Выше предела прочности

Georgi Kay - Head Full of Lies       Небо над границей превратилось в кипящий котел из дегтя и электричества. Весперийские «крепости» — огромные, неповоротливые, но оснащенные мощнейшими низкочастотными радарами, чувствовали себя в этом хаосе как хищники в мутной воде. Их системы наведения «видели» сквозь грозовые фронты, в то время как юркие истребители звена Хвана метались в облаках, ослепленные разрядами молний.       — Звено, разойтись! — голос Хёнджина в наушнике Феликса прозвучал искаженно, с трудом пробиваясь сквозь треск эфира. — Вспышка, слева двое! Уходи под облако, живо!       Феликс увидел на радаре, как метка Джисона резко дернулась. Два весперийца, словно стальные тени, отсекли Хана от основной группы, загоняя его в свои клешни.       — Меня зажали! — выкрикнул Джисон, и Феликс услышал, как надсадно ревет двигатель его истребителя. — Ликс, я их не вижу, радар сбоит! Они повсюду!       — Феникс! — рявкнул Хёнджин, и этот приказ хлестнул Феликса по нервам. — Иди к Хану! Сними их с его хвоста. Это приказ! Я задержу остальных четырех.       Феликс замер на долю секунды, его пальцы на штурвале онемели. На дисплее тактической обстановки он видел страшную картину: Майор Архангел разворачивал свой истребитель прямо в лоб основной группе врага. Один против четверых. В условиях, когда электроника его борта захлебывалась от помех.       — Майор, их четверо! Вы не выстоите! — закричал Феликс, совершая резкий вираж в сторону Джисона, но его сердце осталось там, за хвостом ведущего.       — Выполнять, лейтенант! — выдохнул Хёнджин.       И тут Феликс услышал это.       Сквозь открытый канал связи до него донеслось тяжелое, загнанное дыхание Майора. Это не был звук уверенного командира — это был звук человека, работающего на пределе физических сил под дикими перегрузками. А затем кабину Феликса заполнил противный, непрекращающийся писк: система предупреждения на борту Хёнджина сработала на захват цели.       Майора «облучали» сразу с трех сторон. В наушниках Феликса шелестел голос Хвана — он что-то шептал, сбиваясь с ритма, возможно, диктуя поправки для прицела, а возможно... Феликсу показалось, что он услышал обрывок имени.       Внутри Феликса всё закричало. Инстинкт пилота велел спасать ведомого, друга, Джисона, который сейчас отчаянно отстреливал тепловые ловушки, пытаясь уйти от преследователей. Но инстинкт омеги, тот самый, который Хёнджин пытался выжечь из него словами об «угрозе», требовал немедленно развернуть машину. Лететь туда, где Майор Архангел готовился принести себя в жертву.       — Ликс, помоги! — голос Джисона сорвался на хрип, когда весперийская ракета прошла в считанных метрах от его крыла, стесывая пару сантиметров краски.       Феликс разрывался. Каждая клетка его тела выла от этой дилеммы. Перед глазами стоял Хёнджин — тот, что писал нежные записки в бункере, и тот, что зачеркивал веснушки в блокноте.       — Иду к тебе, Вспышка! — сквозь зубы прорычал Феликс, закладывая такую крутую петлю, что в глазах на мгновение потемнело.       Он выбрал приказ. Он выбрал друга. Но в этот момент, слушая в наушниках надрывное дыхание Хёнджина и бесконечный, сводящий с ума писк ракетного захвата на его борту, Феликс понял, если Майор сейчас погибнет, небо навсегда станет для него могилой.       — Держись, Хёнджин... — прошептал он в закрытый микрофон, выпуская первую ракету в сторону преследователей Джисона. — Только, сука, держись. Если ты умрешь, я достану тебя из-под земли и убью своими чертовыми руками, понял?!       Гроза снаружи была ничем по сравнению с тем электрическим штормом, который сейчас выжигал Феликса изнутри. Он шел в атаку на весперийцев, но его душа, связанная невидимой нитью с ведущим истребителем, была там — в самом центре ада, который Хёнджин принял на себя в одиночку.       Небо окончательно превратилось в поле битвы богов. Электрические разряды бились о фюзеляжи, как живые плети, а облака раздувались от скопившегося в них гнева. Хёнджин, зажатый четырьмя «крепостями», понимал: классический бой закончен. Его системы наведения захлебывались в помехах, а враг смыкал кольцо всё сильнее.       — Прикрой их, — выдохнул он в пустоту, хотя знал, что Феликс уже ушел на помощь Джисону.       Хван рванул ручку на себя, вводя истребитель в безумное, самоубийственное сближение. Он шел словно на таран, насаживая головную «крепость» на свой курс, заставляя пилота противника паниковать. В последний момент, когда до столкновения оставались доли секунды, Хёнджин выпустил залп в упор. Вспышка взрыва осветила небо мертвенно-белым, и весперийский гигант начал разваливаться, давая Джисону и Феликсу те драгоценные секунды, чтобы разорвать дистанцию.       Но небо не прощает гордости. В ту же секунду гигантский разряд молнии, притянутый раскаленным металлом его двигателя, ударил прямо в нос истребителя Хёнджина.       В кабине рвануло. Сноп искр брызнул из приборной панели, обжигая пальцы даже сквозь полетные перчатки. Статика прошла по телу Хвана, как высоковольтный разряд, выбивая воздух из легких. Экраны моргнули и погасли. Радар, горизонт, навигация — всё превратилось в мертвый черный пластик. Фонарь кабины с оглушительным треском пошел паутиной мелких трещин, отсекая его от внешнего мира пеленой битого стекла.       Хёнджин оглох. Голос Минхо с вышки, до этого яростно кричавший в уши, сменился ватным, пульсирующим гулом помех. Сеть отрубило. Он был слеп, он был один в центре шторма, и его машина, лишенная «мозгов», начала заваливаться в смертельный штопор.       Думая, что это финал, что сейчас из облаков вынырнет очередная ракета и поставит наконец-то точку, Хёнджин нажал на кнопку передачи, не зная, слышит ли его кто-то. Его голос был хриплым, ломаным, лишенным всякой защиты.       — Ликс... если слышишь... ты не угроза памяти. Слышишь? Ты — сама жизнь. И я чертовски боюсь... боюсь, что не успел сказать тебе это в лицо. Прости, что зачеркивал веснушки. Я просто... не хотел признавать, что хочу их целовать больше, чем помнить его.       