Выше предела прочности

      Бетонный пол бункера был ледяным, но Хёнджин этого не чувствовал. Он сидел, прижавшись спиной к тяжелой герметичной двери стерильного бокса, подтянув колени к груди и уронив на них тяжелую голову. Пальцы, испачканные в копоти застыли, запутавшись в собственных волосах. Он не шевелился уже несколько часов, превратившись в безмолвное, окаменевшее изваяние, безвозвратно застрявшее между миром живых и миром тех, кто прямо сейчас уходил во тьму.       Вокруг него раскинулся настоящий филиал ада. Подземные коридоры «Души», когда-то казавшиеся надежным убежищем, превратились в сплошной, хрипящий партер. Мест в палатах катастрофически не хватало. Пилоты и техники — те, кто еще вчера смеялся в столовой, теперь лежали прямо на носилках, брошенных на серый бетон, на матрасах, на чьих-то шинелях. Воздух был настолько густым и вязким, что его, казалось, можно было резать ножом. Старая, дребезжащая вентиляция убежища надсадно выла, но совершенно не справлялась со своей задачей. Она лишь гоняла по кругу удушливый, тошнотворный коктейль из запахов спирта, эфира, гниющей плоти, хлорки и едкой, въевшейся в одежду гари. Это был концентрированный запах тления. Запах близкой, торжествующей смерти.       Мимо Хёнджина, едва не задевая его берцы, торопливо проносились медсестры и медбратья. Их когда-то белые халаты были залиты бурыми пятнами. Они работали на чистом адреналине, засыпая на ходу, механически меняли окровавленные, присохшие к телам повязки, промывали рваные раны и кололи остатки морфия. На секунду над ухом Хвана раздался дикий, утробный вой — молодому парню с оторванной взрывом ногой меняли жгут. Вой перешел в глухое, жалобное скуление, а затем оборвался хрипом. Хван даже не вздрогнул. Его нервная система, перегруженная до предела боем и бессонной ночью, выгорела дотла. Наступил сенсорный кошмар, когда звуки и запахи перестали восприниматься как внешние раздражители, а стали тупой, монотонной болью внутри черепной коробки. Он закрывал глаза, но сна не было. Стоило векам сойтись, как в ушах начинал свистеть ветер, рация взрывалась паническим криком Феликса, а перед глазами вставало ослепительное, карамельно-огненное зарево, пожирающее чужую кабину. Хёнджин резко распахивал глаза, ловя ртом тяжелый воздух, и утыкался взглядом в облупившуюся краску на двери. Там, за этой тонкой железной преградой, военврачи вели свою собственную, невидимую войну за жизнь омеги.       Наверху, на поверхности Артерии, царил хаос. Весперийцы знали, куда бить. Их артиллерия и тяжелые «каракатицы» целенаправленно выжигали инфраструктуру базы. Медицинский блок над землей превратился в крошево из бетона и арматуры, три ангара осели внутрь себя, погребая под обломками фюзеляжи резервных машин, тела техников и провизоров. Враг целился в самое сердце — в жилые модули и склады с провизией и боеприпасами. Если бы они попали туда, «Душа» перестала бы существовать в ту же секунду. Но то ли в этот раз Бог, уставший от бесконечной бойни, на мгновение встал на сторону Артерии, то ли базе просто дьявольски повезло и многочисленные тяжелые снаряды ложились в десятках метров от складов, оставляя после себя лишь глубокие дымящиеся воронки на плацу и взлетной полосе.       Минхо не мог сидеть под дверью бокса двадцать четыре часа в сутки. Его выжженная, пустая изнутри сущность требовала действия, движения, чтобы не сойти с ума окончательно. Он регулярно уходил наверх, на разрушенную поверхность. Капитан часами бродил среди обломков, наблюдая за разбором завалов и тушением пожаров. Там, наверху, воздух пах по-другому — не гноем, а жженой техникой, едким авиационным керосином и сухой, удушливой пылью от рухнувшего медблока. Земля все еще дымилась, а небо над базой казалось грязно-серым, затянутым плотным саваном из гари.       Много кто погиб в тот день. Слишком много. База потеряла почти треть личного состава, ряды которого и так с каждым днем становились все меньше и меньше.       Спустившись в очередной раз в подвал, капитан Ли медленно пошел по коридору, тяжело ступая по залитому лекарствами полу. Маска на его лице была опущена, скрывая мертвую глазницу, но живой глаз смотрел на мир с пугающим, ледяным спокойствием. Он остановился в нескольких шагах от Хёнджина, окинул взглядом его ссутулившуюся, серую фигуру.       — Хван, — тихо позвал Минхо. Его голос, надсаженный от криков на поверхности и бесконечного курения, прозвучал как шелест сухой травы.       Хёнджин не пошевелился. Только едва заметно дернулась жилка на его бледной шее.       Минхо вздохнул, опёрся плечом о влажную бетонную стену напротив бокса и медленно опустился на корточки. Достал из кармана помятую пачку, выудил сигарету, но зажигалку щелкать не стал — в подвале и так дышать было нечем. Он просто держал фильтр губами, глядя на старого друга, который сейчас напоминал призрак самого себя.       — Наверху закончили разбирать четвертый ангар, — негромко продолжил Минхо, переводя взгляд на запертую дверь. — Завалы расчистили. Разведка доложила, что весперийцы ушли на перегруппировку. Ближайшие часов двенадцать штурма не будет.       Хёнджин молчал. Ему было плевать на весперийцев, на расчищенные завалы и на то, сколько часов тишины им осталось. Всё, что имело значение во всей этой проклятой, захлебывающейся кровью вселенной, находилось по ту сторону этой железной двери. Он сидел и слушал. Слушал чужие стоны, вой вентиляции и тишину, бьющую из бокса, молясь лишь о том, чтобы эта тишина не стала окончательной.       Тяжелые шаги в конце коридора выделялись среди общего хаоса: рваные, шаркающие, сопровождаемые глухим стуком армейского ботинка о бетон. Минхо, так и не зажегший сигарету, медленно поднял голову. Из серой полутьмы, едва не задевая плечом проносящихся мимо санитаров, выходил Бан Чан.       Командир «Титанов» выглядел так, словно сам только что восстал из братской могилы. Его некогда безупречная летная куртка была изодрана в клочья на правом плече, из-под наспех наложенного, уже пропитавшегося кровью медицинского протектора проступали бурые разводы. Чан шел, тяжело заваливаясь на левую сторону, его правая нога была наскоро стянута жгутом поверх обгоревшей ткани летного комбинезона. Правую руку, наглухо, до самого локтя замотанную толстым слоем серых бинтов, он судорожно прижимал к груди, словно пытался удержать внутри себя уходящую жизнь. Вражеская «каракатица» расстреляла его птичку почти в упор, поймав в мертвую петлю; его истребитель, чудом дотянувший до полосы на одном честном слове, и сам Чан теперь были похожи на разорванное пулями решето.       