспользоваться слабостью- хоть он всё позволил бы, потому что так удачно загнал себя в ловушку. Фрэнсис усилием воли отстранился и бережно как мог погладил полуобнаженное плечо – вновь не удержался – коснулся шеи, но убрал руку. Джеймс без тактильного контакта зажался вновь. В лицо они друг другу не смотрели. Это обоим было сейчас невозможно. - Фрэнсис… - Кажется, бал окончен, – Крозье нашёл в себе лукавую улыбку и поцеловал руку. – Я буду ждать Вас в каюте, – произнес он как можно более мягко, чтоб это не прозвучало грозящей расправой после затянувшейся неуместной шутки. Он вышел тихо и прикрыл за собой дверь. Теперь снаружи. Джеймс рухнул на пол. Ноги не держали. Он не помнил за собой ни такого малодушия, ни трусости, но и в подобные ситуации он, надо сказать, не попадал никогда. Более того, разрешал их для других. Он прикрыл рот ладонью, словно всё та же дама. Некстати вспомнилось это чувствительное касание к собственным губам. Тело никак не хотело угомониться и требовало рязрядки, но было не до того. Он прекрасно понимал, что сейчас произошло, и от этого становилось жутко. Чертыхнувшись и насилу успокоившись, он переоделся и долго приводил всё в порядок. Поймав себя на том, что тянет время до возвращения в каюту, разозлился и, закончив копаться, отправился назад. Корабль уже спал, и это утешало немного. Свет во многих местах погасили. Матросы старались делать это для соблюдения времени суток. Джеймс ощупью добрался к себе и открыл дверь – словно со скалы прыгнул. Крозье сидел за столом вполне расслабленно и выглядел крайне задумчивым, каким казался часто, когда был сильно пьян. Понять на глаз, что происходит с ним, было достаточно трудно. Весь свет, кроме одной керосинки, горевшей на самом слабом пламени, был погашен. Лицо капитана в этом мраке было плохо различимо, и Фицджеймс, осторожно затворив дверь, встал рядом с ней, выправившись как мог, словно молодой курсант, готовый к выволочке в кабинете директора. Сейчас слова Фрэнсиса могли его уничтожить - Джеймс приготовился к этому, хотя чувствовал, что он действительно его понял. Так и произошло. Крозье не впечатлился его парадной стойкой и даже не взглянул, но молчанием не мучал долго. - Не наказывай себя и не будь к себе так строг. Я мог бы сказать, что стоит прощать себе некоторые ошибки, но где они? – Он развел руками. – Я вижу только бесконечно уставшего, скучающего человека. Человека, который несет груз большой ответственности и скован ею по рукам и ногам. Сейчас тяжёлое время для нас всех. Ты хорошо справляешься, – он задумался еще на мгновенье, постучал пальцами по столу и нахмурился. – Точно лучше меня, – последнее явно далось ему непросто и однозначно должно было иметь следствие. Фрэнсис был каким угодно, но словами он не разбрасывался. По всему выходило, что с собой он намерен что-то делать. Джеймс отмер и приблизился, осторожно сев за стол, словно оловянный солдатик. - По какому поводу Вы здесь, капитан Крозье? – Он неловко сменил тему. Догадываться, по какому поводу он мог прийти лично на ночь глядя в одиночку, рискуя собственной персоной, было не сложно, но Фицджеймс спросил, пытаясь начать разговор хотя бы так. - Это уже не так важно, – он снова постучал по столу и нахмурился сильнее. Джеймс смотрел на его лицо в темноте и понимал, что сейчас он принял какое-то решение, но произносить его вслух пока не будет. - Что важнее, когда запланирован карнавал? Об этом я узнаю отчего-то через третьих лиц, – последнее его явно не порадовало, но никаких комментариев он не отпустил. - Через месяц, на Рождество, – Джеймс тоже не стал оправдываться Фрэнсис посидел немного в молчании, потом поднялся и собрался уходить. - Будь осторожнее с этим. Джеймс уловил в предупреждении некий вывод из сегодняшней ситуации, применённый к предстоящему празднику в целом. В этом была истина. Джеймс задумался. Если он сейчас дошёл до ручки, то что можно ждать от тоскующих зарвавшихся матросов, страдающих от безделья, уныния и цинги. Вероятно, надо было пересмотреть что-то, но отменять праздник он не хотел, да и приготовления уже шли. С тем Крозье двинулся к двери, но Джеймс вскочил, желая его задержать. Разрешать ему возвращаться на Террор сейчас пьяным, в растрёпанных чувствах было никак нельзя. Совершенно не хотелось потерять по несусветной глупости второго капитана. Джеймс собирался перекрыть дверь и пойти искать сопровождение, раз уж он твёрдо вознамерился идти к себе. С самодурством бесполезно было спорить. Можно было благодарить провидение за то, что по дороге в эту сторону он не был растерзан. Предоставлять ему второй шанс на самоубийство Джеймс не собирался. Он уже поравнялся с ним, как Капитан развернулся довольно резко и произнёс, смотря теперь в глаза. - Не показывайся таким никому, кроме меня, хорошо, – он опять скользнул пальцем по его губе, словно намекая на что-то, и усмехнулся. Джеймс понимал, что это предупреждение не имело смысла, он даже на карнавал в таком виде никогда перед командой не выйдет. Потому услышал другое, правильное: «Покажись в таком виде мне» – да ещё этот жест, который не оставлял вариантов для трактовки. А потом он вспомнил кое-что еще. По спине пробежал холодок: одна мелочь – стереть алую помаду с губ вылетело из головы. В подтверждение этого на пальце Фрэнсиса был след краски. - Ты никого не встретил по дороге? - Никого, – Джеймс вытащил платок из кармашка и поспешно обтер губы. Вышло плохо. – Фрэнсис, останься. Это совершенно идиотский риск. Я не хочу тебя потерять. Они оба знали прекрасно, что от чудовища не защитит и десяток человек с мушкетам. Но Фрэнсис делал вид, что слушает его сейчас, а Джеймс делал вид, что говорит это всерьез. Его слова так умоляюще звучали, что Крозье остановился. Этим вечером им обоим хватило встряски. Сложно было представить, что Джеймс может таким быть. Он вечно прятался за благообразным образом и старался всячески показать себя. Но Крозье, раздраконенный всем происходящим, был сейчас взведенным курком. События последних дней, смерти товарищей, ледовый плен. Каждый хотел видеть в капитане теперь будущего спасителя. Однако подковерные игры сомневающихся в его авторитете и решениях заговорщиков могли вскоре доставить неудобство. Фрэнсис хотел вытащить их всех отсюда и не мог ничего сделать здесь и сейчас. Чем сильнее копилась вина и усталость, тем сильнее он тонул в стакане. Джеймс первый, кто действовал на нервы исключительно пагубным образом и одним своим появлением способен был вызвать взрыв. Теперь от осознания, что тот мучается и сходит с ума, становилось до того погано, что начинало тошнить. Да ещё так… это чёртово платье и эти губы. О! Теперь этот образ наверняка будет являться в снах. Наконец, одно наваждение заменит там другое, заменит образ Софии, неподвластный ни Томасу ни воле самого капитана. Крозье теперь был этим всем припрет к стенке. Нужно было брать себя в руки и становиться тем, кем ему положено, брать происходящее под контроль. Без него здесь всё провалится в кромешный ад. - Джеймс, я не должен оставаться, – произнёс капитан. Голос его звучал с хрипловатым надрывом. Было совершенно очевидно, что имелось в виду. Джемс также знал, какое предложение звучало в его словах, когда он стал настаивать. Крозье выглядел заметно трезвее, чем когда застал его в провокационном виде там. - Чёрт побери, Фрэнсис! Неужели ты не можешь просто переночевать здесь! В этой каюте достаточно места. Ты ведешь себя, как болван, словно не понимаешь, какая на тебе ответственность и что твоя жизнь нужна здесь не тебе одному! Курок был спущен, и Крозье, разъярённый, бросился на Джеймса, но в этот раз не бить. Атака оказалось неожиданной. Капитан схватил его и прижал к столу, заставляя тот, проскрипев ножками по полу, отъехать к стене и упереться внеё. Джеймс от этого действия совсем потерял равновесие, практически хлопнулся на пол, но был пойман снова. Он вновь попытался вырваться, но получилось только развернуться. - Фрэнсис, что ты делаешь?!