В это время Феликс, выжимая из своего нового истребителя невозможные сто десять процентов, буквально разрезал небо. Он видел, как борт Майора окутало пламя молнии, видел, как он начал терять высоту. Джисон, на бешеном азарте и злости, филигранно снял еще одного весперийца, расчищая путь.       — Я здесь! Я рядом! — кричал Феликс в эфир, хотя слышал лишь обрывки признаний Хёнджина, пробивающиеся сквозь треск. — Хёнджин, не смей! Не смей закрывать глаза!       Феликс совершил маневр, граничащий с безумием. Он притерся к дымящемуся истребителю Хвана почти вплотную. Крыло к крылу. На такой скорости и в такую грозу это было самоубийством — один неверный поток воздуха, и они оба превратятся в огненный шар. Но Феликсу было плевать.       — Смотри на меня! — Феликс включил все возможные посадочные огни, превращая свой самолет в яркую комету. — Я твой ориентир, Майор! Я твои глаза! Держись за мой левый борт!       Хёнджин слышал в наушнике лишь обрывки, хрипы и сквозь них — ставший родным, глубокий голос, зовущий его по имени. Он увидел слева яркое пятно. Маленький огонек надежды среди угольно-черного ада.       — Веснушка... — прошептал Хван, из последних сил выравнивая штурвал, ориентируясь только на визуальный контакт с самолетом Феликса.       — Я не оставлю тебя, слышишь?! — кричал Феликс, ведя их обоих сквозь турбулентность. — Мы сядем вместе!       С другого бока, разрезая тучи, подстроился Джисон. Он встал справа, поддерживая звено, словно второе крыло, его огни синхронно мигали с огнями Феликса.       — Не брошу звено в этот раз, — голос Хана в эфире дрожал от напряжения, но был твердым. — Мы долетим. Слышите? Все трое. Только не отключайся, Майор!       Они шли втроем — ослепший, раненый «Архангел» и два его преданных крыла. Стальные птицы прижимались друг к другу, борясь с ветром, который пытался их раскидать. Феликс не сводил взгляда с треснувшего фонаря кабины Хёнджина, готовый в любую секунду скорректировать его курс своим телом. Гроза ревела, молнии били в пустые небеса, но трио истребителей, слившись в единый организм, упрямо пробивалось к горизонту, где за пеленой дождя их ждала родная база.       Бетонная полоса базы блестела под проливным дождем, превратившись в зеркало, отражающее яростные вспышки молний. Гул приближающихся двигателей разрезал стену ливня. Феликс посадил свой истребитель жестко, почти на грани фола, и, едва машина замедлила бег, отбросил фонарь. Он выскочил на крыло, а затем на залитый водой бетон, не дожидаясь, пока прибудут техники.       Следом, окутанный черным едким дымом, заходил «Архангел». Самолет Хёнджина шел неровно, его бросало из стороны в сторону, словно раненую птицу. При соприкосновении с полосой левое шасси, подбитое осколком или не выдержавшее удара, с металлическим скрежетом подломилось. Истребитель повело, высекая снопы искр, которые мгновенно гасли в лужах.       — Скорую! Тягачи! — орал Чанбин в ангаре, и его голос расхожился эхом под бетонным навесом. Минхо, позабыв о своей обычной невозмутимости, бежал следом, на ходу отдавая приказы по рации и не заботясь о том, что несчадный дождь заливает единственный глаз.       Но Феликс был быстрее всех. Сорвав шлем и отбросив его в сторону, он мчался по полосе, задыхаясь от ледяного воздуха и бьющего в лицо дождя. Ему было жарко. В груди полыхало такое пламя, что, казалось, капли испарялись, не долетая до его кожи.       Он не стал ждать медиков. Запрыгнув на скользкое, залитое маслом крыло истребителя Хвана, Феликс вцепился в замок треснувшего фонаря. Пальцы соскальзывали, ногти ломались о металл, но он тянул рычаг с силой, на которую не был способен обычный человек. Когда стекло наконец со скрежетом отошло, в лицо Феликсу ударил запах гари и озона.       В кабине, откинув голову на подголовник, сидел Хёнджин. Он был смертельно бледен, а по его виску и щеке стекала струйка крови — след от удара о разбитый прицел.       — Живой... — всхлипнул Феликс, но тут же его страх превратился в неистовую ярость.       Когда подоспевшие спасатели и медики начали вытягивать Майора из кресла, Феликс не отступил ни на шаг. Как только ноги Хёнджина коснулись земли, омега мертвой хваткой вцепился в его обледеневший, промокший насквозь китель. Он тряс его, притягивая к себе, совершенно игнорируя десятки пар глаз — техников, пилотов, медиков.       — Ты хотел сдохнуть?! — закричал Феликс прямо в лицо Хвану, и его голос перекрыл раскат грома. — Решил стать героем? Хотел оставить меня так же, как он оставил тебя?! Ты об этом мечтал, чертов мученик?!       Дождь смывал кровь с лица Хёнджина, смешивая её с каплями на щеках Феликса, то ли водой, то ли слезами. Майор, которого поддерживали под руки медики, едва держался на ногах, но в его взгляде, затуманенном шоком, вдруг прояснилось что-то совершенно новое.       Он посмотрел на Феликса — растрепанного, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с глазами, полными праведного гнева и отчаянной любви. Хёнджин слабо улыбнулся. Это была не та холодная ухмылка командира, а мягкая, почти детская улыбка человека, который вернулся с того света.       — Отпустите... я сам, — пробормотал Хёнджин, пытаясь отмахнуться от врачей. Его взгляд был прикован только к Феликсу. Он протянул руку, почти касаясь веснушчатой щеки, и выдохнул прямо в губы омеге. — Боже... какой же ты красивый, когда так близко ко мне.       Слова повисли в мокром воздухе, как разорвавшийся снаряд. Феликс замер, его крик застрял в горле, а хватка на кителе ослабла. Он потерялся, не зная, что делать с этой внезапной, обезоруживающей нежностью среди хаоса и дыма.       Минхо, стоявший в паре шагов и тяжело дышавший, выразительно присвистнул. Он поправил свою повязку на глазу и покачал головой, пряча за иронией облегчение.       — Да-а, — протянул капитан Ли, оглядывая искореженный истребитель и эту сцену. — Похоже, молния майору в голову попала не иначе. Прямое попадание в центр чувств, пацаны.       Джисон, стоявший рядом и вытиравший лицо рукавом, только глупо улыбался, глядя на друзей. А Феликс продолжал стоять, глядя в глаза Хёнджину, и чувствовал, как вся его обида, вся его «холодная война» тонет в этом одном-единственном признании, которое было громче любого взрыва в небе.