Чан остановился возле сослуживцев. Его лицо, покрытое слоем въевшейся копоти, пороховой гари и засохших брызг гидравлического масла, казалось каменной маской. Кожа вокруг глаз побелела от соли и пота. Он стоял, тяжело и хрипло дыша, глядя сверху вниз на неподвижного Майора. С трудом, сдерживая глухой стон, Чан опустился на задницу рядом с Хёнджином, привалившись спиной к той же холодной бетонной стене и вытянув перебинтованную ногу. Металлические пряжки его поврежденного снаряжения с тихим звоном ударились о пол.       — Чонхо погиб, — произнес Чан. — голос командира «Титанов» сломался, прозвучав на удивление тихо и плоско, начисто лишенный его привычной командной стали. Это было простое, страшное констатирование факта, за которым крылась бездонная, выжигающая изнутри пустота. Чан уставился в пространство перед собой, сильнее прижимая к ребрам раненую руку. — Его зажало в кабине при падении. Система сброса фонаря выгорела... Мы не успели вытащить. Ангар загорелся слишком быстро. Он... он до последнего пытался связаться по внутренней частоте.       Чан замолчал, сглотнув вязкую, горькую слюну. Его левая рука, лежащая на колене, крупно дрожала. Он повернул голову к Хёнджину, ища в глазах боевого товарища хоть какую-то опору, хоть каплю того понимания, которое сейчас могло удержать его самого от падения в бездну.       Но Хёнджин не ответил. Он даже не повернул головы. Его взгляд, пустой и остекленевший, был намертво прикован к обшарпанной заклепке на двери медицинского бокса. Хван находился в состоянии глубокого, глухого шокового ступора, защитный механизм разума просто отключил внешние каналы восприятия, защищая Майора от окончательного безумия. Для Хёнджина сейчас не существовало ни погибшего Чонхо, ни изувеченного Чана, который сидел вплотную к нему, делясь своей невыносимой, глухой болью. Весь мир сузился до размеров этой проклятой двери, за которой едва слышно хрипел Феликс. Хёнджин смотрел сквозь Чана, физически не воспринимая его присутствие, словно командир «Титанов» был лишь тенью среди сотен других теней этого подземного морга.       Минхо молча наблюдал за ними со своего места. Он видел, как Чан, не дождавшись ответа, медленно закрыл глаза и уронил голову на забинтованную руку, содрогаясь всем телом от беззвучного, сухого плача, на который у него почти не осталось физических сил. Капитан Ли водил между сухих губ сигаретой, которую так и не зажег, чувствуя, как невидимая бетонная плита на его собственной груди становится всё тяжелее, превращая каждый вдох в изощренную пытку.       Минхо молча поднялся с корточек, стараясь не шуметь тяжелыми армейскими берцами, нарушая хрупкий сон раненых пилотов. Он подошел к Чану, бережно, но крепко взял командира «Титанов» за здоровый локоть и потянул вверх, помогая встать. Чан глухо застонал, но подчинился, опираясь на капитана.       — Пойдем наверх, Бан, — негромко, но твердо сиплым голосом произнес Минхо, увлекая его прочь от глухой двери бокса. — Покурим. Здесь дышать нечем. Тебе нужно на воздух, пока ты тут прямо на бетоне не рассыпался.       Чан не стал спорить. Хромая и оступаясь, он позволил увести себя по темному, пропахшему кровью коридору в сторону лестниц, ведущих на поверхность. Хёнджин даже не повернул головы на звук их удаляющихся шагов. Он продолжал сидеть в той же позе, скованный ледяным оцепенением.       В этот момент тяжелая, обитая железом дверь соседнего отсека резко распахнулась, и из нее в очередной раз выскочил Ёсан. Бледный, с серыми кругами под глазами и осунувшимся от многочасовой работы лицом, омега-медик торопливо нес в руках лоток со свежими шприцами. Он собирался пронестись мимо Хёнджина, как делал это уже десятки раз за прошедшую ночь, но в секунду, когда его полы халата взметнулись рядом с Майором, произошло то, чего Ёсан не ожидал. Хван резко, с неожиданной, почти пугающей быстротой вскинул руку. Его пальцы, ледяные и подрагивающие, намертво перехватили тонкое запястье медика, ловя его за холодную ладонь. Ёсан вздрогнул, едва не выронив инструменты, и замер, глядя сверху вниз на «Архангела».       Хёнджин не приказывал. В его хватке не было прежней офицерской жесткости. Он ломал горло, его голос звучал хрипло, надсадно, на грани тихого, животного скуления. Альфа буквально умолял, теряя остатки гордости:       — Ёсан... Пусти меня. Пусти к нему... Умоляю.       Ёсан замер, и его сердце болезненно сжалось. Он посмотрел на Хёнджина и едва узнал в этом человеке блестящего, статного Ледяного Майора Хвана. Перед ним сидел мужчина, который за несколько часов ночного ада постарел лет на десять. Лицо альфы казалось почерневшим от копоти и глубокого горя, щеки страшно впали, а на скулах и подбородке проступила грубая, жесткая щетина. В глазах, подернутых мутной пеленой, стояли густые, тяжелые капли слез, которые застыли и упрямо не желали катиться вниз по волевому лицу.       Нарушая все инструкции, строжайшие санитарные нормы полевого устава и приказы руководства, Ёсан тяжело вздохнул и молча опустил голову. Он осторожно высвободил руку, повернулся к тяжелой герметичной двери и щелкнул стальным замком. Дверь поддалась, открывая проход в стерильный бокс.       Хёнджин поднялся на ватных, непослушных ногах и сделал шаг внутрь. Дверь за его спиной глухо захлопнулась, отсекая стоны коридора.       Внутри бокса царил полумрак. Серый, мертвенный свет едва пробивался сквозь узкое забранное решеткой оконце под потолком, смешиваясь с холодным, давящим запахом крови, спирта и тяжелым, сладковато-приторным шлейфом вазелина, медикаментов и сожженных тканей. На железной медицинской койке лежал он.       У Хёнджина подкосились колени, в груди все сжалось в тугой, болезненный узел, а дышать стало нечем при одном только взгляде на постель. Феликс лежал абсолютно неподвижно, зафиксированный специальными медицинскими растяжками на белоснежных стерильных простынях. Он не мог повернуться ни на бок, ни на живот — малейшее смещение ломало бы то, что врачи пытались спасти. Все его тело, где раньше была мягкая, пахнущая мандаринами омежья кожа, теперь было покрыто жуткой темно-коричневой, местами угольно-черной потрескавшейся коркой.       — Это танниновая кислота, — тихо, почти шепотом заговорил за спиной Ёсан, закрывая за собой медицинский шкаф. — Мы обработали его, чтобы создать защитный барьер. Кожа разрушена. Эта кора — единственное, что сдерживает бактерии и не дает инфекции проникнуть внутрь. Но она стягивает тело... Любое минимальное движение, любой глубокий вдох причиняют ему адскую, невыносимую боль.       — Почему он... почему он не шевелится? — хрипло вытолкнул из себя Хёнджин. Слезы так и стояли в его глазах, застилая обзор.       — Морфий, — коротко ответил медик, подходя ближе к штативам с капельницами. — Мы держим его в глубоком медикаментозном сне. Его состояние крайне нестабильно, Хван. Ночью у него уже фиксировалась кратковременная остановка сердца, мы едва вернули его. То, что он сейчас без сознания... к лучшему. Если он очнется и разум прошьет эта реальная, парализующая боль... его сердце просто не выдержит болевого шока.       К сгибам локтей и ключицам Феликса тянулась куча прозрачных трубок. Хёнджин сам, без подсказок догадался, что за мутная, светлая жидкость медленно течет по ним в вены омеги — это была донорская плазма, призванная восполнить колоссальную потерю жидкости.       Хёнджин сделал еще шаг и подошел к самому изножью койки. Страшный, уродливый контраст полоснул его по сердцу, как бритва. На фоне уничтоженного, закованного в черный химический панцирь тела, лицо Феликса казалось совсем детским, хрупким и фарфоровым. Шлемофон чудом защитил его голову во время пожара. Кожа лица осталась чистой, бледной, и на ней яркими точками выделялись его привычные, любимые Хёнджином веснушки. Только губы полностью облупились и потрескались от бушующей внутри лихорадки, а светлые волосы на висках и затылке, где пластик шлема оплавился, были неровно опалены.       Феликс едва слышно, хрипло вдыхал воздух сквозь приоткрытый рот. Каждый этот звук отзывался в ушах Майора оглушительным набатом.       Ёсан продолжал быстро, сбивчиво говорить, намеренно углубляясь в сухие медицинские аспекты: он рассказывал про дозировки лекарств, температурный режим палаты, чистоту простыней, про чисто технические показатели... Он трещал без умолку, цепляясь за латынь и графики, и Хёнджин отчетливо уловил, как медик судорожно, намеренно обходит стороной одну, самую важную тему. Он буквально проскакивал мимо любых слов, которые могли коснуться общего состояния организма омеги.       Хван сморгнул застилавшие глаза слезы. Горькие капли так и не потекли по щекам, застыв на щетине.       — Ёсан, — перебил он омегу. Голос Хёнджина упал до опасного, леденящего душу шепота. — Прекрати.       Ёсан осекся на полуслове, судорожно глотнув воздух, и замер у стены.       Хёнджин спросил напрямую, фиксируя каждый вдох Феликса:       — Что с ребенком?       В боксе повисла звенящая, мертвая тишина. Было слышно только, как хрипит Феликс и как монотонно капает плазма в пластиковом резервуаре. Ёсан долго, мучительно долго смотрел на Хёнджина. Его губы дрожали, он до смерти боялся произнести эти слова вслух, зная, что они окончательно добьют стоящего перед ним альфу. Он переводил взгляд с Хёнджина на обшарпанную стену бокса, словно искал там спасения.       — Майор... состояние лейтенанта Ли слишком... — попытался сманеврировать Ёсан.       — Я сказал: не делай из меня идиота, — Хёнджин надавил, его голос завибрировал от страшного, сдерживаемого из последних сил напряжения. — Ты знал. По глазам вижу, что знал. Говори мне правду. Что с моим ребенком?       Ёсан закрыл глаза, судорожно выдыхая, и прижался спиной к холодной стене. Когда он открыл их, в них стояли слезы жалости.       — Ребенок погиб, — тихо, разбито признался омега. — Почти сразу после полета. Огромные перегрузки G, которые ударили по организму, тяжелейшее отравление угарным газом в задымленной кабине, болевой шок... Или все это вместе. Когда мы достали его на полосе и спустили сюда подсоединив к аппаратам, его сердцебиения уже не удалось распознать. Малыш не справился. Было принято решение... провести экстренную чистку, пока не началось заражение крови. Мы должны были спасти хотя бы Феликса. Все врачи узнали о вашей тайне, но всё равно сделали все ради того, чтобы спасти хотя бы лейтенанта. Мне жаль, Майор. Мне очень жаль. — Слова Ёсана не просто прозвучали, они материализовались в воздухе, превращаясь в удушливую, острую удавку. До этого момента Хёнджин смотрел только на Феликса, цепляясь взглядом за хриплые, едва различимые вдохи. Но теперь его словно выдернули из реальности.       Майор громко, судорожно сглотнул вязкий ком, застрявший в горле. Его голова медленно, механически повернулась в сторону Ёсана, который так и остался стоять у обшарпанной, покрытой въевшейся серой известью стены бокса. Взгляд Хвана стал безумным, диким, зрачки расширились, стирая радужку.       — Повтори... — сипло, пугающе тихо выдохнул Хёнджин, делая шаг назад от койки. — Что ты сейчас сказал? Повтори.       Ёсан, сжав кулаки, попытался выдавить из себя слова еще раз, хотя его собственный голос дрожал от подступающих слез:       — Хван... Пульса ребенка... его больше не было. Случился выкидыш, понимаешь? Организм не выдержал... — Он не успел договорить. Хёнджин не просто шагнул, он буквально подлетел к омеге. В одно неуловимое, яростное мгновение альфа преодолел разделявшее их расстояние, с силой прижал Ёсана спиной к стене и высоко занес массивный, тяжелый кулак. Пальцы Хвана были сжаты с такой силой, что костяшки побелели. В этом жесте не было офицера Хвана — это был обезумевший от горя отец, готовый крушить всё вокруг себя, лишь бы заглушить разрывающий душу внутренний крик. Ёсан испуганно, судорожно зажмурился, втянул голову в плечи, но не отвернулся и не попытался закрыться руками. Он покорно принимал этот удар, понимая, что Хёнджину просто нужно куда-то выплеснуть эту невыносимую, адскую боль.       Кулак Хвана замер в каком-то жалком сантиметре от бледной щеки медика. Воздух между ними, казалось, накалился до предела. Хёнджин тяжело, хрипло дышал, его грудная клетка ходила ходуном, а изо рта вырывался свистящий, загнанный звук. Рука дрожала от страшного перенапряжения, но в последний момент остатки разума заставили его остановиться.       Ёсан медленно открыл глаза и, едва дыша под весом прижимающего его Майора, заговорил тихо, умоляюще, глотая слезы:       — Он был слишком мал, Майор... Слишком слаб для такого ада. Ему нечем было дышать в том дыму. Мне очень, очень жаль... Но сейчас мы делаем всё, слышишь? Абсолютно всё, чтобы выжил сам Феликс. Пожалуйста, Хёнджин.       Хёнджин медленно, словно чужую, разжал хватку и опустил руку. Ладонь безвольно упала вдоль тела. Он отступил на полшага, глядя на Ёсана пустыми, выгоревшими глазами. Ярость ушла так же стремительно, как и накатила, оставив после себя лишь мертвую, ледяную пустыню.       — Какой кризисный период? — спросил Хван мертвым, плоским тоном. — Сколько ему нужно протянуть, чтобы... чтобы пережить это? Сколько?       — Двое суток, — Ёсан поправил халат дрожащими пальцами, не отводя от него сочувствующего взгляда. — Первые сорок восемь часов — самые страшные. Но... я должен быть честен, Майор. Шансов у него слишком мало. Тело истощено, процент выживаемости ничтожный. Сердце уже останавливалось на полосе, его собственная нервная система на пределе. Тело может просто не вынести такую нагрузку.       Хёнджин ничего не ответил. Он лишь сильнее сжал руки в кулаки — так яростно, что коротко остриженные ногти до крови вонзились во внутреннюю сторону ладоней, оставляя на багровые полумесяцы. Физическая боль помогала оставаться в сознании, не давая оглушительному звенящему шуму в ушах поглотить его полностью. Он повернулся и медленно подошел обратно к Феликсу. Опустился рядом с металлическим каркасом кровати, почти вплотную приближаясь к постели, и замер, прислушиваясь.       Феликс дышал. Всё еще дышал. Этот хриплый, натужный, свистящий звук едва пробивался сквозь облупившиеся губы омеги. У Хёнджина снова защипало в глазах, тяжелые слезы затуманили зрение, а в самой глубине груди невыносимо, до судорог болела душа. Болела за ребенка. За их с Феликсом невыжившее дитя, за их крошечную, так и не успевшую родиться искру будущего, которую эта проклятая война забрала, даже не позволив ей увидеть свет.       Альфа, теряя контроль, медленно склонился над лицом Феликса. От омеги окутанного растяжками, пахло чистым спиртом, жесткими антибиотиками и тем самым приторно-сладким вазелином, но Хёнджину было плевать.       — Майор, стой, нельзя! — Ёсан сделал шаг вперед, его голос сорвался на панический шепот. Он уже хотел было жестко возразить, напомнив, что к ожогам открытого типа категорически запрещено прикасаться, ведь любая бактерия с одежды или дыхания могла мгновенно вызвать смертельное заражение. — Отойди от него, Хёнджин!       Но альфа лишь кинул на медика быстрый, мимолетный взгляд — тяжелый, полный такой леденящей, непреклонной стали, что Ёсан мгновенно осекся и послушно замер на месте, не смея сделать больше ни шага.       Хёнджин приблизился к самому лицу Феликса. Дрожащие, пухлые и почти такие же облупившиеся от лихорадочного жара губы Майора коснулись уголка сухих, потрескавшихся губ омеги. Это был невероятно мягкий, невесомый, отчаянный поцелуй — клятва, прощание и мольба одновременно. Ему хотелось кричать и рыдать в голос, проклиная небо, но он сжал челюсти так, что зубы скрипнули, превращая губы в тонкую, бледную полоску.       Две тяжелые, горячие слезинки всё-таки сорвались с ресниц Хёнджина и упали прямо на бледную переносицу Феликса, затерявшись среди его фарфоровых веснушек.       «Живи, — мысленно, изо всех оставшихся сил взмолился альфа, вкладывая в этот беззвучный посыл всю свою уходящую душу. — Вытерпи это, маленький мой. Выживи и вытерпи, умоляю тебя.»       Не позволяя себе больше ни секунды слабости, Хёнджин резко отстранился. Он развернулся и быстрыми, размашистыми шагами пошел к выходу, оставляя за спиной замершего у стены Ёсана и белую стерильную палату, которая в эту минуту казалась ему самой страшной могилой на земле.       Хёнджин шёл по бесконечному, хрипящему коридору бункера, словно слепой. Он двигался напролом, едва не задевая берцами носилки, бережно обойдя лишь в очередной раз проносившихся санитаров. Мимо него тянулись ряды покалеченных, изувеченных тел; солдаты с ампутированными конечностями бредили, звали матерей, стонали от невыносимой послеоперационной судороги, их торсы и головы были наглухо замотаны грязными бинтами. Хёнджину было плевать. Окружающий ад больше не трогал его очерствевшее, выжженное сознание. Защитные барьеры разума рухнули окончательно.       Если Феликс не выживет, Хёнджину и самому жить больше не хочется. Какой в этом смысл? Эта проклятая война методично, с изощренной жестокостью отбирала у него всё, ради чего стоило делать каждый следующий вдох. Сначала она забрала Сынмина — первого по-настоящему близкого человека, чья гибель оставила глубокий, незаживающий рубец. Сегодня она хладнокровно задушила их с Феликсом нерожденное дитя, их маленькую, так и не увидевшую свет искру будущего. И теперь, если небо заберет еще и Феликса... Жить в этом сером, затянутом гарью мире, где больше никогда не будет его фарфорового лица с россыпью веснушек, Хёнджин просто не сможет. Да и не захочет.       Он буквально вырвался из тяжелых, удушливых объятий подземного морга на поверхность, толкнув массивную гермодверь. Наружный воздух хлынул в легкие — холодный, резкий, пропитанный предгрозовой свежестью, чистым озоном и едва уловимым привкусом близкого дождя, который пытался смыть с базы запах гари. Хёнджин остановился у бетонного козырька, делая судорожный, рваный вдох, словно человек, едва спасшийся с тонущего корабля.       Рядом, привалившись спиной к иссеченной осколками стене, курил Минхо. Его маска на глазц была поднята, полностью обнажая сторону лица с пустой, зияющей дырой выбитой глазницы. Его пальцы, державшие сигарету с ментолом, едва заметно, крупно дрожали. На щеке Минхо чернел свежий мазок копоти. Он смотрел высоко вверх, на тяжелые, свинцовые тучи, которые словно каменная плита нависли над Артерией. Это небо вчера забрало слишком много жизней. Слишком многих оно похоронило в обломках.       Почувствовав движение, Минхо медленно повернул голову. Он не стал ничего говорить — просто немо спросил тяжелым, усталым взглядом: «Ну что там?»       Но стоило капитану вглядеться в лицо Хвана, как слова застряли у него в горле. Хёнджин выглядел страшно. Его серое, осунувшееся лицо с впалыми скулами и жесткой щетиной казалось маской покойника на относительном свету поверхности. А в глазах, расширенных от шока, стояли слезы. Густые, горячие капли наконец прорвали плотину воли и беззвучно потекли вниз, оставляя светлые дорожки на грязной коже.       Минхо тяжело поджал губы, слизывая с них горький, химический вкус ментола. Невидимая бетонная плита, что давила на его собственную грудь со дня гибели Джисона, вдруг стала настолько неподъемной, что в легких не осталось воздуха. Ему самому стало трудно дышать. Капитан сделал новую затяжку — судорожную, глубокую, намного сильнее предыдущих, словно сознательно пытался задохнуться этим едким, отравленным дымом, лишь бы перебить внутреннюю судорогу.       — Тебе нужно поспать, Хван, — тихо, сипло произнес Минхо, утыкаясь взглядом в мыски своих ботинок. — Хотя бы час. Спустись в резервный блок, я подстрахую. Тебя шатает.       — Не смогу, — коротко бросил Хёнджин. Голос его был сухим, как треснувший лед. Он достал из кармана куртки помятую сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонек дрожал так же, как и его руки.       — Понимаю, — Минхо едва заметно кивнул, стряхивая пепел. — Я тоже не могу.       Хёнджин затянулся. Горячий дым обжег горло, но не принес облегчения. Слезы продолжали молча бежать по его лицу, срываясь с подбородка на воротник формы. Он сделал шаг в сторону и медленно опустился на корточки рядом с другом, упираясь локтями в колени. Сигарета тлела между пальцами.       — Если он не выживет, Ли... — Хёнджин заговорил тихо, но в его тоне прорезалась такая глухая, страшная и бесповоротная решимость, от которой воздух вокруг них, казалось, заледенел. — Если Феликс уйдет... я улечу. В последний бой. Один. На своей птичке. Выжму из нее всё, до последнего винта.       Пальцы Минхо судорожно дернулись. Выкуренная почти наполовину сигарета едва не выпала из его рук на мокрый бетон. Капитан не повернулся, не посмотрел на Хёнджина, продолжая сверлить взглядом стену напротив, но внутри него всё похолодело. Он знал Хвана слишком много лет, чтобы понять: Майор не шутит. Это не была минутная истерика сломленного пилота. Это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. И Минхо, как никто другой на этой проклятой базе, понимал его причины. Сам Минхо, оставаясь здесь, каждый день жрал себя заживо, захлебываясь воспоминаниями и жалостью. Капитан подумал о том, что если бы он сам... если бы он тогда, в день гибели омеги, был хоть на каплю сильнее, хоть чуточку безумнее, он бы сделал точно так же. Не остался бы гнить в этих подвалах с одной глазницей и мертвой душой.       — Не отговаривай меня, — Хёнджин затянулся в последний раз и бросил окурок под ноги, безжалостно раздавив его носком берца. — Не надо слов про долг, Артерию и приказы. Просто... помоги мне уйти за ним. Если Феликс решит уйти, помоги мне подготовить машину к вылету. Координируй меня с вышки. Чтобы всё было чисто.       У Минхо в голове поднялся оглушительный, парализующий шум. Кровь стучала в висках с такой силой, что он почти физически перестал слышать звуки лагеря, голоса людей на поверхности и шорох ветра. Слова Хёнджина доносились до него словно сквозь толщу воды, но смысл каждого ударял наотмашь. Капитан медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на Хвана своим единственным глазом. В нем не было осуждения. Не было паники. Только бездонное, черное понимание человека, который сам давно стоял на краю той же самой пропасти. Минхо понимал Хёнджина на все сто процентов. Он знал, что удерживать его здесь силой — это значит обречь на пытку, которая хуже любой, даже самой страшной смерти в воздухе. Как офицер, он должен был арестовать Хвана за такие слова и даже мысли. Но как лучший друг, как единственный выживший брат по оружию, у которого внутри осталась только пепла горсть, он не мог сказать «нет».       Минхо с шумом выдохнул дым через нос и безмолвно, едва заметно кивнул. Он дал эту клятву. Он поможет ему уйти.       Хёнджин медленно поднялся на ноги, чувствуя, как каждая мышца налилась свинцовой, неподъемной тяжестью. Короткое, судорожное движение руки и окурок, оставив в воздухе слабую искру, улетел в сторону обгоревших обломков. Не говоря больше ни слова Минхо, Майор развернулся и зашагал в сторону уцеливших блоков.       На базе «Душа» сейчас было пугающе, звеняще немноголюдно. Те, кто уцелел в ночной бойне, либо до изнеможения разбирали завалы на поверхности, либо замертво спали в дальних технических отсеках, укрывшись шинелями. Хёнджин двигался по полутемным коридорам, словно призрак, пока ноги сами не привели его к жилому блоку. Он остановился у приоткрытой двери комнаты, которую делили Феликс и Джисон. Альфа не решился переступить порог. Он просто замер в проеме, заглядывая внутрь. Комната была абсолютно, мертвенно пуста. Постели аккуратно, по-армейски ровно заправлены. Тумбочки чисты. Феликс всегда оставлял всё после себя так, словно его здесь никогда и не было — идеальный порядок, ни одной лишней детали. О том, что у этой комнаты есть живой хозяин, можно было догадаться лишь по шкафу, который с половины Феликса был плотно забит вещами.       Хёнджин судорожно втянул носом воздух, и ему мгновенно стало физически плохо. Желудок скрутило спазмом. В этой комнате еще витал едва уловимый, призрачный шлейф прежней жизни, но сознание Хвана тут же безжалостно подменяло его реальностью. Сейчас от Феликса не пахло спелыми мандаринами и теплым молоком — его привычным, уютным ароматом омеги. Сейчас от него пахло едкой танниновой кислотой, которой покрыли уничтоженное тело, пахло свежей кровью, сукровицей, стерильными антибиотиками и давящей, торжествующей смертью, которая кружила вокруг койки в ожидании своего часа. Там не было жизни.       Задыхаясь от этой мысли, альфа резко отвернулся и пошёл дальше, вглубь блока, пока не упёрся в дверь собственного кабинета. Войдя, он прикрыл дверь и устало, тяжело рухнул на жесткий стул перед рабочим столом. Сил не оставалось даже на то, чтобы снять испачканную куртку.       Хёнджин запустил подрагивающую руку во внутренний карман и выудил оттуда маленький, затрепанный блокнот. Последние страницы в нем были полностью исписаны неровным почерком — всё о Феликсе. Мысли, обрывки фраз, даты вылетов. И рисунки. Наброски, сделанные чуть затупленным простым карандашом: тонкие, изящные черты лица, россыпь веснушек на щеках, хрупкие запястья и эта невероятная, узкая талия, которую так грубо и нелепо подчеркивал тяжелый армейский ремень.       У Хёнджина больше не было слез. Они высохли, оставив на щеках стягивающие кожу дорожки. Он просто медленно, с непередаваемой нежностью водил подушечками пальцев по серым грифельным линиям, словно пытался через бумагу погладить самого Феликса, ощутить тепло его кожи. Колоссальная усталость, пережитый шок, потеря ребенка и бесконечный стресс последних часов сработали как глухой наркоз. Разом навалившаяся темнота срубила его мгновенно. Хёнджин сам не заметил, как его голова опустилась на сложенные на столешнице руки прямо поверх блокнота. Он провалился в тяжелый, кошмарный сон без сновидений.       Его разбудил резкий, оглушительный звук. Громко хлопнула открывающаяся дверь, ударившись о стену.       Хёнджин тут же подорвался со стула, тяжело дыша, сердце бешено заколотилось где-то в самом горле. В полумраке кабинета на пороге стоял Ёсан. Омега был смертельно бледным, его халат казался еще более измятым, а по щекам непрерывным потоком текли слезы.       — Что?! Что с Феликсом?! — закричал Хёнджин, делая шаг в сторону из-жа стола, готовый бежать обратно в бункер. Голос сорвался на безумный хрип. Но Ёсан не сделал навстречу ни шага. Он лишь медленно, судорожно опустил голову так низко, что челка закрыла глаза, и беспомощно, разбито покачал ей из стороны в сторону.       — Сердце... — тихо, ломаясь на каждом слоге, заговорил медик. — Сердце остановилось еще раз. Мы ввели адреналин, запустили дефибриллятор... Мы делали всё. Но больше завести обратно его не смогли. Феликс... он просто устал бороться.       Эти слова упали на Хёнджина гранитной глыбой. Самые страшные, самые убийственные слова во всей его жизни, которых он так смертельно боялся услышать всю прошедшую ночь, прозвучали из уст одного человека в тишине его кабинета. Хёнджин не закричал. Из его груди не вырвалось ни звука. Он просто почти осел обратно на свой стул, чувствуя, как мир вокруг него окончательно, бесповоротно разлетелся на тысячи мелких, острых осколков, похоронив его под собой заживо.       Хёнджин не помнил, как вылетел из кабинета. Пространство вокруг него сузилось до размеров темного, удушливого тоннеля, в конце которого горел мертвенный, серый свет медицинского бокса. Он рванул по коридору бункера, не разбирая дороги, тяжело и страшно дыша. Возле лестниц на него чуть не натолкнуться Бан Чан, всё еще прижимавший к груди раненую руку, но Хёнджин, даже не заметив командира «Титанов», на всем ходу с силой толкнул его в сторону, сбивая с ног. Ему было плевать. Сердце колотилось где-то в самой глотке, глухими, редкими ударами вышибая последние остатки воздуха из легких. Альфу бил крупный, ледяной холодный пот, но из глаз больше ничего не текло. Внутри осталась лишь выжженная, бесплодная пустыня, где умерли все чувства, кроме одного: дикого, животного отрицания.       Он ворвался в открытый бокс на пределе человеческих сил. В палате уже пахло концом. Двое санитаров в окровавленных фартуках замерли у изголовья койки, расправляя плотную, стерильную простынь, собираясь выносить тело.       — Вышли, — хрипло, пугающе тихо вытолкнул из себя Хёнджин. Это не был приказ офицера, это был глухой рык раненого зверя. — Пошли вон отсюда. Оба.       Медики, прекрасно знавшие, чей боец сейчас лежал перед ними на простынях и кто ворвался в бокс, переглянулись. В их глазах мелькнуло глубокое, молчаливое сочувствие. Никто не посмел спорить с командиром «Архангелов». Они послушно опустили руки, позволив альфе остаться один на один с его ушедшим омегой, и молча вышли из бокса, лишь слегка, уважительно прикрыв за собой тяжелую дверь.       Хёнджин сделал один шаг и понял, что ноги его больше не держат. Колени просто подкосились, подламываясь под весом собственного тела, и Майор буквально дополз оставшееся до железной койки расстояние на коленях, обдирая форму о холодный бетонный пол.       Феликс был абсолютно, пугающе спокоен. Его лицо не искажала судорога боли, губы не дрожали в лихорадочном бреду. Он казался выточенной из мрамора статуей, и только темно-коричневое, местами обугленное тело, скованное жесткой, потрескавшейся коркой кислоты, безмолвно кричало о том, какой ад этот мальчик пережил в свои последние часы. Альфа подполз вплотную к каркасу кровати и остался там на коленях, цепляясь руками за холодные металлические прутья. Ему отчаянно, до крика хотелось схватить Феликса в охапку, прижать к своей груди, спрятать от всего мира, но пальцы Хвана судорожно замерли в воздухе. Он до ужаса, до дрожи боялся, что любому его прикосновению Феликсу будет больно — измученный разум альфы в этот секундный миг напрочь забыл о том, что омега больше не дышит, его здесь нет, и боль больше не имеет над ним никакой власти.       Рыжие веснушки, ставшие теперь какими-то темными, почти коричневыми, резко и отчетливо выделялись на мертвенно-бледной, чистой коже лица. Хёнджин смотрел в это умиротворенное, застывшее лицо своего омеги, своего истинного, и не чувствовал, как новые, тяжелые капли слез снова беззвучно катятся по его исхудавшему лицу, срываясь с грубой щетины вниз. Отстрадался. Отмучился и ушел, оставив его одного на этой проклятой, утопающей в крови базе.       Хёнджин медленно наклонился и снова прижался своими губами к облупившимся губам Феликса. Но на этот раз хрупкое тело омеги не била крупная дрожь от лихорадочного жара. Он был спокоен как камень. И такой же леденяще холодный. Этот холод обожег Хёнджина сильнее любого пламени в кабине истребителя.       — Прости... — судорожно зашептал альфа в самые губы истинного, ломая горло от сдерживаемого рыдания. — Прости, Ликс... Прости, что не уберег. Прости, что не спас тебя. Прости меня за нашего ребенка... за то, что не смог защитить вас обоих. Прости за всё, маленький мой... И подожди меня. Слышишь? Просто подожди. Скоро... скоро я буду рядом. Я обещаю тебе.       Его взгляд упал на обшарпанную прикроватную тумбу. Там, среди пустых ампул и шприцев, лежали два запекшихся, покрытых гарью военных жетона. Один из них — совсем черный, деформированный и погнутый — принадлежал когда-то отцу Феликса. Второй, чуть менее обгоревший, со знакомой гравировкой — самого Ликса. Хёнджин протянул дрожащую руку, сгреб холодный металл в кулак, чувствуя, как цепочки больно впиваются в его израненную ладонь, и торопливо спрятал их в нагрудный карман куртки, прямо у сердца. туда же, где лежал блокнот с рисунками.       Тяжелая дверь бокса снова глухо открылась. В проеме показались те два санитара, бледный, опухший от слез Ёсан и замерший за его плечом Минхо. Капитан Ли выглядел ошеломленным, его единственный живой глаз неотрывно смотрел на Хвана с тяжелым, давящим предчувствием.       Хёнджин медленно поднялся с колен. Его сильно повело в сторону, голова кружилась, но он нашел в себе силы выпрямиться. Не глядя больше ни на кого, Майор ровным, механическим шагом прошел мимо замерших медиков, уступая им место у койки Феликса, и вышел в темный коридор бункера.       Там его тут же крепко, надежно подхватил под левый локоть Минхо, не давая упасть на бетон. Капитан Артерии судорожно поджал губы, его единственный глаз мгновенно стал влажным, подернулся мутной пеленой, но Ли вырос на этой войне, он не позволил себе расплакаться как ребенок перед своим ломающимся командиром. Минхо лишь кинул короткий, страшный взгляд внутрь открытого бокса, где санитары уже медленно, с головой заворачивали тонкое тело Феликса в белоснежную простынь, превращая его в очередной безликий саван этой ночи. Минхо сжал локоть друга сильнее, готовый удержать его, увести в жилой блок, сделать что угодно. Но Хёнджин даже не повернул к нему головы. Его лицо было каменным, а взгляд абсолютно пустым и направленным в никуда.       Альфа лишь едва заметно шевельнул губами, выдав плоский, лишенный каких-либо эмоций приказ:       — В ангар.