Фрэнсис! Крозье всегда пытался быть перед людьми справедливым и рассудительным. В этой экспедиции, будучи задвинутым на вторые роли человеком, мнение которого весило не столь много; совершенно растоптанным внутри своей неудачной попыткой женитьбы – он потерялся и запил, хоть обычно не распускал себя до такого свинства. Однако сам перед собой не мог скрыть вот этой самой животной потребности, которая сейчас очень некстати в нём проснулась, трепыханиями и умоляющим голосом Джеймса, его горячим телом так близко – подавлять и брать своё, если понадобится – силой. Это качество, всегда подавляемое, сейчас вырывалось наружу. Как убегающая добыча только разжигает желание гоняться за ней, как еще живая мышь в пасти кошки дерганием заставляет сильнее сжать зубы на её хребте. До такой степени сейчас бесило это его правильное поведение вкупе с последней выходкой, вкупе с тем, что его на всё это толкает. Его было жалко, но так капитан на него злился, в то же время и так теперь хотел. В итоге подавив усилием разбуженного хищника все его движения, Крозье придавил его к столу животом и не отпускал. Он держал на удивление крепкой хваткой. Намного крепче, чем Джеймс мог представить. У него самого последние несколько месяцев сил в теле становилось всё меньше и вырваться не получилось. Он прислонился сзади, прижимая, не давая двинуться, лишая воли, навязывая свою. Вторая его рука обхватила снизу через ткань. Джеймс был всё ещё твёрдым и от этого движения охнул и дернулся сильнее, но безуспешно. - Всё хорошо, – Крозье шептал куда-то в плечо. – Можешь представить кого хочешь. Тебе нужно расслабиться немного. – Слабое оправдание собственным действиям он предложил им обоим как возможность спрятаться за ним, но понимая, что не отступит позже. Он с огромным трудом вернул себе остатки рассудка, вновь загнал подальше злость и разъяренное от загнанности в клетку животное. «Это Джеймс, милый Джеймс. Нельзя с ним так, надо ласково. Он не заслужил». Насилу довольно ловко распутал все одежды, расстегнул ремень и все застёжки, освобождая плоть и обхватывая рукой. Джеймс охнул довольно громко и невыносимо горячо, заставляя Фрэнсиса сзади тихонько рычать в шею и прикусить в самом сладком местечке под скулой. Эта его хватка поперек живота была такой крепкой, что дыхание перехватило тисками, а тело потеряло возможность двигаться свободно. Именно так оказалось лучше всего. Джеймс был ему за это благодарен. У него в последний раз было бог знает как давно на берегу. Так вышло, что с мужчинами пробовать не доводилось ни на берегу, ни в море. Если и возникали когда-то порывы, не оформившиеся даже вербально, то они моментально подавлялись за полной недопустимостью в обществе. А Джеймс действительно смотрел порой дольше чем стоило в чье-то лицо буквально на пару мгновений, чтоб поймав себя, пресечь это. Оттого происходящее сейчас казалось невероятным. Он и капитан Крозье. И как же хорошо. Всё это не продлилось долго. Фрэнсис был оскорбительно опытен и управился с ним за несколько минут. Его грубая, натруженная, сухая, горячая рука оказалась идеальной. По всему было понятно, что ничего это ему не стоило. А Джеймс чувствовал невероятное смущение: он-то, несмотря на всю свою молодецкую удаль, к такому привычен не был. Капитан вполне обыденно обтер ладонь платком, валявшимся среди устроенного в каюте бардака, и присел на край кровати. - Отдыхай, Джеймс. Я всё-таки пойду. Не надо нам с тобой оставаться. - Нет, Фрэнсис. Прошу, останься. Это действительно безумие или возьми людей. Я сейчас прикажу сопроводить тебя. Он насилу посмотрел на капитана. Тот выглядел уставшим, растрепанным и, к удивлению Джеймса, несколько растерянным. Стоило вспомнить, что о себе он не позаботился. Джеймс бросил взгляд вниз, замялся. - Позволь… мне. Крозье усмехнулся как-то горько. - Готов спорить, что никогда ты этого ни для кого не делал. Джеймс знал, что на Терроре есть тот, кто греет капитану койку, что не раз витиевато и завуалированно отмечал сэр Джон. Джеймс тогда воспринимал это с некоторым презрением. И думать не стоило, о ком именно речь. И стоило отдать должное, что капитан умел подбирать людей. Найти юношу, что будет верен тебе как собака, смышлен и расторопен, симпатичен и мил, и хорош в постели – было задачей незаурядной. Было очевидно, что он направится сейчас к нему и получит всё что хочет по высшему разряду. От Джеймса же ничего ждать не приходилось. - Я постараюсь, – с напускной уверенностью ответил он. Потому что уступать стюарду уязвляло гордость. Он щелкнул себя в уме по носу, ведь вся эта ситуация была просто гротескно нелепой. Джеймс не понимал, как начать, но увидел, что блестящие от пляшущих чертей глаза капитана кипятят в венах кровь, и становится жарко даже в арктике в этой мёртвой пустыне из льда с единственным оплотом запертой в ней жизни. “Может, в последний раз,” – пронеслось в голове. Отчего она закружилась и потянуло в омут без сожалений. Джеймс сел рядом и расстегнул на Крозье одежду. К счастью, он и сам уже (когда только успел) выполнил большую часть этой работы. Осталось только с удовольствием ткнуться ему носом и губами в шею, прихватить терпкую кожу легонько и поцеловать. Джеймс прятался там ещё и от смущения. Никогда этот недуг его не волновал в сексе. Он знал, что хорош, и был в себе уверен. С капитаном было по-другому. Смотреть в его глаза было невозможно, они страшно смущали и будоражили, заставляли провалиться в юность, стать мальчишкой рядом с ним так хотелось. Фрэнсис откинулся назад и прислонился к стене, давая простор для деятельности. Рука Джеймса залезла под ткань, прошлась по груди и животу, очень чувственно с нажимом, словно пальцы пытались запечатлеть касание и помнить всегда как ценность, потом нырнула ниже и обхватила. Джеймс сглотнул. Какая-то часть разума в панике капитулировала, крикнув напоследок, что это безумие. И рука начала движение без спешки, с интересом исследователя-первооткрывателя, касаясь и лаская уже без стеснения и с большим энтузиазмом. Ему нравилось то, что он чувствовал и делал. Ему даже нравился запах терпкой кожи на плече. Он понимал, что сейчас и сам будет готов ко второму заходу. Но Крозье, похоже, эти планы не