***

      Тишина в комнате майора была тяжелой, сдавленной, пропитанной запахом гари, йода и застарелого армейского табака. Единственная лампа на столе отбрасывала на стены длинные, дрожащие тени. Майор сидел на краю узкой койки, ссутулившись и докуривая сигарету, пепел которой он стряхивал в переполненную железную банку. Его фигура в полумраке казалась изломанной, лишенной привычного лоска.       Он отказался от госпиталя с той упрямой яростью, которая пугала даже врачей.       — Просто царапины, — бросил он, вытирая кровь с лица. — Током дернуло — не повод занимать койку, когда ребята с переломами и ожогами рвутся в небо.       Но сейчас, в одиночестве, его тело предательски ныло, а пальцы, опаленные статикой, едва шевелились.       Тихий, неуверенный стук в дверь заставил его вздрогнуть.       — Заходи, — глухо отозвался Хёнджин, даже не поднимая головы. Он затушил бычок, вдавливая его в серый пепел и отставляя банку под железную койку.       Дверь скрипнула. Феликс вошел медленно, словно ступал по минному полю. На нем были только форменные брюки, тяжелые берцы и простая белая майка. Ткань плотно облегала его тело, подчеркивая каждый рельеф: перекатывающиеся мышцы на руках, крепкую грудную клетку и ту самую тонкую талию, которая в этом грубом армейском окружении казалась чем-то невозможным, хрупким.       При каждом шаге на его груди негромко позвякивали два жетона — его собственный и отца. Этот металлический звук был единственным живым ритмом в комнате. Феликс выглядел как идеальный солдат, но в то же время эта форма смотрелась на нем чужеродно, крича о том, что такая красота не должна дышать порохом и мазутом.       Хёнджин в этот момент безуспешно пытался расстегнуть верхнюю пуговицу своего промокшего, испачканного в масле кителя. Пальцы не слушались, соскальзывая с плотной ткани. Он глухо зарычал от бессилия, чувствуя себя ослепшим котенком, прямо как в небе пару часов назад.       Феликс не произнес ни слова. Он подошел вплотную, принося с собой запах холодного дождя и того самого цитруса, который сейчас, в этой душной комнате, ощущался как глоток кислорода. Он опустился на корточки перед сидящим Хёнджином, оказываясь на уровне его груди.       Его пальцы, тонкие и все еще мелко дрожащие от пережитого ужаса, коснулись первой пуговицы.       — Я сам, Майор, — прошептал Феликс. Голос его был глубоким, вибрирующим в самой тишине.       Хёнджин замер. Он смотрел на макушку Феликса, на светлые пряди волос, а затем перевел взгляд ниже. С такого расстояния он видел всё: каждую золотистую веснушку, каждую дрогнувшую ресницу. Его взгляд был смесью голода и немой мольбы о прощении.       — Ты не должен быть здесь, Веснушка, — хрипло произнес Хёнджин, хотя его руки невольно потянулись к плечам омеги, но так и замерли в паре сантиметров, боясь осквернить эту чистоту. — Тебе нужно спать. Тебе нужно забыть то, что я наговорил в эфире.       Феликс расстегнул вторую пуговицу, затем третью, обнажая грудную клетку Хвана. Майку сняли еще в медблоке, а китель накинули сверху. Его пальцы случайно коснулись горячей кожи Майора, и обоих прошило разрядом мощнее той молнии в небе.       — Забыть? — Феликс наконец поднял глаза, и Хёнджин утонул в этом ореховом омуте. — Забыть, что вы назвали меня своей жизнью? Забыть, что вы восемь лет медленно убивали себя, потому что боялись позволить себе дышать? Забыть то, что я для вас якорь на земле, не дающий улететь в один конец? — Пальцы Феликса замерли на последней пуговице у самого пояса. Он не отводил взгляда, бросая вызов всей той боли, что Хёнджин копил годами. — Вы сказали, что я — не угроза памяти, — продолжал Феликс, и его голос сорвался на прерывистый выдох. — Так почему вы всё еще дрожите под моими руками, Хёнджин? Почему вы всё еще смотрите на меня так, будто я — ваш последний шанс на спасение, но при этом отталкиваете?       Хёнджин тяжело сглотнул. Он чувствовал, как его ледяная броня не просто трещит, она осыпается пеплом к ногам этого омеги. Запах цитруса заполнил всё его сознание, вытесняя запах гари.       — Потому что я боюсь, — признался Хван, и это было самое честное, что он когда-либо говорил. — Боюсь, что если я коснусь тебя сейчас... если я позволю себе это... я больше никогда не смогу тебя отпустить. Я стану зависимым от тебя сильнее, чем от неба. А небо забирает всех, кого я люблю. Я боюсь, что не смогу тебя защитить и это убьет меня.       Феликс медленно потянул края кителя в стороны, освобождая плечи Хёнджина от тяжелой, грязной ткани. Китель соскользнул на пол с глухим звуком.       — Тогда не отпускайте, — Феликс подался вперед, сокращая последние сантиметры между ними. Его ладони легли на крепкие, горячие плечи альфы. — Небо не заберет меня, Майор. Я слишком сильно хочу остаться здесь. С вами.       Хёнджин смотрел на него, и в его глазах наконец вспыхнул тот самый пожар, который он так долго гасил. Голод победил страх. Мольба сменилась решимостью. Он медленно поднял руку и коснулся лица Феликса, обводя большим пальцем линию его четко очерченных губ.       — Ликс... — выдохнул он, и в этом имени было всё: и признание, и капитуляция, и начало чего-то, что было гораздо важнее войны.       Воздух в комнате окончательно сгустился, превращаясь в наэлектризованную материю, где каждый вдох давался с трудом. Хёнджин больше не мог, и не хотел, сдерживаться. Его рука, всё еще сохранившая фантомную дрожь от электрического разряда в небе, скользнула вверх, зарываясь в светлые, влажные от дождя волосы на затылке Феликса, и потянула его на себя.       Поцелуй был не просто столкновением губ — это был взрыв плотины. Жаркий, со вкусом соли, металла и отчаяния. Хёнджин целовал так, словно пытался выпить из Феликса всю ту жизнь, о которой говорил в небе, а омега отвечал с той же неистовой силой, вцепляясь пальцами в обнаженные плечи альфы.       Руки Хёнджина, лишенные кителя, наконец нашли то, к чему стремились все эти недели. Его широкие ладони легли на тонкую талию омеги. Белая майка была тонкой преградой, и Хван кожей чувствовал, как под ней перекатываются мышцы омеги, как бешено колотится его сердце. Он сжал пальцы, почти до боли фиксируя Феликса на месте, а затем медленно, тягуче повел ладонями вниз.       Ткань армейских брюк была грубой, но ладони Майора скользнули ниже, на самые верхи небольших, крепких ягодиц, притягивая Феликса еще ближе, вжимая его в свои колени. Феликс прерывисто выдохнул в губы Хёнджина, его голова закинулась назад, подставляя шею под жаркое дыхание сгорбившегося над ним альфы.       Хёнджин оторвался от его губ лишь на мгновение, замирая у самого уха. Его голос превратился в рокочущий, от которого у Феликса внутри всё сжалось.       — Ликс... — Хёнджин уткнулся носом в изгиб его шеи, жадно вдыхая аромат мандарина, смешанный с запахом пота и озона. — Если я продолжу... если мы сейчас не остановимся, я не смогу тебя отпустить. Я не смогу быть нежным. Я просто уничтожу всё, что нас разделяло. Ты понимаешь?       Его руки на бедрах Феликса сжались еще сильнее, демонстрируя ту самую необузданную мужскую силу, которую он так долго прятал под уставом и горем. Он был на грани. Один жест, один стон, и комната превратилась бы в пепелище их общей страсти.       Феликс открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, губы припухли от поцелуев, а на щеках горел лихорадочный румянец. Он чувствовал жесткую пряжку ремня Хёнджина, чувствовал его дрожь. Он медленно поднял руку и накрыл ладонь Хвана на своей талии, мягко, но уверенно останавливая её движение.       — Я знаю, — прошептал Феликс, и в его голосе не было страха — только глубокое, осознанное понимание.       Он мягко отстранился, хотя это стоило ему огромных усилий. Расстояние в несколько сантиметров между ними показалось пропастью. Феликс обвел взглядом лицо Хёнджина — разбитую бровь, горящие глаза, в которых сейчас было столько жизни, сколько не было за последние восемь лет.       За окном всё так же монотонно шумел дождь, разбиваясь о подоконник, смывая остатки сегодняшнего дня и копоти с аэродрома. Этот звук убаюкивал, возвращая их в реальность, где они оба были измотаны физически и эмоционально.       Феликс потянулся вперед и невесомо, почти целомудренно коснулся губами щеки Хёнджина, ощущая едва проступившую щетину.       — Спокойной ночи, Майор, — произнес он, и в этом обращении больше не было холода. Это было обещание.       Хёнджин прикрыл глаза, делая глубокий, рваный вдох. Он медленно разжал пальцы, выпуская Феликса из своего плена. Тяжесть внизу живота и гудящие нервы требовали иного финала, но в душе разлилось странное, забытое чувство покоя. Он знал, что Феликс не уходит насовсем. Он просто дает им обоим шанс дожить до утра и всё обдумать.       — Спокойной ночи... Веснушка, — ответил Хёнджин, глядя, как белая майка омеги исчезает в дверном проеме.       Когда дверь закрылась, Хёнджин сел на диван и откинулся назад на подушку, слушая шум ливня. Впервые за долгое время ему не хотелось открывать блокнот. Ему хотелось просто дышать.