***

      В ангаре было тихо, темно и склеивающе холодно. Огромное пространство, некогда гудевшее от криков техников и рева гидравлики, теперь казалось заброшенным склепом. Лишь редкие аварийные лампы под высоким потолком отбрасывали длинные, изломанные тени на фюзеляж истребителя Хёнджина. Ночная тишина давила на барабанные перепонки, прерываемая только глухими ударами тяжелого металла о металл.       Минхо работал молча, слаженно и методично, словно заведенный автомат. Капитан лично помогал Хёнджину снаряжать машину, вручную подкатывая тележки со снарядами и подвешивая тяжелые ракетные пилоны под крылья. Они забивали истребитель оружием под завязку, далеко превышая любые допустимые технические регламенты и нормы безопасности. Машина Майора на глазах превращалась в колоссальную, смертоносную бомбу на крыльях — Хёнджин не собирался возвращаться, и емкости для обратного топлива были безжалостно принесены в жертву дополнительному боекомплекту.       Защелкнув последний замок на ракетной подвеске, Минхо отошел на шаг и тяжело выдохнул, вытирая тыльной стороной ладони мазут со щеки. Его единственный глаз в полумраке казался стеклянным.       Хёнджин стоял у крыла, держа в руках свой тяжелый летный шлемофон. В его движениях больше не было утренней надломленности, только пугающая, ледяная собранность. Он уверенным движением натянул шлем, застегнул ремешок под подбородком и повернулся к другу.       — Доведи меня по связи до ближайшей базы весперийцев, Ли, — плоско, без единой эмоции попросил Хёнджин. — Выжми из нашей вышки максимум, пока радары видят мою птичку. Дальше я сам.       Минхо молча кивнул. Хрип застрял у него в груди, но он заставил себя держаться.       Прежде чем шагнуть к штурмовому трапу, Хёнджин полез в нагрудный карман куртки и достал оттуда два обгоревших жетона. Тот, что был совсем черным, деформированным и погнутым, он аккуратно переложил в левую руку и, протянув вперед, вложил прямо в подрагивающую ладонь Минхо, крепко сжав его пальцы поверх холодного металла.       — Возьми, — негромко произнес Майор. — Это в твой музей. Пусть хранится у тебя как память о старшем лейтенанте Ли. Он был одним из лучших пилотов базы «Душа». Из тех, кого это небо вообще когда-либо видело.       Минхо судорожно, с глухим звуком сглотнул вязкую слюну. В памяти капитана с глухой, режущей отчетливостью вспыхнула их самая первая ночь с Феликсом на этой базе. Тот неловкий, тихий разговор в полутемной казарме, когда напуганный, но упрямый мальчишка-омега пообещал, что если с ним что-то случится, жетон его отца обязательно займет место в коллекции Минхо. Минхо тогда шутил, а теперь этот обгоревший кусок стали жег ему кожу сквозь перчатку.       Второй жетон — Феликса, чуть менее тронутый гарью, Хёнджин не стал прятать. Он медленно, виток за витком, плотно намотал прочную стальную цепочку поверх кожаной летной перчатки на своей правой руке. Туго затянул, фиксируя металл прямо на запястье, чтобы имя истинного шло с ним в этот последний вираж.       Они шагнули друг к другу одновременно. Без лишних слов, без пафоса военных рапортов. Это были тяжелые, короткие и до боли крепкие прощальные объятия двух последних выживших названых братьев, у которых война вырвала из груди всё живое. Хёнджин с силой хлопнул Минхо по спине, а капитан на секунду уткнулся лбом в жесткое плечо Майора.       Голос Минхо, когда он отстранился, был похож на шелест наждачной бумаги по бетону. Ком в горле мешал дышать, но он выдавил из себя этот хриплый, отчаянный шепот:       — Обними за меня там Вспышку... — Минхо на мгновение зажмурил единственный глаз, сдерживая рвущийся наружу крик. — И лейтенанта Ли обними. Передай, что мы... что я задержусь тут, но приду обязательно.       На бледных губах Хёнджина вдруг появилась слабая, едва заметная, но удивительно светлая улыбка. Слез в его глазах действительно больше не было — их место заняла абсолютная, звенящая решимость человека, который точно знает, что его личный ад заканчивается прямо сейчас.       — Конечно, — тихо ответил Хван. — Обязательно передам. — Он развернулся, ставя ногу на первую ступеньку трапа, чтобы подняться в кабину, но в самый последний момент замер. Ухватившись рукой за бортик кокпита, Хёнджин обернулся через плечо и посмотрел на Минхо сверху вниз. — Мои авиаторы... — вспомнил вдруг Майор, и его улыбка стала чуть шире, тронув уголки губ. — Они остались на столе в кабинете. Забери их. Теперь они твои, Капитан Ли.       Минхо лишь судорожно, коротко кивнул в ответ, не доверяя собственному голосу. Чертовы авиаторы. Горькая ирония этой фразы полоснула его по сердцу. Да лучше бы эти проклятые очки никогда, ни при каких обстоятельствах не доставались ни ему, ни его импровизированному музею памяти. Не так. Никак. И никогда.       Хёнджин легко скользнул в кресло пилота, привычным, доведенным до автоматизма движением перекинул через плечи привязные ремни и потянул на себя массивную ручку. Тяжелый стеклянный фонарь истерзанного боем истребителя с глухим, герметичным гидравлическим шипением опустился на место, окончательно отрезая Майора от земного мира. Сквозь толстый слой триплекса Хёнджин указал пальцем вверх, давая понять: «Иди на вышку связи».       Минхо еще раз коротко кивнул, развернулся и, не оборачиваясь, быстрыми, тяжелыми шагами пошел прочь из темного ангара, зажимая в кулаке обугленный жетон.       Капитан Ли не помнил, как преодолел расстояние от ангара до командного пункта. Его ноги двигались сами, механически переставляясь по металлическим ступеням внешней лестницы, пока голова оставалась абсолютно пустой, оглушенной шумом крови в висках. Он толкает тяжелую дверь вышки связи, готовый придумывать на ходу любое оправдание своему появлению здесь, но удача, если этот кошмар вообще можно было назвать удачей, оказывается на его стороне.       В круглой, остекленной со всех сторон аппаратной горит лишь тусклая дежурная подсветка. За главным пультом сидит один-единственный человек — старший лейтенант Пак Сонхва. Заметив вошедшего капитана, он устало трет воспаленные от бессонной ночи глаза и поднимается с кресла, отдав честь.       — Капитан Ли, — Сонхва хрипло вздыхает, поправляя воротник формы. — Хорошо, что вы заглянули. Сил моих больше нет, приборы чистые, горизонт пустой. Посидите тут минут десять, присмотрите за экранами? Я вниз спущусь, перекурю нормально, а то голова раскалывается.       Минхо молча, едва заметно кивает, пряча левую сторону лица в тени аварийной лампы.       — Да, иди, — его голос звучит ровно, почти обыденно, хотя внутри всё стягивается в тугой узел. — Я подстрахую.       — Спасибо, капитан, я быстро, — Сонхва благодарно кивает и торопливо выходит, закрывая за собой дверь. Шаги лейтенанта быстро затихают на лестничных пролетах, уходящих вниз по вышке.       Оставшись в полном одиночестве, Минхо тяжело опускается в глубокое операторское кресло. Это ему только на руку. Никто не встанет между Хёнджином и его последним решением. Капитан протягивает руку, берет тяжелые радиочастотные наушники и натягивает их на голову, плотно прижимая амбушюры к ушам. Перед ним, за панорамным стеклом вышки, расстилается темная, изрезанная воронками взлетная полоса базы «Душа». Вспыхивают габаритные огни. Из глухого зева ангара медленно, плавно выкатывается тяжелый силуэт истребителя Хёнджина. Машина кажется хищной, перегруженной ракетами, готовой разорвать саму ткань этого серого утра. Минхо щелкает тумблером защищенного канала связи, подтягивает к губам гибкий микрофон и выдыхает в пустоту эфира:       — Архангел, я Глаз. Как слышишь меня? Прием.       В динамиках раздается короткий, тяжелый щелчок, а вслед за ним — ровное, глубокое дыхание Хёнджина. — Слышу тебя отлично, Глаз. Начинаю разгон, — отзывается Майор.       Рев двигателей даже сквозь толстые стекла вышки бьет по барабанным перепонкам. Истребитель Хвана срывается с места, стремительно набирая скорость по разбитой бетонке трассы. Машина тяжело, словно нехотя из-за колоссального веса боекомплекта, отрывается от земли, задирает нос и с грохотом уходит вверх, пробивая нижнюю кромку свинцовых туч. Она стремительно набирает высоту, исчезая из виду, оставляя на экранах радаров лишь четкую, яркую точку.       — Веди меня, Ли... — внезапно прорывается сквозь легкий статический треск хриплый голос Хёнджина. В нем больше нет приказного тона, только голая, человеческая просьба. — Подсказывай дорогу по приборам. У меня... пальцы дрожат. Штурвал едва держу. Координаты первой точки.       Минхо сжимает зубы так, что челюстные мышцы сводит судорогой. Он неотрывно смотрит на зеленый луч радара, который каждые несколько секунд обновляет позицию одинокого истребителя. Пальцы капитана быстро бегают по клавиатуре, выстраивая прямой, самый короткий маршрут вглубь территории весперийцев.       — Понял тебя, Архангел. Корректирую курс, — Минхо заставляет свой голос звучать монотонно, как у робота, чтобы эта искусственная стабильность держала Хвана в воздухе. — Бери правее на два градуса. Держи высоту четыре тысячи. Небо чистое, они тебя еще не видят. Я веду тебя, Хван. Слышишь? Я с тобой.       Минуты тянутся бесконечно долго, превращаясь в тягучую, липкую смолу. Минхо ведет его своим голосом сквозь облака, координируя каждый маневр, каждый шаг к той черте, из-за которой не возвращаются. Наконец, точка на радаре приближается к жирному красному сектору вражеского укрепрайона.       — Хёнджин, — Минхо выдыхает это имя тихо, через плотно сжатые зубы, чувствуя, как внутри всё окончательно обрывается. — Меньше километра до передового рубежа базы весперийцев. Ты в зоне их ПВО. Через минуту начнется захват цели.       Связь мгновенно начинает шипеть и трещать от тяжелых помех — вражеские глушилки уже работают по площади, забивая эфир белым шумом. Но сквозь этот цифровой скрежет голос Хёнджина прорывается удивительно четко, спокойно и даже как-то облегченно.       — Ну что... До встречи, Глаз.       Минхо зажмуривает свой единственный глаз, изо всех сил упираясь ладонями в край пульта, чтобы не дать крупной дрожи выдать его. Он делает последний, судорожный вдох.       — До встречи, Архангел, — тихо отвечает он в микрофон.       В ту же секунду связь взрывается сплошным, мертвым шипением помех. Зеленый маркер на экране радара вспыхивает яркой точкой, сигнализируя о критическом сближении, и резко исчезает.

