Глава пика в жёлтом

      Давным-давно, как гласили легенды, род безымянного принца вышел из Бездны. Даже сейчас они были близки к ней, могли до неё дозваться. Они знали истину — в бездонном, непознаваемом аду были заключены истинное начало и истинный конец света.       Из Бездны взошёл Король, и этот Король был вечен. Его потомки бились между собой, пока не оставался лишь один, и он поглощал его, и тогда этот один становился с ним одним целым. Бесконечная Бездна была именно этим — сосудом яда гу, в котором выживали только самые сильные и самые голодные. Дядя принца рассказывал ему истории — давным-давно, до того, как низверг принца на смерть в людские земли.       Принц должен был стать королём только в том случае, если выживет, и ничто не представляло для него угрозы большей, чем те, кто тоже хотел стать королём.       Насколько было известно принцу, это была воля древнего бога творения, властителя Бездны, чьи слепые бредни придали хаосу форму.       Люди называли бога творения Шан-ди и утверждали, что он создал из хаоса порядок. Демоны не давали имён безымянному, они разными словами говорили о фэйхуа — о бессмысленных словах.       Раздробленный бог, сотворивший мир из бесформенных глубин Бездны, был столь безразличен к судьбам своих творений, что лишь те, кто мог спуститься вниз, принять его наследие, могли надеяться менять мир. Синьмо мог даровать невообразимую силу любому, кто мог ею владеть, не сломавшись. Даже Небесные Демоны, как было известно, спустились со своих высот, чтобы предстать пред ликом фэйхуа — и то, что они нашли, изменило их. Безусловно, это сделало их сильнее, но…       Для принца всё это не имело значения — за исключением того, что он умирал, и что столкновение со смертью многих приближало к богу.       Он умирал, — думал он, падая на колени перед широкоглазым заклинателем, цепляющимся за него, словно семиротая минога тундры, одетым в золотисто-солнечное, но в то же время непохожее на одежды тех, охотившихся за ним. Он не чувствовал раны, но ощущал нарастающее чувство замедления. Что-то вроде жара в венах, что-то неправильное.       Когда он упал, заклинатель всё ещё цеплялся за него и бормотал что-то о том, что будет следовать за ним всю оставшуюся жизнь.       Но он был из Бездны, и даже умирающие могли видеть. Он ещё не умер, он просто видел иное.       Видел, что прячется в тени заклинателя.       Оно было безграничным — с глазами, похожими на прозрачные ледяные пластины, сверкающими чем-то, одновременно похожим и непохожим на слова. Оно имело щупальца, обхватывающие всё вокруг. Оно было слито с миром так, как это было невозможно.       Он смотрел, как это искажение реальности подтолкнуло ветку, заставив споткнуться одного из раненых заклинателей, пытавшихся убежать, как другим щупальцем обхватила его за лодыжку и подтянула, как тряпичную куклу, в положение, в котором ледяной клинок нанёс смертельный удар.       Он смотрел, как тысяча щупалец вцепилась в него самого, в его небольшую царапину на боку, удерживая рану и вытаскивая из неё дротик так, чтобы он был беспомощен, но всё ещё не мёртв.       Он смотрел, как миллионы бесформенных конечностей обвились вокруг охваченного паникой и беспомощно пытающегося выпутаться заклинателя на коленях перед ним, обвились вокруг каждой его конечности, вокруг его бьющегося сердца.       Но оно никуда не тянуло и не тащило маленького заклинателя в жёлтом. Вместо этого — принц смотрел на это во фрактальных пространствах между мгновениями — эти ледяные стёкла вспыхнули бессмысленным множеством огней, многие из них были ярко-красными. Лицо заклинателя искажалось и кривилось, страх в нём боролся с гневом. Потом в выражении его лица проступило что-то лукавое, взгляд стал отстранённым, словно сквозь свет и странную дымку он мог видеть нечто совершенно иное.       — Разве мне не должны начисляться очки? — бессмысленно проныл он. — Система, хорошая моя Система, разве я не выжил только что? Разве это не важно? Это же Мобэй-цзюнь, это действительно Мобэй-цзюнь! Если ты ведёшь себя так, будто он не важен, зачем он вообще здесь? А вдруг я его убил, а? — Он схватился за светящуюся грань так, как будто надеялся от неё избавиться. Словно он был непослушным ребёнком.       Однако существо никак не реагировало. Словно оно ждало его.       Заклинатель проворчал:       — Надо именно это и сделать. Он всё равно потом убьёт меня. Даже не как-то достойно убьёт, один тупой удар — и я мёртв. Там есть камень…       Его меч лежал прямо там, связанный ножнами, но он упорно игнорировал его, пытаясь подтащить поближе камень.       Безграничное существо наблюдало за ним, его переплетения мигали. Всё остальное оно контролировало чётко — все, кроме них двоих, пали, словно разыгравшие сцену марионетки. Остались только демон и заклинатель.       — Мой Король, ах, мой Король. Ты не должен винить меня! Это воля Небес.       На первый взгляд, эти слова казались невероятно неискренними.       Но нечто непостижимое между ними молча ожидало, нити марионеток были ослаблены — пока заклинатель поднимал камень, а после ронял его. Поднимал его снова, закрывая глаза… и снова ронял. Камень ни разу не коснулся принца.       Только после того, как камень был выброшен, а заклинатель, плача и проклиная, погрузил его на телегу, это существо снова ожило и затянуло рану на боку принца.       Небеса решили, что он будет жить.       ***       Самый невероятный сосуд бога затащил принца в человеческую гостиницу, использовал украденные деньги, чтобы его накормить и вымыть, и бормотал клятвы верно служить, словно боялся, что без этого он умрёт.       Принц ещё не был Королём и не имел имени, но его самопровозглашённый вассал всё равно называл его Мобэй-цзюнь, словно он не мог представить его кем-то другим. При этом он бледнел, косился в сторону, волнение делало его голос резким и высоким, но он всё равно часто произносил это имя. Он снова и снова запинался в собственном имени. Его имя не было Шан Цинхуа — как и имя принца не было Мобэй-цзюнь.       Но то, что скрывалось в его тени, заставляло мир вращаться, и они оба знали это. Имена будут верными — значит, они и сейчас были верными. Это было — и должно было быть — неизбежно.       Мобэй-цзюнь не знал, что произойдёт, если в этой сцене он не сыграет свою роль. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь он это узнает. Поэтому он спал или притворялся спящим, пока тупая, жгучая боль от извлечения дротика линхуа не сделала притворство невозможным. После этого он смотрел, время от времени рычал и делал всё, что хотел, потому что мысль о том, что им управляют, как марионеткой, сводила его с ума.       Если бы он действительно стал Королём, он был бы способен знать это точно, он мог бы быть среди Владык Бездны как равный им.       Но пока что оставалось только наблюдать.       Было так легко забыть, почему ему нужно было так внимательно наблюдать — знание ускользало от него на каждом шагу. Это было нечто неуловимое: когда он концентрировался на этом, он понимал, что существо, называвшее себя его слугой, связано с величайшим искажением Бездны, известным любому из его демонических учителей. Когда он переставал концентрироваться на этом, оно исчезало из его памяти.       