***

      Утро на базе наступило серое, тяжелое от сырости, оставшейся после ночного шторма. Феликс проснулся задолго до общего подъема. Тишина в казарме была хрупкой, прерываемой лишь мерным сопением Джисона на соседней койке. Стараясь не шуметь, он проскользнул в коридор, чувствуя кожей предутреннюю прохладу.       Ему хотелось смыть с себя всё: копоть вчерашнего боя, соль засохших слез и тот обжигающий жар, что остался на его коже после прикосновений Хёнджина. Хотелось помыться одному, не чувствуя на себе любопытных или оценивающих взглядов других альф, которые вечно заставляли его напряженно сжимать плечи.       Общая душевая встретила его гулким эхом и кафельным холодом. Феликс включил воду, дождавшись, пока она станет почти обжигающей. Пар мгновенно заполнил тесное пространство, оседая каплями на плитке. Омега стоял под тугими струями, запрокинув голову. Вода стекала по его телу, расслабляя забитые перегрузками мышцы.       Он стоял боком к выходу, полностью отдавшись моменту, когда тяжелая дверь в душевую скрипнула и открылась.       Хёнджин вошел уверенно, окутанный облаком собственного жара. На нем не было ничего, кроме белого полотенца, обернутого вокруг узких бедер. Он явно только что оставил одежду в раздевалке и не ожидал застать здесь кого-то в такой час. Но, сделав шаг внутрь, Майор замер, словно наткнулся на невидимую стену.       Взгляды столкнулись в густом пару. Время в душевой словно превратилось в густой сироп.       Хёнджин не двигался. За эту бесконечную минуту его взгляд, привыкший подмечать мельчайшие детали в прицеле истребителя, совершил медленный, опаляющий путь по телу Феликса. Он видел всё: мокрые светлые пряди, прилипшие к шее и лбу, широкие для омеги, но изящные плечи и рельефные руки, в которых скрывалась удивительная сила. Вода подчеркивала белизну кожи и россыпь веснушек на щеках, которые сейчас казались золотистыми в тусклом свете ламп.       Взгляд Майора предательски скользнул ниже — туда, где капли воды срывались с плоского живота и бежали вниз по стройным, длинным ногам. На мгновение его глаза задержались на аккуратном, расслабленном омежьем естестве и гладком лобке, а затем переместились на поджатые, идеально очерченные ягодицы.       Воздух в душевой стал невыносимо тесным. Хёнджин судорожно втянул его в легкие, но вместо облегчения почувствовал, как всё пространство вокруг пропитано чистым, концентрированным ароматом мандарина. Цитрус бил в голову сильнее любого алкоголя.       Сердце Хёнджина пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме. В паху возникло тянущее, болезненное напряжение. Он понял, что еще секунда, и он не сможет заставить себя уйти. Он увидел, как Феликс, осознав ситуацию, медленно начал краснеть: яркий румянец залил его грудь и поднялся к лицу, а пальцы на руках судорожно сжались.       Хёнджин резко прочистил горло коротким, сухим кашлем, который прозвучал в тишине как выстрел.       — Прости, — голос Майора был низким и надтреснутым. — Я не знал, что здесь занято.       Он не стал дожидаться ответа. Резко развернувшись на пятках, Хёнджин вышел из душевой, плотно закрыв за собой дверь.       Феликс остался один под шум падающей воды. Смущение накрыло его волной, которая была горячее любого душа. Он прислонился лбом к холодному кафелю, чувствуя, как горит кожа. Он знал, что Хёнджин видел. Видел его полностью обнаженным, без защиты формы и званий. И то, как потемнели глаза Майора в ту секунду, говорило Феликсу яснее любых слов: их «спокойная ночь» была лишь временным перемирием перед штормом, который теперь неизбежен.

***

      В очередной день на базе «Душа» медблок встретил пилотов запахом хлорки, спирта и монотонным гудением люминесцентных ламп. Коридор, выкрашенный в бледный серо-голубой цвет, казался стерильным чистилищем перед вынесением вердикта: годен или списан на землю.       Феликс и Джисон сидели на жестких железных стульях, прикрученных к полу. После бессонных ночей и адреналиновых вылетов это вынужденное ожидание действовало на нервы. Джисон, не способный усидеть на месте больше минуты, активно барабанил пальцами по колену, то и дело поправляя воротник футболки.       — Нет, ну ты мне объясни, Веснушка, зачем это всё? — Джисон в очередной раз страдальчески закатил глаза к потолку. — Я здоров как бык, я вчера на тренировке такие перегрузки выдержал, что у меня внутренние органы, кажется, местами поменялись. Я могу рваться в бой прямо сейчас!       — Это плановая проверка, Джисон, — спокойно отозвался Феликс, хотя внутри у него самого всё сжималось от мысли о недавней сцене в душевой, которая до сих пор стояла перед глазами. — Устав един для всех, даже для таких «быков», как ты.       — Да брось! — Хан махнул рукой. — Как будто если у меня найдут какое-нибудь отклонение, они меня на земле оставят. Ага, разбежались. Нас тут и так по пальцам пересчитать, кто летать может. Им просто нравится нас щупать и пробирки переводить.       Феликс повернулся к другу, пытаясь включить голос разума:       — Это важно. А вдруг ты подцепил что-то? Какую-нибудь скрытую инфекцию или вирус. Ты же ходишь по казарме, спишь рядом со мной, ешь в общей столовой. Ты можешь просто заразить всё звено, и тогда воевать будет некому.       Джисон на секунду задумался, нахмурив лоб, а затем уверенно выдал:       — Слушай, ну такого точно быть не может. Я в этом плане ответственный. Трахаюсь исключительно с резинкой, так что заразу в казарму не притащу.       Феликс на мгновение онемел. Он почувствовал, как жар стремительно заливает его шею и щеки, превращая его лицо в спелый томат.       — Боже, Джисон! — зашипел он, испуганно оглядываясь по сторонам, не слышит ли их кто из медперсонала. — Я вообще не об этом! Я про грипп, про лихорадку, про... про обычные болезни! При чем тут твоя личная жизнь?!       Хан неловко замер, осознав, что ляпнул лишнее, и смущенно почесал затылок, взъерошив и без того лохматые волосы.       — А... — протянул он, глуповато улыбнувшись. — Это разве не считается? Ну, в плане здоровья? Я думал, мы про общую безопасность... Ну ладно, виноват, тупанул.       Феликс прикрыл глаза рукой, чувствуя, как побрякивают жетоны на его груди. Прямолинейность Хана иногда была просто убийственной.       — Просто помолчи, — взмолился Ликс. — Пожалуйста.       