Всё. Конец.

      Минхо сидит в операторском кресле неподвижно, словно намертво врос в него всем своим существом. Окружающий мир замирает. Проходит минута, две, три... Капитан медленно, онемевшими пальцами снимает с головы тяжелые наушники и бережно кладет их на металлическую стойку пульта. Его движения точные и пустые. Он наклоняется к клавиатуре и быстрыми, заученными комбинациями клавиш полностью стирает логи последнего вылета Майора Хвана, уничтожая любые цифровые следы того, куда и зачем улетела эта бешеная, забитая оружием птица. Система послушно моргает чистым полем.       Дверь вышки с глухим стуком открывается. Наверх, тяжело дыша и пряча в карман пачку сигарет, поднимается Сонхва. Он подходит к панорамному стеклу, бросает ленивый взгляд на пустую взлетную полосу, с которой еще десять минут назад с ревом сорвался «Архангел», а затем переводит недоуменный взгляд на экраны приборов.       — Капитан Ли? — Сонхва хмурится, всматриваясь в пустые графы полетного журнала. — А что, Майор Хван в одиночный патруль пошел? Я на выходе слышал рев его движков, да и на полосе след свежий. Без приказа? Что происходит?       Минхо медленно поднимается с кресла, поправляя повязку на пустой глазнице. Он поворачивается к Сонхва, его лицо кажется высеченным из серого гранита, а взгляд единственного глаза устремлен куда-то далеко за горизонт, сквозь тучи.       Капитан делает тихий, едва слышный выдох, и произносит, уходя к выходу:       — Да, Сонхва... В одиночный патруль. Чтобы наконец встретиться со всеми, кто ему дорог.

***

Год спустя.

      Над Артерией стояла оглушительная, почти осязаемая тишина. Это была совершенно новая, непривычная для этих мест тишина — не та удушливая, замершая пауза между артиллерийскими залпами, к которой все привыкли за годы войны, а мирная, глубокая и звенящая от тепла. Огромное, ярко-синее небо простиралось над восстановленной базой, чистое, без единого следа от дымных шлейфов или разрывов зенитных снарядов. Лишь легкий, мягкий ветер лениво гулял по бескрайнему простору, шурша сухой травой у обочин обновленного бетона.       Минхо стоял на самом краю взлетной полосы, там, где серая полоса аэродрома обрывалась и переходила в бесконечный зеленый горизонт. На нем была всё та же привычная, немного небрежная форменная куртка с потертыми шевронами капитана. Он так и не смог заставить себя привыкнуть к парадным мундирам мирного времени. Оперевшись спиной на металлический барьер, он держал руки в карманах и просто смотрел вдаль.       На его лице, защищая единственный глаз от бьющего, слепящего солнца, сидели те самые очки-авиаторы. Очки Хёнджина. Навечно оставленные на деревянном столе в темном кабинете год назад.       Солнечные лучи ярко вспыхивали на безупречно чистых зеркальных стеклах. В их ровной, глянцевой поверхности, словно на широком экране, отражалось это бескрайнее, бездонное синее небо — то самое небо, которое с изощренной жестокостью забрало у Минхо всех. Джисона, Феликса и, наконец, Хёнджина, улетевшего в свой последний, очищающий штурм. Небо поглотило их, не оставив на земле даже могил, к которым можно было бы припасть в минуты слабости.       Минхо медленно, едва заметным, бережным движением протянул руку и аккуратно поправил пальцами дужку очков, чуть сдвигая их на переносице. Металл за этот год совсем не потускнел, бережно хранимый капитаном в кармане у самого сердца.       И именно в это мгновение, когда теплое солнце нагрело стекла, Минхо накрыло пронзительным, до дрожи в теле, осознанием. Теперь он смотрит на этот мир глазами Хёнджина. Сквозь эти зеркальные линзы, которые когда-то ловили отсветы пожаров и взлетов, он видел ту же самую Артерию, которую Майор защищал до своего последнего вздоха. Хёнджин смотрел на жизнь сквозь эту легкую затемненность, скрывая за ней свою вечную, непроходящую боль и отчаянную, безумную надежду.       Минхо сглотнул сухой ком, чувствуя, как ветер мягко шевелит его челку. Война закончилась. Базу отстроили, на полосу приземлялись новые, блестящие гражданские и транспортные борта, молодые курсанты смеялись в курилках у ангаров, даже не зная, чья кровь впиталась в эти бетонные плиты под их ногами. Жизнь продолжалась, стирая шрамы, обновляя краску на стенах бункеров. И только он, Ли Минхо, оставался здесь незыблемым, живым памятником. Единственным выжившим свидетелем их великой, чистой и сгоревшей в пепел любви. Единственным, кто знал, почему на самом деле Феликс так спокойно улыбался перед концом, и почему Хёнджин улетел один, забив машину ракетами под завязку. Он был хранителем их тайны, их прощальных слов и их страшной, но честной гибели.       Капитан слегка приподнял голову, подставляя лицо под ласковые, мирные лучи солнца. Он не собирался плакать — все слезы были выплаканы и выжжены еще там, на вышке связи под шипение помех. Он просто стоял на краю полосы, глядя ввысь.

Последний свидетель.

Последний защитник.

Последний хранитель «Души».