поддерживал. Одну руку он вплел в волосы Джеймса, так нежно их поглаживая, словно тот был ребёнком, а другой прошёлся по плечу и ниже к кисти, задавая ей более быстрый темп. Это тоже не продлилось долго. Крозье издав глубокий, как океанические недра, тихий гортанный звук. А когда они расцепились и Джеймс потянулся за платком, в каюте погасла керосинка, очевидно, исчерпавшая топливо. И как же Джеймс был ей благодарен. Немного приведя себя в порядок, они улеглись вдвоём на узкую койку: Фрэнсис на спину и Джеймс на него. Он расслабился как давно уже не мог, хотя было тесно, закинул высоко длинную свою ногу на капитана не без удовольствия, а голову разместил на груди. Крозье только фыркнул на всё это и дотянулся до бедра, чтоб его поглаживать время от времени. Они не разговаривали, но было тихо и спокойно внутри, как не было уже давно. Они оба что-то для себя решили. - Спи, Джеймс. Отдыхай. – сказал он перед тем, как сам смог провалиться в сон без сновидений. Крозье спал всегда чутко, а внутренний хронометр в его голове работал столь же точно, как и часы на большой башне в Лондоне. Так и сейчас, проснувшись ровно без четверти 6, он нашел себя лежащим под тяжелым телом спящего капитана Фицджеймса. Вчерашняя кутерьма, услужливо подкинутая памятью в топку чувств, снова дала о себе знать, пробуждая тело, но капитан позволил себе лишь вздохнуть так тихо, как только мог. Он не видел Джеймса в темноте полярной ночи, освещенного синевато-зеленоватым бледным светом северного сияния. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас все растрепались и выглядели смешно, а жесткое лицо смягчилось во сне. Он спал очень спокойно. В памяти клеймом выжгло взгляд этих глаз, когда капитан открыл дверь и увидел тот образ. И “опустил оружие”. Все слова, заготовленные для разговора, застряли в горле и были выброшены прочь, потому что с таким Джеймсом нельзя было сражаться. Его глаза, растерянные, молящие, непривычно широко распахнутые, того гляди могли пролиться слезами – так Фрэнсису казалось – как небо, полное тяжелых туч, разразится ливнем и грозою. Он постарался не вспоминать, что там было ниже на нём, и красные губы, но память предательски подкинула стройные ноги в белых гольфах, лежащие аккурат перекрещенными, как у настоящей леди. Широкого подола недоставало для его роста, чтоб прикрыть всё ниже колена. Ножки были хороши: изящные икры, тонкие щиколотки, длинные узкие ступни… Крозье усилием воли выселил из мыслей незваные воспоминания и вынырнул из-под размазанного по нему Джеймса так ловко как мог, чтоб не потревожить сон. Быстро собравшись, он напоследок глянул в его лицо, осторожно отведя волосы, и погладил бедро, защищенное от него толстой тканью. С тем ушел. Он споро нашел себе сопровождение на Эребусе: трое смышленых молчаливых парней, которые будут думать, что капитаны совещались ночь напролет и обсуждали состояние льда и их нелегкую будущность за бутылкой виски. Так и было. Предстояло много о чём подумать. Предстояло принять нелегкое решение. +++ Капитан Фицджеймс выслушивал очередной доклад, кои были ежедневной рутиной. Дела шли себе ровно: стройной дорогой в Ад. С каждым следующим днём всё сложнее было себя в этом разубедить. Еще сложнее было разубедить в этом остальных. Люди всё понимали, но по судну ходили лишь шепотки – не в полный голос – слова о том, что они пропадут здесь пропадом. С последней встречи с Крозье прошло больше двух недель, и его остро не хватало. Джеймс тем утром проснулся с еще хмельной и больной головой. Он хорошо всё помнил, но не хотел обдумывать и силой гнал от себя все эти мысли, достаточно сильно злясь на собственную слабость и неясного рода блажь, побудившую к той выходке. Спустя несколько дней стало понятно, что Крозье притих и больше не совершает пиратских набегов на алкоголь Эребуса. А еще спустя несколько дней Джеймс понял, что капитан куда-то сгинул. К нему ходил исключительно Эдвард Литтл, скромно исполняя свой долг первого лейтенанта. Острый глаз приметил у Литтла капитанский пистолет на поясе – это тревожило. Эдвард не выказывал опасений и о Крозье молчал, потому Джеймс решил не накручивать себя, хотя с Фрэнсиса станется быть иногда безрассудным. Тем утром он ускользнул сном в летнюю ночь - столь же быстро и бесследно. Парни позже отчитались, как проводили капитана до корабля в целости. Джеймс оценил, что сделано это было специльно для него. Сам он на Террор не стремился. Живы были воспоминания о той ночи, но не они останавливали, а затворничество Крозье. Фрэнсис был кем угодно, но не трусом. Джеймс верил ему без слов: значит так надо. Кроме прочего, оставалась вероятность, что капитан болен и не хочет лишний раз показываться в ненадлежащем виде. Но вероятность, что он отстранился из-за стыда или презрения, была нулевой. Джеймс уговорил разум задвинуть воспоминания подальше, потому что нельзя было давать волю этой части себя. А потом ему приснился чёртов сон. Он не помнил место и ситуацию, но помнил, как был связан по рукам и ногам, словно невидимой паутиной, и чем больше дергался, прилагал усилия, тем больше слабело тело и дышать становилось тяжелее, он рычал от злости и безысходности. Пришел Фрэнсис и полюбил его, и невидимые путы пропали. +++ Несколько дней кряду Джеймс размышлял кого проклинать, готов был и сам запить от тоски. Но шило в мешке прятать было без толку, оно всё сильнее кололось. Чем больше проходило времени, тем тяжелее было без Крозье. Несколько раз случилось наведаться на Террор с ревизией. Он боялся застать там кромешное разложение, но всё было прилично. Славный мальчик Крозье не пустил его, капитана Фицджеймса, в каюту Фрэнсиса, сославшись на нездоровье оного. Было до зубного скрежета обидно понимать насколько они близки. Томас выглядел уставшим, но аккуратным, как обычно – это был хороший знак. Его прозрачные, немного лукавые в уголках глаза, мягкая улыбка и заверения, что капитан скоро поправится вселяли надежду. Томас всё понимал. Он был смышленым, но даже этого скромно не показывал. Настоящая жемчужина. Джеймс еще раз внимательно взглянул на него – уже другими глазами. “Какую хорошую морскую жену Фрэнсис себе выбрал” Можно было счесть его за мебель для Крозье, как принимали слуг некоторые другие и успешно пользовались их услугами не только по прямой необходимости, но Джеймс достаточно хорошо знал капитана, чтоб понимать – Томас ему дорог. И сам Томас это знает. И он тем дороже, что не злоупотребляет этим, хоть капитан и не позволил бы лишнего, но абсолютно верен и готов на всё. Джеймс осекся, поймав себя на смутной зависти. Он, капитан Фицджеймс, хоть сто раз потрепанный, завидует мальчишке-стюарду…. из-за Крозье! Однако после признания себе стало легче. Несколько раз на губах вспыхнула улыбка, вторя огоньком в глазах, и затихла. “Каков же ты дурак, капитан Фицджеймс” А ещё оставалась тайной хворь Крозье. Что за болезнь? Капитан был здоров и силен. Осталось на слово верить Эдварду и Томасу, что всё с ним в порядке и это непременно пройдёт. Закралась в голову мысль, что после той ночи Фрэнсис в растрепанных чувствах ушёл легко