В этот момент массивная дверь кабинета с табличкой «Старший военврач» со скрипом приоткрылась. Из проема выглянула медсестра в идеально накрахмаленном халате и сверилась со списком на планшете.       — Старший лейтенант Ли Феликс, — четко произнесла она. — Проходите.       Феликс глубоко вздохнул, пытаясь унять внезапно участившееся сердцебиение, которое кажется преследовало его на таких осмотрах со школы. Он встал, поправив майку, и бросил быстрый взгляд на Джисона, который разглаживал брюки на массивных, накачанных бедрах.       — Постарайся больше ничего не выдавать, пока я там, — бросил он другу.       — Удачи, Веснушка! Посмотри там, чтобы они тебе лишнего не отрезали! — хохотнул вслед Хан.       Феликс покачал головой и переступил порог кабинета. Дверь за ним закрылась с тяжелым, окончательным щелчком, отсекая шум коридора и оставляя его один на один с белизной стен и необходимостью быть предельно честным перед врачом. Или хотя бы попытаться им быть.       В кабинете военврача стояла звенящая, стерильная тишина, нарушаемая лишь мерным писком электронного тонометра. Феликс сидел на краю кушетки, пока медсестра с привычной армейской холодностью выполняла стандартные процедуры. Холодная игла вошла в вену, забирая порцию крови для анализов; затем последовала проверка давления — манжета туго сжала предплечье, словно пытаясь выдавить из него остатки утреннего напряжения.       Особое внимание уделили зрению. Феликс послушно читал нижние строчки таблицы, следил взглядом за движением лазерной указки, понимая, что его глаза — это его главный инструмент выживания в небе.       — Зрение — единица. Давление в норме, пульс немного частит, но для пилота после вылета допустимо, — монотонно прокомментировала медсестра, делая пометки в карте. — Теперь, лейтенант, снимите низ и располагайтесь в кресле для дополнительного осмотра.       Феликс замер. Его брови непроизвольно сошлись у переносицы, а пальцы вцепились в край кушетки.       — Зачем это нужно? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Я прошел все тесты. Я солдат и летчик первого класса, мои показатели в норме. К чему такие подробности?       Медсестра подняла на него усталый, беспристрастный взгляд. Она даже не смутилась, лишь поправила очки и ткнула пальцем в экран монитора.       — Согласно вашей карте, ваш вторичный пол — омега, — произнесла она тоном, каким зачитывают сухпаек. — Поступил приказ из штаба: обязательный осмотр всех омег в действующем составе на предмет беременности. Из-за того, что разделение полов на базе фактически отсутствует, случаи «незапланированного пополнения» участились. Мы не можем допустить, чтобы пилот потерял сознание от токсикоза во время выполнения боевого маневра.       Феликс сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от неприятного осознания. Она была права. На войне нет места деликатности: ты либо боевая единица, либо инкубатор, и армия жестко следит за тем, чтобы одно не мешало другому.       «Конечно, — горько подумал он, — сначала они бросают нас в одну мясорубку с альфами, а потом удивляются, что природа берет своё».       Медленно, борясь с накатившим чувством уязвимости, он расшнуровал берцы, снял армейские брюки и белье. Холодный воздух медблока коснулся кожи, вызывая мурашки. Ощущение было унизительным, несмотря на профессионализм врача. Он сел в гинекологическое кресло, стараясь смотреть в потолок, на мигающую лампу дневного света.       Медсестра провела осмотр быстро и механически.       — Патологий нет. Плодное яйцо отсутствует, — заключила она, снимая латексные перчатки с характерным хлопком. — Когда была последняя течка? Как обстоят дела с приемом блокаторов?       Феликс начал быстро одеваться, чувствуя облегчение от того, что ткань брюк снова скрывает его тело.       — Последняя была месяц назад. Но на фоне усиленного приема блокаторов она практически невыраженная. Почти не ощущается, только небольшая слабость, — ответил он, затягивая ремень. — Фактически, циклы стерты.       — Хорошо. Но не увлекайтесь дозировкой, иначе посадите печень, — медсестра кивнула, завершая запись. — Вы свободны, лейтенант Ли. Следующий!       Феликс вышел в коридор, чувствуя себя странно опустошенным. Джисон тут же подскочил со своего места, едва не выронив телефон.       — О, живой! Ну как, всё на месте? — хохотнул он, но, заметив серьезное лицо друга, притих. — Эй, Веснушка, ты чего?       — Всё нормально, Хани. Просто... армейская бюрократия во всей красе, — Феликс натянуто улыбнулся.       — Понял. Ладно, я быстро. Подожди меня здесь, окей? Вместе пойдем на тренировку, а то Минхо обещал устроить нам сегодня «веселую жизнь» на полосе препятствий, — Джисон подмигнул ему и нырнул в кабинет.       Коридор медицинского крыла казался Феликсу бесконечным тоннелем, залитым мертвенно-белым светом. Он прислонился затылком к прохладной стене, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Слова медсестры о «незапланированном пополнении» эхом отдавались в голове, превращаясь в навязчивый шепот.       А что, если?..       Эта мысль ударила под дых сильнее, чем любая перегрузка в истребителе. Забеременеть здесь, посреди войны, среди рева турбин и запаха керосина... От Майора Хвана. От человека, который еще вчера был ледяным изваянием, а ночью обжигает своим дыханием его губы. Представить Хёнджина, склонившегося над ним не в кабине пилота, а в тишине общей постели, было невыносимо. Феликс невольно вспомнил тот взгляд в душевой — жадный, тяжелый, ощупывающий каждый сантиметр его кожи. Внизу живота разлилось предательское, тягучее тепло, от которого кончики ушей и щеки вспыхнули так ярко, что, казалось, они светятся в полумраке.       — О чем ты думаешь, Ликс? Очнись, — прошептал он сам себе, лихорадочно мотая головой, словно пытаясь физически вытряхнуть эти запретные, пугающие образы.       В этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась. Из нее вылетел Джисон, выглядевший так, будто его только что заставили чистить дюзы истребителя зубной щеткой. Он яростно потирал сгиб локтя, где остался след от забора крови, и буквально рычал от возмущения.       — Это издевательство! Какое-то тотальное нарушение личного пространства! — Джисон зашагал по коридору, активно жестикулируя. — Я ей говорю: «Ну и что, что я омега? Я с омегами сплю! Ну, с альфами — это так, по праздникам и под очень хорошее настроение, и то редко!» А она мне — «Устав, осмотр, вдруг вы забеременели». Какая надобность проверять меня на это?! Я что, похож на того, кто забывает про узлы и контрацепцию?       