одетым и простыл или что-то в этом роде. Верилось с трудом, что подобное “потрясение” могло вывести его из строя, даже смешно в сравнении с тем, к чему он привык. Джеймс злился, что в тайну не посвящен, хотя он второй капитан и обязан знать, если проблема серьёзная, а также из-за того, что в круг ближайших доверенных не вошёл – это уже было личное. Правда всегда была у него на языке, только сложно было поверить в то, что капитан в смертельной битве с алкоголем терпит потери и не хочет показываться Джеймсу иначе как победителем. Так на самом деле и было - это льстило, потому что Фрэнсис старается не только для всех и для него лично, однако, и уязвляло, ведь капитан не считал возможным положиться на него в это тяжелое для себя время. Оставалось верить самому Крозье и ждать. Джеймс ему верил. +++ Тем временем подготовка к карнавалу на Рождество продвигалась хорошо. Люди оживились, несмотря на тяготы. В укрытии торосов поблизости было воздвигнуто что-то вроде палаточного городка. Все увлеченно подбирали себе наряды. Удавалось даже поверить в сказку, что всё под контролем. Так было лучше, чем сходить с ума от тревоги за завтрашний день. Хотелось жить. Хотелось жить сейчас. Снова вспомнился тот сон, из-за которого Джеймс исключительно злился раньше. Теперь стало спокойнее. Потянуло к тому наряду. Ночью, словно вор на своем корабле, он притащил женскую тряпку к себе в каюту и бережно припрятал. Вместе с ней притащил удобоваримый для карнавала наряд: длинные белые одежды, походящие то ли на свадебное платье, то ли на погребальный саван. Если сверху нацепить доспехи, то могло сойти за наряд римского военачальника. Следующей ночью разбудили выстрелы из мушкета. Стрелял часовой на палубе. Джеймс споро поднялся, отряхнулся от мути в глазах и головной боли, оделся в тёплое и вышел. Другие офицеры тоже были готовы. Доложите обстановку. Кажется, тварь появилась, капитан. Все оделись для вылазки и поднялись наружу. Стрелял часовой правого борта, но следов атаки на палубе не было. Часовой левого борта был рядом с ним, стоя спина к спине. Тусклый свет лампы осветил вблизи их обмороженные перепуганные лица. В чём дело? Я видел, как силуэт двигался среди торосов на западе, сэр. Он прошёл вдоль гряды и скрылся за ней. Ты уверен в том, что видел? Матрос напряженно молчал. Нет, капитан. Джеймс понимал, что тот в равной степени мог быть прав и не прав. Нервы у каждого были – натянутые стальные прутья. Увеличьте количество часовых до десяти на ближайшие пару часов. Смотрите в оба! Луна светит сегодня ярко. Если не будет никаких признаков появления твари, то следующий караул в прежнем порядке. Есть сэр! Они выбрали крепких парней из тех, чей рассудок был наиболее здоров. Остальные спустились назад. Конечно, спать стало невозможно. Все ждали атаки и держали оружие наготове. Прошло два, затем четыре часа… Ничего не произошло. Сменился третий караул в стандартном составе. Только после этого команда немного расслабилась. Происшествие обошлось без потерь и даже реальной угрозы, но здорово ударило по настроению команды. Становилось все сложнее держать людей в бодром расположении духа. Джеймс стал всерьёз переживать из-за возможности мятежа. Более близкие офицеры доносили, что переживать не о чем. Скоро праздник и общий настрой в команде положительный. Но нестихающую тревогу Джеймс теперь чувствовал постоянно. Он совсем плохо спал и просыпался от каждого несущественного звука. Но были звуки и существенные. Не добавляло спокойствия и то, что лёд всё сильнее сдавливал обшивку корабля, заставляя его стонать и выть от будто от боли как живое существо в объятьях неминуемой мучительной смерти. Порой казалось, что лед однажды сложит корпус своей громадной массой как яичную скорлупу. Потому сонливость часто сваливала Джеймса в дневные часы сидящим в любом месте, а вечная тьма только путала разум. В такие моменты воспоминания уходили далеко. Они были о Крозье и недавних событиях, потом о сэре Джоне. В очередной раз о том, как искренне он заблуждался во многом. Джеймс только теперь смог взглянуть на него без нимба над головой, но всё ещё бесконечно уважал. Потом были мысли о самом начале сборов в экспедицию и собственных мотивах участвовать в ней – теперь они вызывали лишь усмешку. Мысли о далёком прошлом проплывали лодками на быстрой реке, за ними он наблюдал со стороны, но уже не цеплялся, как за что-то ценное. Здесь, после двух зим во льдах, многое стало выглядеть иначе. Всё больше Джеймс понимал, как нужна ему дружба и опора. Не та, что была раньше, построенная на выгодах, достижениях и статусе, но та, что помогла бы пройти через ад. Как нужна была ему любовь – настоящая – которой он никогда не испытал. Хотя бы раз в жизни так хотелось познать её тоже. Как нужна была ему опора, словно отец оказался бы рядом с сыном, впервые в жизни по-доброму наставляя и помогая с невзгодами. Так Фрэнсис Крозье оказался ключом ко всему этому сразу. Он был и другом, и отцом, и возлюбленным. Литтл доложил на следующий после тяжёлой ночи день, что капитану лучше, но Джопсон стережет его крепко и никого не пускает, кроме врача. Джеймс верил, ему ничего не оставалось. Он дал лейтенанту некоторые распоряжения относительно праздника. Они обменялись прочими новостями, Эдвард сухо качнул головой на прощание, и они разошлись. Литтлу было не сладко. Он тоже не был безусловным лидером по характеру, но был хорошим исполнителем, особенно при руководстве твёрдой рукой. Спустя ещё несколько дней всё было готово. +++ Когда место Фрэнсиса опустело – словно главную опору убрали, – команда, во главе с единственным капитаном, осталось одноногой, неспособной в полной мере позаботиться о себе и принять ключевые решения. Так стало ясно, как много он значит. В первую очередь эта простая истина открылась второму капитану, довольно долго отказывающемуся признавать свою зависимость от него. Наряжаясь в каюте перед праздником Джеймс жалел, что пойдет без Фрэнсиса. Сейчас его вечно суровый и удрученный вид, приправленный парами алкоголя для пущей важности, вызывал улыбку. Дорога к палаточному лагерю вблизи кораблей была отмечена веревками, привязанными на колья, дабы избежать возможности потеряться ненароком в темноте, будучи выпивши. Капитан Фицджеймс вместе с командой Эребуса продвигался к месту карнавала. Настроение впервые за долгое время было действительно хорошим не смотря ни на что. Погода, обычно не баловавшая, сегодня благоволила: стоял штиль, и мороз, по зимним меркам, был не столь силен. Внутри палаточного лагеря за толстой парусиной в несколько слоев, плотно стянутой между собой, топились в центре угольные костерки и повсюду висели фонари, заполняя помещение приятным не резким светом. Расставлены были столы, и коки трудились за готовкой, гоняя матросов активнее помогать им на подносках. К приходу капитана с офицерским составом все приготовления были закончены. Откопали незамысловатые музыкальные инструменты, и музыка лилась из разных углов, моряки подпевали ей не всегда в такт, но общее настроение было приподнятым. Джеймс придерживал рукой подол своих белых одеяний, словно дама платье. Он шел впереди процессии. Появление офицеров сейчас произвело на людей положительное впечатление, атмосфера не стала тяжелее или скованнее. Кое-где послышались одобрительные возгласы и перед ними почтительно расступились, приглашая к столу и наливая выпить. Руководящий состав с удовольствием влился в веселье и пир продолжился. Джеймс выпил немного, для того, чтоб легче поддаться общему настрою и приглушить тревогу, даже сейчас терзавшую его, но не достаточно, чтоб потерять рассудок. Он не хотел есть, потому присоединился к танцам с другими. Многие были в масках, но людей, с которыми было проведено столько времени, всё равно все узнавали. Тем не менее сегодня маски стирали звания, и все танцевали вместе. Джеймс был в высоком шлеме, поверх уэльского парика, и тех самых доспехах поверх одеяния, которое не должно было выглядеть как платье. Он танцевал с удовольствием, в процессе принимая из чьих-то рук ещё выпивку и залпом потребляя её с мыслью, что, так и быть, сегодня позволит себе больше, но будучи твёрдо уверенным, что контроль удержит. Потом Джеймс влился в какое-то действо, изображающее битву при Алезии и вдохновленное его костюмом. После победы Римлян команда, воспринимающая его военачальником, подняла и потащила по зале. Джеймс захмелел среди этого больше нужного. Он выкрикивал лозунги военно-морского флота Великобритании и размахивал над головой прихваченной шпагой, не имевшей никакого отношения к костюму древнего Рима. Ему так понравилось чувство, когда люди подняли его и понесли. В этот момент все невзгоды действительно забылись на короткое мгновение: он почувствовал себя счастливым. Здесь появился Фрэнсис. Он вошел тихо, и никто не заметил сразу его присутствие. Одежда была походной, потому капитан прошел словно призрак среди толпы. Джеймс почувствовал физически на себе взгляд его глаз и обернулся. Их взгляды пересеклись. Он вспыхнул от неловкости. Крозье выглядел похудевшим, его щеки запали, а кожа побледнела, но никогда еще его голубые глаза не выглядели такими ясными. В момент Джеймсу собственное положение показалось до ужаса нелепым и неуместным, словно они поменялись местами. Люди, с удовольствием таскавшие и подбрасывающие капитана, тоже в момент остановились и бережно сгрузили свою ношу на собственные ноги. Тем временем Крозье уже прошел дальше в другие залы. С ним был Томас. Он был одет под стать капитану: в походный арктический костюм. Джеймс смутился, стащил с головы здоровенный шлем и пошел следом. Его взгляд окунул разум в ледяную Арктическую воду, но впервые в жизни в неё захотелось окунуться: он был по-настоящему счастлив видеть его. Фрэнсис нашелся не сразу. Джеймс, пока сам шарахался по лабиринту из парусов, ужасался иногда тому гротескному жуткому действу, которым стал карнавал: вот полумертвый гвардеец с распоротым черепом в королевской короне, вот черти в котле… и рядом с ними он. Фрэнсис! - Джеймс окликнул его и встретился с пораженным взглядом вновь. – Это была моя идея. Я вижу, что перегнул палку… Я рад тебя видеть. – он еще раз оглянулся по сторонам. Черти из котла, тем временем, повылезали и, вытеревшись, натягивали одежду. Пока капитаны были заняты друг другом нечисть тихонько растворилась в соседних помещениях. Я… – Джеймс хотел сказать что-то еще, но слова не шли в голову. – Это на Рождество. Только сейчас капитал усмехнулся вполне добродушно, давая возможность выдохнуть. Разве так отмечают Рождество? – он качнул головой в сторону пустого котла. Совсем нет. Что ж, тогда пойдем со мной. – На губах капитана появилась тень игривой улыбки, мгновенно исчезнувшая, но в уголках его глаз горели огоньки и внутри все зашлось от одного этого. Даже если оно было сном. – Завтра, когда все проспятся, я буду говорить с командами обоих кораблей. – Сказал он серьезно, – а сегодня мы отметим праздник. Вдвоем, если ты не против. – намного тише добавил он. Джеймс был настолько не против, что в ответ только взглянул на него и опустил голову, вкладывая свою руку в протянутую украдкой руку Крозье. +++ Голова кружилась от выпитого и от невероятности происходящего. Фрэнсис вел его за руку по ледяной пустыне. Воздух за палаточным городком оказался чист и так холоден, что дыхание моментально перехватило. Пришлось закутаться, закрыть всё лицо, кроме глаз, и видеть теперь только его, черные льды под ногами и небо, сияющее всеми цветами спектра, сменяющими друг друга, над головой. Крозье шел на полшага впереди, вел Джеймса, как ребенка. Он прошел весь путь до Эребуса – до него было ближе – в полной тишине и, уже поднявшись на палубу, указал Джеймсу на небо. Смотри. – Ткнул палец в толстой перчатке в сторону синих всполохов над ними. – Сегодня оно особенно прекрасно. – Фрэнсис стоял за ним и прижимал к груди другой рукой. Никогда еще капитан Фицджеймс не видел полярного сияния прекраснее, чем это. Хотя ничем сегодняшнее не отличалось от десятков других. Они вошли в каюту. Та была тускло освещена одной керосинкой на слабом пламени – этого было достаточно. Оба сняли верхние тяжелые одежды. Фрэнсис помог стянуть карнавальное одеяние, сложил грудой доспехи в углу и порывисто погладил Джеймса по плечу. Я хочу, чтоб ты выслушал меня. - Серьезно произнес он. Конечно. Я был болен всё это время, но теперь в порядке. Теперь ты можешь доверять мне. Я всегда верил тебе, Фрэнсис. - Здесь было лукавство. Он всегда хотел верить ему. Тот в ответ прервал его жестом ладони и добавил. Не говори этого. Я сам всё понимаю. Прошедшее время далось Фрэнсису очень и очень тяжело. Тем тяжелее оно было оттого, что капитан Фицджеймс вынужден тянуть бремя их пребывания в замершем аду на себе. Голова его болела страшно почти все дни, на третьи сутки без выпивки он видел галлюцинации и вел себя невменяемо – об этом знал один лишь Джобсон и даже корабельный врач оставался в неведении. В моменты прояснения сознания он умолял Томаса молчать об этом, потом опять впадал в неистовство, нес откровенный, яростный, оскорбительный бред, видя крыс, бегающих по стенам, и забывая, где находится, он пытался драться и грязно к Томасу приставать, потом обзывал снова его и повторялось всё это долго. Джобсон, скрепя сердце, связал его крепко, но бережно (поверх одежды) и так продержал несколько дней. Когда рассудок стал возвращаться к капитану, Томас поспешно развязал его и принялся извиняться, но Крозье прервал его и приказал вернуть вязки, чувствуя, что горячка может вернуться. После того как кризис миновал, бедный Томас выглядел изможденным: он не спал несколько суток кряду. Путы он снял ловко, но голова его против воли клонилась на грудь и говорил он теперь несвязно. Капитан вздохнул и уложил его рядом с собой. Они довольно долго проспали так, оба страшно измученные. Когда всё закончилось, Фрэнсис впервые просил прощения у своего стюарда и благодарил его. Слова прозвучали тихо и коротко, но прозрачные глаза Томаса в тусклом свете засияли не пролившейся влагой, а губы тронула неловкая улыбка. Еще Фрэнсис помнил, как позволял себе гладить мимолетом пальцы милого Томаса, когда те