Феликс невольно хмыкнул, хотя внутри всё еще всё клокотало. Прямолинейность Хана всегда действовала как холодный душ.       — Успокойся, Хани. Они просто делают свою работу, — Феликс попытался придать голосу уверенности, отлепляясь от стены.       Джисон внезапно замер. Он резко развернулся к Феликсу, и его насупленное выражение лица сменилось пугающей серьезностью. Он прищурился, вглядываясь в пылающее лицо друга, и выдал прямо в лоб:       — Погоди-ка. А ты... ты сам-то не беременный? А то щеки у тебя горят так, будто ты не на медосмотре был, а на свидании в разгаре течки.       Феликс задохнулся. Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Он тут же замотал головой так интенсивно, что жетоны на груди жалобно звякнули.       — Нет! — выдохнул он, едва ли не слишком поспешно. — Конечно, нет, Джисон. Я на блокатарах, ты же знаешь. И вообще... с кем мне тут?       Хан еще пару секунд подозрительно изучал его взгляд, но потом, видимо, удовлетворившись ответом, расслабился. Он поправил на бедрах грубый кожаный ремень с массивной пряжкой, подтягивая армейские брюки, и кивнул в сторону выхода.       — Ну, смотри мне. А то я не хочу, чтобы мой ведомый начал требовать маринованные огурцы прямо во время авиаудара, — Джисон снова ворчливо засопел, направляясь к выходу из медблока. — Пошли на тренировку. Минхо уже, небось, секундомер наточил. Если мы опоздаем, он нас заставит полосу препятствий в полной выкладке трижды проходить.       Феликс пошел следом, слушая привычное ворчание друга. Его шаги по бетонному полу звучали четко, по-военному, но внутри всё еще дрожало то самое «а что, если?», которое он спрятал поглубже, надеясь, что оно никогда не увидит света. Грозовое небо за окном манило своей простотой — там, в воздухе, было намного легче, чем здесь, на земле, где чувства и инстинкты сплетались в один неразрывный узел.       В тренировочном ангаре пахло озоном, разогретым металлом и гидравлическим маслом. За огромными панорамными окнами небо затянуло свинцовыми тучами; мелкий, назойливый дождь бился о стекло, словно сама природа в Артерии перешла в режим долгой депрессии.       Минхо, который должен был курировать сегодняшнюю тренировку, стоял у пульта управления, скрестив руки на груди, но рядом с ним, вопреки ожиданиям, высилась фигура Хёнджина. Майор выглядел безупречно: китель застегнут на все пуговицы, осанка прямая, как струна, взгляд холодный и отстраненный. Он явно пытался реанимировать свою маску «Ледяного Майора», напуганный той уязвимостью, которую проявил тем утром в душевой.       — Опоздание на три минуты, — сухо бросил Хёнджин, не глядя на вошедших. — Раз медосмотр прошел успешно, значит, сил у вас предостаточно. Сегодня — расширенная проверка на тренажерах в режиме экстремальной турбулентности. Вспышка, к первому стенду. Феникс — ко второму.       Джисон бросил на Феликса быстрый взгляд, полный немого сочувствия, и поплелся к своей капсуле. Феликс же не отвел взгляда. Он смотрел прямо в темные глаза Майора, замечая, как едва заметно дернулась жилка на его челюсти. Омега больше не верил в этот холод. За этой броней он видел человека, который несколько дней назад не мог отвести взгляда от его обнаженного тела.       — Слушаюсь, Майор, — негромко, но с явным вызовом ответил Феликс и шагнул в кабину тренажера.       Внутри капсулы было тесно. Феликс сел в кресло, и Хёнджин, вместо того чтобы уйти к пульту к Минхо, зашел следом. Он навис над Феликсом, создавая зону невыносимо высокого давления.       — Порядок запуска систем, лейтенант. Живее, — скомандовал Хёнджин.       Феликс начал щелкать тумблерами, но Майор придирался к каждой мелочи.       — Рука слишком расслаблена. Вы не в симуляторе для кадетов. Наклон на два градуса левее. Вы что, забыли, как держать горизонт?       — Я всё делаю правильно, Хёнджин, — Феликс намеренно опустил звание, и в тесном пространстве кабины это прозвучало как пощечина.       Хёнджин замер. Он резко подался вперед, чтобы проверить крепление страховочных ремней на груди омеги. Его руки в черных перчатках коснулись плеч Феликса, натягивая и без того тугие стропы. Хёнджин наклонился совсем близко, проверяя замок прямо у сердца Феликса. В этот момент истребитель-тренажер качнулся — Минхо запустил калибровку, и Хёнджина по инерции бросило еще ближе.       Их взгляды встретились в паре сантиметров друг от друга.       Шум внешнего мира исчез. Осталось только прерывистое дыхание Хёнджина и запах цитруса, исходящий от кожи Феликса. Маска Майора треснула, осыпаясь невидимыми осколками. Хёнджин замер, его пальцы судорожно сжали ремни на груди Феликса, но он не спешил их отпускать.       — Твое сердце... — хрипло прошептал Хёнджин, глядя прямо в глаза омеги. — Оно бьется так, будто ты сейчас вылетишь из этой кабины без самолета.       — А ваше? — выдохнул Феликс, не отстраняясь. — Вы пришли сюда, чтобы снова строить из себя тирана? После того, что было?       Хёнджин зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, в них была такая честная, неприкрытая мука, что Феликсу стало больно. Майор медленно опустил руки, но не отошел, продолжая удерживать Феликса своим телом в кресле.       — Я не могу... — выдавил из себя Хёнджин. — Я пытался быть профессионалом. Пытался забыть тот пар в душевой и то, как ты выглядел под водой. Но я не спал ни минуты, Ликс. Образ твоего тела, твоих веснушек... он выжигает мне мозг. Я схожу с ума, находясь с тобой в одном небе, и еще больше — в одной комнате. — Он сорвался. Признание было тяжелым, горьким, как лекарство. Хёнджин прижался лбом ко лбу Феликса, игнорируя то, что Минхо в любой момент может заглянуть в мониторы внутренней камеры. — Ты победил, — прошептал Хван. — Нет больше никакого Майора. Есть только я, который до смерти хочет снова коснуться тебя так, как той ночью. Только в этот раз я не уверен, что смогу остановиться.       Феликс почувствовал, как по телу пробежала электрическая искра. Он накрыл ладони Хёнджина своими, чувствуя, как того мелко трясет. В этот момент за окном ангара сверкнула молния, на мгновение осветив их лица в тесной кабине, и под рокот грома Феликс понял, возврата к прежнему «уставу» больше не будет.