касались его, чтоб связать или развязать. Он очень любил его. Теперь перед ним был капитан Фицджеймс, еще один измученный им незаслуженно мальчик. Совсем, конечно, не мальчик, но для Фрэнсиса он был таковым независимо от возраста, статуса и любой шелухи. За прошедшее время он стал еще дороже и ближе. Душа за него болела. В бреду он видел многое: образы отвратительные и ужасные, стремящиеся уничтожить его разум. Корабельные крысы, бегающие по стенам, завелись в брюхе и то и дело прогрызали его через пупок. Безмолвная являлась с мордой того проклятого зверя из-под капюшона и тремя рядами бритвенно острых акульих зубов вцеплялась в лицо, выкусывая его из живого тела. София виделась ему обнаженной и соблазняла так вычурно и похабно, что заставляла лишь отшатнуться в ужасе. Её тело имело подчеркнуто гипертрофированные сексуальные формы, вызывавшие лишь отвращение. Он скулил и помнил, как кто-то сильной, но бережной рукой закрывал ему рот и шептал на ухо слова, от которых становилось совсем немного легче. Джеймса не было в бреду, он вспоминался в более-менее ясном сознании. Рассудок торопил, подгонял, как лошадь, твердя: “он ждет тебя, он без тебя погибает.” – От этого становилось только хуже. Воспаленное сознание усиливало стократно чувство вины, в очередной раз подкидывало Джеймса в том злосчастном образе и его глаза, которые остались в памяти клеймом. Пришлось признаться, по крайней мере себе, что всё это долгое время плавания, хоть и предлагая часто здравые решения, он порой злорадствовал, радуясь неудачам сэра Джона и командора Фицджеймса, когда эти решения шли вразрез с его. Это не было абсолютным и единственным чувством– лишь каплей дегтя в его душе – но и её хватало для отравления. Приходилось пить, чтоб заглушить вину за это недостойное чувство, как и заглушить память о Софии, как и мысли о тогда еще не таких волшебных глазах Джеймса, выглядевших совершенно недоступными, как и о его стройных длинных ногах. Фрэнсису нравилось, что командор выше его, он любил крупных мужчин. Алкоголь притуплял сознание и брал втридорога за эту терапию. Теперь пришлось платить по счетам. Сейчас глаза Джеймса блестели как тогда. В полутьме они выглядели огромными и черными. Их тьма не казалась страшной, она была теплой летней ночью, полной звезд и колыхающихся на ветру трав, горячего шепота на ухо, трепетных надежд на будущее. Он был пьян, и сейчас Крозье был этому рад. Фрэнсис, – тихо заговорил он, – я так счастлив видеть тебя. Тшшш…. – Фрэнсис приблизился и положил палец на его губы, боясь услышать слишком много. Мы здесь одни. Знаю, – еще тише произнес он. – С наступающим Рождеством! – добавил уже на ухо, – Мой милый. А потом взял его руку и вложил в неё небольшую коробочку, ловко извлеченную из кармашка многослойных одежд. Джеймс распахнул свои глаза, замерев от удивления на мгновенье, а потом был так рад, что не смог скрыть этого и заулыбался. Содержимое подарка его вообще не интересовало. Фрэнсис, взглянув на его смущенное от радости лицо, заулыбался тоже. Я ничего тебе не приготовил. О, это будет совсем не сложно, – глаза капитана хитро заблестели. – Если ты, конечно, захочешь! Джеймс понимал, о чём речь. А ночь сегодня вновь выглядела достаточно безумной, чтоб совершать странные поступки. +++ Оно лежало под койкой, где у порядочных капитанов хранилось оружие и какие-то секретные документы или ценные личные вещи. Джеймс осторожно извлек завернутую в нелепый кулек вещь, развернул и разложил. Крозье присел на стул, с удовольствием наблюдая за процессом. Переодевание было не быстрым делом. Наблюдать за тем, как с усилием воли из-за холода в каюте Джеймс снимает с себя вещь за вещью, открывая беззащитное для стужи тело и всё больше дрожа, а затем ныряя в подол бесконечных складок и натягивая их на себя с трудом и нелепостью в действиях, было очень приятно. У Фрэнсиса горели темным огнем глаза от вида его обнаженного, худого, очень ладно сложенной фигуры. Угловатость, ширина его плеч, узость бедер, сухие, как у борзой, мышцы, великоватая нижняя челюсть, шрамы, россыпь родинок на спине – заводили только больше, словно диковинные реликвии древнего мира: прекрасные, но не любому пониманию доступные. Платье для широкой грудной клетки оказалось темницей, в которой не вздохнуть глубоко. И переодевшийся Джеймс расправил одеяние и повернулся к нему, взглянув совершенно шало прямо в глаза. Он понимал, что делает, и сходил с ума от этого. Накрась губы. С этим не возникло проблем. Всё необходимое было там же и заняло пару минут, со сверкой результата в маленьком зеркале. Довершая образ, Джеймс расчесал явно намытые сегодня волосы. Вот мы и снова вместе, милая леди! Как и тогда, он сидел на полу, пока завершал туалет, спиной к Крозье. А теперь, обернувшись вновь, увидел протянутую руку и с удовольствием ответил на это, легонько опираясь и вставая. Фрэнсис наслаждался без утайки этим зрелищем. Плечи в узких рукавах едва помещались, ткань не давала свободно двигать руками, корсет сильно утягивал широкую грудную клетку, и плечи при дыхании теперь постоянно поднимались, делая его образ чувственнее, юбка едва закрывала колени. Его угловатость и нескладность в этом стесняющем образе делала его уязвимее. Он сам заводился от этого ощущения, прекрасно осознавая его и осознавая, как смотрит на него Фрэнсис. А тот смотрел с нескрываемым теперь, разгоревшимся настоящим темным огнём в голубых глазах, вожделея его таким так сильно, как давно уже никого не хотел. Фрэнсису эта доверенная ему только ему уязвимость невероятно льстила, но и рождала в душе доселе невиданные полные бесконечной нежности чувства. Целовать ему руки, целовать ему ноги, гладить узловатую широкую грудь в тугом корсете, сжимать крепко, но ласково. Могу я предложить свою помощь с этим? – Крозье со значением смотрел на небрежно болтающиеся на спине завязки лент корсета. Да, пожалуйста, – улыбка Джеймса впервые была лукавой и теплой, очень игривой. Он сам наслаждался этой игрой. Крозье не имел опыта помощи с женским туалетом, но принялся осторожно затягивать шнуровку, как на высоких сапогах. Руки дергали за ленты, и Джеймс резковато выдыхал и пошатывался. Вот так будет удобнее, – Фрэнсис подтолкнул его к стене, и тот оперся о неё руками. Совсем не требовалось затягивать сильно, но так было интереснее. Физическая скованность этого образа, вычурная беззащитность делала его невыносимо желанным. Хотелось связать Джеймса еще сильнее, но только чтоб показать ему возможность бесконечно довериться этим рукам. Фрэнсис кропотливо затягивал один за другим ряд, пока не оставил его почти без воздуха, заставив вдыхать лишь поднимая плечи, и завязал на спине замысловатый узел, мало напоминавший бант. Талия стала невероятно узкой. Взгляд упал на эти поднимающиеся плечи – крепкие широкие плечи и спина выглядели сейчас уязвимыми – в малом свободном от сжимающей ткани пространстве. Нос сам ткнулся между сведенных из-за корсета лопаток. Джеймс выгнулся и тихонько охнул от прикосновения колючей щеки. Такая реакция подстегнула, Фрэнсис прошелся по открытой коже подбородком, а затем языком, собирая мелкую дрожь. Пальцы повторили путь языка вдоль по позвоночнику и оторвались. Обнимать его стало так легко и удобно, что руки сами ложились на пояс. Крозье насилу оторвался от спины. Пока рано. Джеймс развернулся в его руках лицом, но никак не мог заглянуть в глаза. Его заводила эта игра страшно. Он отошел на пару шагов и покрутился, привлекая еще внимание. Было холодно, и ноги на полу сильно замерзли. Крозье заметил его поджавшиеся пальцы, поднял валявшиеся сапоги и присел на одно колено, предлагая помочь обуться. Когда Джеймс нырнул ногой в меховое голенище, Фрэнсис цепко обхватил ногу под коленом, заставляя дернуться зверем, попавшим в капкан. Ногу, конечно, никто не отпустил. Вторая рука натянула сапог до упора и только после этого нога оказалась на полу. С дугой была проделана та же манипуляция, только ласковее и медленнее. В каюте была музыкальная шкатулка с записанным на неё фрагментом мелодии для фортепьянного концерта. Джеймс достал её и завел. Они танцевали в небольшом помещении, забывая, но на самом деле очень хорошо зная о том, что происходит здесь и сейчас. Именно из-за того, что происходит здесь и сейчас, они танцевали, и Джеймс в этом нелепейшем образе был прекраснее всех на свете, и Фрэнсис с его смятенной душой был самым сильным и добрым. Никогда этого не могло бы произойти в высшем свете Адмиралтейства и ни в какой другой вселенной. Джеймс осознавал теперь свою власть над ним в собственной уязвимости очень хорошо. Только такому Фрэнсис не мог сопротивляться, потому что был на самом деле добрым – он не мог причинить боль и оставить одного воевать со стихией и роком. Только так удалось вытащить его из стакана – Джеймс хотел верить в это. Они оба хотели сказать друг другу слишком много, но оба так хорошо понимали сейчас всё, потому что мир вокруг них был один и причины делать то, что они делают, тоже были едиными. Полюбите меня, Фрэнсис? Сегодня, – в каком-то безумном порыве скороговоркой прошептал свою мольбу Джеймс. – Как во сне… Фрэнсис погладил его по щеке и волосам, взглянув так нежно, как только мог, и накрыл губы поцелуем. Обычно он не любил этого, считая излишним. Во всяком случае с мужчинами он не целовался почти никогда. Женщины были совершенно другой историей, и отношения с ними не мерялись теми же мерками. Но сейчас Джеймс с его просьбой выглядел до такой степени несчастным и безнадежным, что любые слова прозвучали бы оскорбительным ответом. Этот поцелуй не должен был стать долгим. Он не должен был стать глубоким и страстным. Но они целовались как обезвоженные в пустыне, пили чистую прохладную воду оазиса: жадно и не зная меры. Фрэнсис сжимал в руках перетянутый платьем стройный силуэт, гладил крепкую спинку вдоль по позвоночнику и жалел только о том, что не может добраться сейчас до кожи. Джеймс прижимался к нему как натянутая струна, он весь был напряжен, и бедром Крозье чувствовал его желание. Руки так удобно легли на плечи Фрэнсиса, так правильно зарылись в его светлые рыжие волосы, короткие ногти легко скребли затылок и шею, запуская вдоль позвоночника электрический импульс. Их высушенные морозом губы теплели и становились чувствительнее от поцелуя, дыхание становилось глубже и жарче, голова кружилась, а зрачки ощутимо расширялись под прикрытыми веками. Фрэнсис покачивался в такт музыке, сильнее до стонов в рот вжимая в себя Джеймса, он облизывал языком его язык, сплетаясь с ним и наслаждаясь сбитым дыханием. Когда напряжение стало невыносимым, Фрэнсис грубовато толкнул его на койку за спиной и прижал руки над головой, как любил это делать, но не часто позволял себе такое. Надо было быть с Джеймсом бережным, он заслужил, Фрэнсис и сам хотел быть с ним таким, но случившееся раззадорило не на шутку. Глаза споткнулись о бьющуюся бешено на шее жилку, как много раз спотыкались о длинные ноги и злые слова – он всё ещё был на Джеймса зол, он всё ещё помнил, как тот крутил хвостом перед его носом, понимая свою недоступность и намерено раздраконивал. Нельзя было сейчас квитаться с ним за прошлое. Он изменился, да и Фрэнсис сам изменился и простил его, однако – вот оно, темное – снова проснулось в душе. А Джеймс, как назло, только откинул голову, подставляя длинную шею под укус, его руки лежали послушно в тисках. Крозье зарычал, держа прикусанным кусок кожи и пробуя языком её пьянящий солоноватый вкус. Он почувствовал, как Джеймс под ним развел колени, приглашая в себя. Его покорность подействовала отрезвляюще, и Крозье отстранился, боясь травмировать. Они завозились, и Дежеймс достал из ящика баночку с мазью для обмороженной кожи. Фрэнсис споро расстегнул на себе одежду, но снимать не стал: в каюте было холодно. Он забрал мазь у Джеймса и опрокинул его назад. Рука прошлась по вздымающейся груди, закованной в корсет. Его темные длинные пряди растрепались на подушке красивым веером, а глаза… Фрэнсис остановился, взглянув в них. Джеймс дрожал под ним не только от холода: ему было страшно. Он это прятал, это было не положено – бояться. Сделай! – раздался отчаянный шёпот, и Крозье, заколдованный взглядом, снова ожил. “Что же должно было произойти в этой душе за прошедшее время?” – спросил себя он, но наяву только прислонился губами к руке Джеймса и погладил долгим движением тело через платье. Ладонь прошлась по груди, державшей в клетке бьющееся птицей сердце, спустилась на впалый живот, спрятанный сложной вышивкой, опустилась ниже, обхватывая крепко через слои пышной ткани его твердость. Ушей достиг глубокий выдох вперемешку с тихим стоном, и Крозье благодарил Бога, коли такой водился на небесах, за отсутствие людей на корабле сейчас. Потому что этот звук нельзя было понять иначе и не услышать было невозможно. Твердость в руке обнадеживала и даже немного льстила. Фрэнсис, следуя сиюминутному порыву, нырнул головой под складки платья, словно жених, снимая зубами подвязку с невесты, но с другой целью. Только теперь Джеймс взорвался, стал выталкивать его из-под платья, отползать и шипеть. Фрэнсис чертыхался, путаясь в кринолинах и получая пальцами в лицо. Он выбрался наружу встрепанным и возмущенным. Джеймс прижал его за плечо. Не надо этого. Я бог знает сколько не мылся полностью, – он был смущен и оттого зол. Фрэнсис прикрыл ладонью глаза, глубоко вздохнув, и снова, примирительным жестом погладив грудь, положил Джеймса назад. Возиться пришлось долго. Джеймс оказался строптивым, когда дошло до дела. Смущение не давало ему совершенно довериться чужим рукам. Он требовал отдать ему возможность подготовиться самому, заливался свекольным цветом до ушей, что было заметно даже в тусклом свете, отрывисто дышал и дергался. Фрэнсис насилу утихомирил его ласковым шепотом, поцелуями в щеки и шею. Он укусил зубами там, где пульс артерии бился прямо на языке и держал так, чувствуя, наконец, как расслабляется тело под ним. Так, держа в зубах тонкую кожу шеи и слушая поскуливания, он добился своего, понемногу проникая смазанными пальцами внутрь. Джеймс не зажимался, дышал животом, интуитивно понимая, что делать, обхватывая руками за плечи. Фрэнсис