***

      На командном мостике вышки управления полетами воздух был пропитан напряжением и запахом крепкого кофе. За панорамным стеклом Артерия задыхалась от низких облаков, а на взлетной полосе, окутанный предрассветным туманом, стоял истребитель — чужой, хищный, готовый к броску.       Хёнджин стоял у самого стекла, и его пальцы так сильно сжимали поручень, что костяшки побелели. В нескольких метрах от него главнокомандующий запечатывал полетный лист.       — Генерал, это абсурд, — голос Хёнджина был вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Моё звено — это мой механизм. Вы не можете вырвать из него ведущего и заменить его кем-то со стороны.       — Майор Хван, ваш истребитель на ремонте. Электроника выжжена молнией, фонарь в трещинах. Вы хотите лететь на честном слове? — Генерал даже не поднял глаз от документов.       — Дайте мне любую свободную машину! Старую «Сушку», учебный борт — мне плевать! Я выведу его в небо, — Хёнджин сделал шаг вперед, его глаза горели фанатичным, пугающим огнем.       — Свободных бортов нет. Все задействованы в патруле или на техобслуживании после вчерашнего налета. Вы отстранены до завершения ремонта вашего истребителя, Майор. Это приказ. Командовать звеном «Архангел» на время патруля будет Майор Бан. Он опытный пилот, и его машина в полной боевой готовности.       Хёнджин почувствовал, как внутри всё заледенело, а затем вспыхнуло с новой силой. Бан Чан. Альфа, чей авторитет на базе был неоспорим, чья сила была спокойной и давящей. Мысль о том, что Феликс сейчас сядет в кабину и пойдет в закрытом строю ведомым за Чаном, была подобна физической пытке.       — Он не знает, как работают мои солдаты, — процедил Хёнджин сквозь зубы. — Он не чувствует их маневров.       — Он Майор, Хван. Справится, — Генерал захлопнул папку и вышел из зала, оставив за собой тяжелую тишину.       Хёнджин сцепил зубы так сильно, что в челюсти отозвалось болью. В этот момент на его плечо опустилась тяжелая, теплая ладонь Минхо. Капитан Ли подошел бесшумно, его взгляд был направлен туда же, куда и взгляд Хёнджина — на взлетную полосу. Хёнджин дернул плечом, сбрасывая руку, но не отошел от окна.       На мостике вышки управления повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом. Хёнджин стоял у самого стекла, превратившись в изваяние из напряженных мышц и сдерживаемого гнева. Его взгляд, острый, как прицел, был прикован к фигурам внизу, у заправочных гидрантов ангара.       Там, внизу, Чанбин в промасленном комбинезоне руководил заправкой, а рядом стояли Феликс и Джисон. И к ним, уверенной, спокойной походкой, приближался Бан Чан. Хёнджин знал Чана годы — это был безупречный офицер, лидер, который не бросал своих. О нем нельзя было сказать ничего плохого, и именно это бесило Хёнджина больше всего. Бан Чан был идеальным ведущим. И сейчас он забирал то, что принадлежало Хвану.       Джисон, вечно энергичный, что-то оживленно затараторил, явно представляя Феликса новому командиру. Хёнджин видел, как Феликс выпрямился, четко отдавая честь. А затем Чан, вместо сухого кивка, протянул руку.       Хёнджин на вышке издал звук, похожий на сдавленное рычание, и закатил глаза, цокнув языком. Его пальцы впились в собственные предплечья под скрещенными на груди руками. Чан не просто пожал руку, он накрыл маленькую ладонь Феликса своей, задерживая этот жест на секунду дольше, чем того требовал устав. Это было просто приветствие, но для Хвана оно выглядело как объявление войны.       Минхо, стоявший рядом, лениво наблюдал за этой сценой своим единственным глазом. Он не спеша поднял наушники связи, висевшие на шее, но не стал сразу надевать их на уши.       — Да расслабься ты, Майор, — хмыкнул Минхо, и его голос прозвучал издевательски спокойно. — Бан — отличный ведущий. У него статистика выживаемости в звене выше, чем у нас всех вместе взятых. Твои ребята вернутся даже без царапин.       Хёнджин ничего не ответил. На его челюсти заходили желваки, а взгляд стал таким темным, что, казалось, он мог воспламенить топливо в баках истребителей внизу.       Минхо усмехнулся, уже занося палец над кнопкой включения связи, но медля еще секунду.       — Хотя я прекрасно знаю, Хван, что ты сейчас печешься вовсе не о безопасности их полета.       Хёнджин резко повернул голову, собираясь выдать ядовитую тираду о том, что «мнение одноглазого пирата здесь никто не спрашивал», но Минхо, предвосхищая удар, с едва заметной ухмылкой нажал на кнопку. Связь ожила.       — Приветствую звено, — голос Минхо разрезал эфир, спокойный и властный. — Майор Бан, добро пожаловать в песочницу «Архангелов». Погода сегодня прекрасная — видимость средняя, на границе подозрительно тихо, но небо само себя не проверит. Всем удачи.       Пилоты уже заняли свои места. Двигатели взревели, выплевывая сизый дым в серый воздух Артерии. Минхо сделал паузу, глядя прямо в глаза взбешенному Хёнджину, и добавил в общий канал, не меняя тона:       — И постарайтесь там поаккуратнее. У нас тут один Майор на вышке так напряжен, что, боюсь, прожжет дыру в полу, пока вы там будете кувыркаться в облаках с другим альфой.       Хёнджин с силой толкнул Минхо в плечо, заставляя того пошатнуться, но капитан лишь рассмеялся, отключая связь.       В наушниках Хвана, которые он всё же надел, раздался глубокий, ровный голос Бан Чана:       — Принято, вышка. Передайте Майору Хвану, что его ведомый в надежных руках. Конец связи.       Истребитель Бан Чана, чей хвост был испещрен звездами за сбитые весперийские «крепости», рванул с места, уносясь в небо. Следом, послушной тенью, ушел Феликс.       Хёнджин остался стоять у стекла, глядя на тающие в тумане инверсионные следы. Его кулаки были сжаты до боли. Он ненавидел землю. Он ненавидел это ожидание. Но больше всего он ненавидел то, что Бан Чан был прав — Феликс сейчас действительно был в надежных руках, и это жгло Хёнджина изнутри сильнее любого пожара в двигателе.