чувствовал и непроходящую дрожь, и резкие вздохи, когда добавлял палец, и – какое счастье – отрывистые стоны, когда задевал там, где нужно. Брать Джеймса было величайшей наградой и честью, предоставляемой – Фрэнсис был в этом уверен – ему одному. Возможно, во всей его жизни. Он крепко держал его руки над головой одной своей и другой придерживал бедро. Он гладил эти ноги со всем тщанием, поднимаясь выше по белым гольфам к голым бедрам. Узловатость и некоторая нескладность Джеймса заводила только сильнее. До одури хотелось снова нырнуть под подол, укусить под коленом сильно и зализать укус, но экспериментировать сейчас больше не стоило. Потом. Будет еще потом, обязательно будет. Обожженным морозом рукам, жестким и почти потерявшим чувствительность, эти бедра казались нежнейшим шёлком, а волоски на теле – золотым руно. Джеймс, совсем расплавленный, расхристанный и податливый под ним, постанывал тихо и выгибал спину, подстраиваясь под ритм. Как было хорошо, что он еще пьян – это позволяло расслабиться. Ему не было больно сейчас. Фрэнсис над ним действительно очень хорошо постарался. Сказался опыт. Поэтому сейчас можно было наслаждаться спокойно. И Фрэнсис с удовольствием растянул бы это, но усталость и длительное отсутствие близости не позволили. Джеймс горячий, измученный до изнеможения укусами и касаниями, кончил первым, сдавленно вскрикнул и, забившись под Фрэнсисом, старался не стонать, но это не имело значения – его дыхание было достаточно громким. Если бы кто-то вернулся на жилую палубу происходящее в капитанской каюте стало бы очевидным. Открытым ртом Джеймс хватал воздух, как выброшенная на берег рыба, и трепыхался так же, сжимал внутри крепко, обхватывал ногами. Сдержаться было уже невозможно. Еще раз прикусив шею уже в другом месте, Крозье излился в него, досадуя про себя, что доставил неудобство. Джеймс после всего, доведенный до полубезумного состояния, ошалевший и уставший, задыхался в тесном корсете окончательно. Пришлось побыстрее освободить его от этих удавок, а потом не без труда стянуть платье, которое он сам снять оказался уже не способен. Будучи голым, он стал моментально мерзнуть. Фрэнсис закутал его в одеяло, кинул сверху волчьих шкур, которые были теперь повсюду как лишний слой теплоизоляции, и сам залез в этот кокон, переплетаясь в узком пространстве в единый теплый живой комок с ним. Говорить было нечего. Все слова могли оказаться разрушительными для хрупкости этой ночи. Карнавал продолжался. Корабль пустовал. Прошло еще совсем немного времени. Фрэнсис покрутился, переворачиваясь на спину и синхронно переворачивая на себя любовника. Кровать была очень узкой. Джеймс подобрал ноги и уложился Крозье на грудь аккурат под руку, намекая на ласку. Оставалось только усмехнуться этой маленькой хитрости и потворствовать ей. Пальцы вплелись в темные волосы и неспешно перебирали пряди, намытые по случаю праздника. Крозье думал, что Джеймс, согревшись и успокоившись, провалится сейчас в сон, но он не спал. Не спал, потому что мгновения эти были ценнее алмазов теперь. Никогда еще время жизни не ощущалось столь осязаемо явно. У нас еще есть время, – утвердительно произнес Джеймс. – Думаю, еще пара часов, пока все не вернутся, – добавил он. И говорил, конечно, совсем не об этом. Конечно есть, мой милый, – Фрэнсис, поддаваясь трепетному касанию его слов к душе, поцеловал темноволосую макушку. – Еще целая жизнь. Джеймс не хотел слышать этого. Он ничего не хотел про будущее слышать. Потому, желая прервать возможное продолжение мысли, он занял рот Козье поцелуем. Первый ему очень понравился. Сейчас получилось не хуже. Несмотря на всю усталость, Джеймс так хотел продолжения, которое могло и вовсе не последовать после этой ночи ввиду отсутствия подходящей возможности: они вечно были на виду, а тонкие стенки кают пропускали любой звук. Он забрался сверху, натянул на спину одеяло с волчьей шкурой вместе, словно спрятал их двоих в теплую тесную нору. Фрэнсис придержал его бедра, с нажимом поглаживая кожу. Не торопись, – он выудил откуда-то баночку с мазью и вложил в руки Джеймса, предлагая ему сделать всё самому и наслаждаясь этой перехваченной эстафетой. Фрэнсис сетовал только на то, что в их норе ни зги не было видно: увидеть его лицо, когда он будет садиться на член, казалось жизненной необходимостью. Потому он стащил немного с головы, давая свету керосинки сделать лицо Джеймса видимым. Было интересно, станет ли тот прятаться. К удивлению Фрэнсиса – не стал. Впрочем, видно и так было очень плохо. Джеймс отрывисто дышал, опирался второй рукой на плечо Фрэнсиса, и его тяжесть ощущалась живым теплом на коже. Его бедра под руками мелко подрагивали, и ладони время от времени успокаивающе проводились по коже, собирая мурашки. Темные глаза Джеймса выглядели провалами в земной коре куда-то к центру мироздания. Фрэнсис собирал все мгновения и складывал под замок в копилку души. Джеймс не затягивал с подготовкой, добавил немного мази, и сам, направив в себя, стал понемногу двигаться короткими отрывистыми движениями. Это ему давалось отчего-то тяжело, но больше похоже, что он всё ещё преодолевал в себе что-то, не дающее насладиться процессом в полной мере. Тем приятнее было Фрэнсису наблюдать крах его карамельных рамок внутри. Он, как безумный, распахнул глаза и с жадностью вбирал образ его глубокого страдания на лице – не зная, подумать можно было, что молится и кается в смертных грехах. Джеймс стонал очень тихо. Его тело ощущалось угловатым и неловким в этих движениях. Но так было даже интереснее, в отличие от милого Тома, тело которого – ловкое и податливое – было заточено уже точно под капитана каждым изгибом и действием. Фрэнсис не сравнивал их, они были слишком разными для него во всех отношениях. Джеймс не был ко всему этому привычен, потому постоянно сбивался с ритма, всхлипывал, его бедра дрожали сильнее. Вскоре стало понятно, что так у них ничего не получится. Он был напряжен до крайности, но к себе не прикасался, Фрэнсис чувствовал, как ему на живот капает, а Джеймс мучает их обоих. Он остановил движение и, проявив чудеса ловкости, перевернул любовника на живот, а сам устроился сзади и сноровисто держа за крыло подвздошной кости вошёл одним слитным движением плавно и до упора, заставив изогнуться и простонать в подушку намного громче, чем прежде. Джеймс мял одеяло, неумело, но с желанием выгибал широкую спинку. Теперь ничего ему не мешало ни внутри ни снаружи. Он отводил в сторону бедро, с удовольствием впуская глубже и что-то шептал неразборчивое. Фрэнсис понимал, что долго больше не продержится, он укусил загривок и просунул другую руку под живот Джеймсу, раз уж он сам не хотел помочь себе, и закончил дело несколькими сильными точками, рыча и излившись в него ещё раз. +++ Крозье уже задремал, когда вспомнил кое-что. Он проверил свой хронометр, валявшийся в куче одежды у койки. Тот показывал 00:00. Внутренний его хронометр тоже никогда не врал. С Рождеством, Джеймс. Я счастлив, что мы есть друг у друга, – он снова погладил по голове любовника и с удовольствием прижал его к себе.