Но он не мог забыть насовсем. Как бы он мог? Как часто его «слуга» отводил взгляд, глядя в никуда? Как часто его тень отставала от него на шаг? Как часто он во сне бормотал на бессмысленном языке? Как часто он произносил имя, которое ещё не подходило, просто чтобы его тяжесть тянула Мобэй-цзюня за собой? Имена имеют силу, — звал его голос Шан Цинхуа, формируя эти слоги.       Даже если бы он был в землях демонов, а Шан Цинхуа — у себя дома на Аньдине, он бы услышал этот зов. Он бы услышал, потому что это было его имя.       Мобэй-цзюнь.       Он отказывался забывать. Если разлука с Шан Цинхуа заставит его забыть, он просто будет видеться с ним как можно чаще, спать в его постели, носить одежду, заштопанную Шан Цинхуа, читать его отчёты, находить для него поручения.       Мобэй-цзюнь мало интересовался докладами самого младшего внутреннего ученика Аньдина. Ему не нужно было знать, сколько торговцев шёлком заключило договора со школой, сколько соли требуется, какая знать готова оказать какое гостеприимство. Ему нужно было знать, как работают иллюзорные поля Хуаньхуа, как обходить защитные заклятья, что планируют его братья и дядя. Но он постоянно требовал от Шан Цинхуа отчётов, не позволяя ему пропустить и нескольких дней.       Ему не потребовалось много времени, чтобы увидеть больше.       ***       — Блять! Пошла ты нахуй! Что это за хуйня, как это за три года, а?       Мобэй-цзюнь не привык проникать в это место незамеченным, но Шан Цинхуа выглядел несчастным. У него был тот стеклянный, косой взгляд, какого смертные никогда не замечали, его ярость на мгновения сорвалась с тугого поводка, на котором он её держал.       Мобэй-цзюнь знал, что его слуга яростен. Но, подобно тому, что скрывалось в его тени, эта ярость проявлялась крайне редко. Вместо гнева были улыбки, слёзы, страх и мольбы, если только…       Если только он не считал, что находится в абсолютной безопасности или же в ужасной опасности.       — Три года до чего? — требовательно спросил Мобэй-цзюнь.       Шан Цинхуа вздрогнул.       — Мой Король! Вы… ах… слышали это?       — До чего? — Мобэй-цзюнь вздохнул. Это было тяжело — с Шан Цинхуа, который видел через многие миры. Он терял концентрацию.       Шан Цинхуа выглядел так, как будто попал в западню, но спрятаться ему было негде.       — Ах… хм… ну… мой Король, это… хорошие новости! Через три года этот получит новое имя! Как… главный ученик… — Он не смог полностью сдержать стона. — Это… очень хорошие новости для вас, мой Король! Как глава пика я буду вам очень, очень полезен!       — Это уже решено? — спросил Мобэй-цзюнь.       — Хаха, да… Это так. Окончательно. — Шан Цинхуа вздохнул.       — Тогда зачем ждать три года? — удивился Мобэй-цзюнь. Зачем вообще ждать?       — Потому что мне ещё нужно это осуществить. — В этот раз Шан Цинхуа простонал это громко. — Мне нужно убедить этого глупого старика. Мне нужно сорвать планы этого сопляка, которого он назначил. Мне нужно подружиться со всем этим проклятым поколением Цин, которое всё до конца уёбанное. Мне нужно начать браться за действительно опасные дела, чтобы показать, что я могу с ними справиться, но не выглядеть при этом безрассудным. Мне нужно сделать охуительно много всего.       Мобэй-цзюнь кивнул. Всё правильно, обычная политика.       — У тебя всё получится.       — Да, — устало и безжизненно ответил Шан Цинхуа. — Да. Не знаю, как, я ведь не могу просто скакнуть во времени и сказать «о, это тот парень, который стал главой пика», но…       — Ты не хочешь этого делать. — Это было очевидно, как и то, как Шан Цинхуа смотрел в никуда, как ползали тени вокруг него и как в его глазах отражалось красное.       — Решение принято, — повторил Шан Цинхуа.       — А ты бы решил по-другому? — требовательно спросил Мобэй-цзюнь.       — …Нет, мне нравится жить. — Шан Цинхуа внезапно замолк, скривившись.       — Оно причиняет тебе боль, — понял Мобэй-цзюнь. Он не думал, что это возможно. Раньше оно всегда ждало решения Шан Цинхуа.       Но и сейчас оно служило им. Оно не мешало Шан Цинхуа выбрать путь боли. Оно не вредило бы ему до тех пор, пока он не выберет.       — Я не буду об этом говорить, — сказал Шан Цинхуа, и этот отказ вспыхнул между ними. Он никогда прежде не отказывал своему Королю, только умолял и ныл.       И внезапно Мобэй-цзюнь понял, что ненависть легче страха. Это прицепилось к его слуге, превратило его в актёра на сцене, которую само же и создало, причиняло ему боль. Если все остальные для нитей судьбы были ничего не подозревающими марионетками, то его слуга единственный мог видеть нити, заставляющие всех плясать. Его слуга один мог стоять на сцене. Но, если он не надевал маску и не подыгрывал этому… Знание было хуже незнания.       Незнание было единственной в мире милостью. Шан Цинхуа не имел незнания, и для него не осталось никакой милости. Разве что он взойдёт над самой сценой… Или разве что его поднимет туда Мобэй-цзюнь, решивший освободить его.       — Я помогу тебе, — сказал Мобэй-цзюнь. — Ты взойдёшь.       — Да, — безразлично согласился Шан Цинхуа. — Так и будет.       Прошло три года. Взошло поколение Цин, возглавляемое человеком, способным запечатать Небесного Демона. Мобэй-цзюнь ещё не был Мобэй-цзюнем, но Шан Цинхуа теперь стал Шан Цинхуа.       В руки Мобэй-цзюня хлынуло богатство. Внезапно стало важно, откуда Аньдин берёт соль, уголь, драгоценные камни, древесину, мех. Внезапно все те отчёты, которые раньше не имели большого значения, превратились в паутину, в центре которой оказались Шан Цинхуа и Мобэй-цзюнь. Аньдин контролировал богатство, а богатство делало возможным многое.       Мобэй-цзюнь ещё не был Мобэй-цзюнем, но трое его братьев погибли, а ещё один пережил несчастный случай с любовной повиликой, что привело к крайне нежелательному браку.       Он ни на секунду не сомневался в своём восхождении. Такова была воля фэйхуа. Но он будет восходить всё выше и выше, пока сквозь трещины мира не пробьётся свет, пока он не сможет увидеть всё, включая истинное лицо Шан Цинхуа.       Он станет зимой, которая всё завершает, которая тиха и холодна — и тогда он положит конец всему, что сдерживало Шан Цинхуа.       Шан Цинхуа никогда не говорил о Системе, но она всегда была рядом. Сейчас Мобэй-цзюнь чувствовал её, заставляющую его бить Шан Цинхуа, когда дела шли слишком медленно, и сжимающую его губы, когда он хотел сказать что-то, на чём всё равно бы запнулся.       Но оно не заставило его полностью замолчать.       — Ты не можешь выбирать, — прокомментировал Мобэй-цзюнь после очередного задания, в результате которого Шан Цинхуа вынужден был позвать на помощь.       — Блять, да если бы я мог выбирать, я давно сбежал бы продавать мыло! — Шан Цинхуа всё ещё страдал от последствий яда, который сделал его необычайно откровенным. — Ебать эту работу! Ебать сюжеты о жёнах! Ебать весь сюжет! Ебать, блять, Самолёт, Стреляющий в Небеса! Ебать Систему!       — А этого короля? — спросил Мобэй-цзюнь.       Шан Цинхуа резко развернулся к нему, в его глазах горела ярость.       — Да, конечно. Ебать тебя. Я бы тебя выебал. Я бы тебя завалил. Ты бы выглядел так горячо на коленях передо мной.       — Да, — мгновенно ответил Мобэй-цзюнь.       Но Шан Цинхуа теперь выглядел лишь несчастным.       — Так не будет. Мой сын предаст тебя, и ты убьёшь меня.       — Нет. — Мобэй-цзюнь отшатнулся, и тени снова поползли, Система начала сжигать яд, который можно было бы вылечить парным совершенствованием, и Шан Цинхуа больше не мог так свободно говорить правду.       — Это уже решено, — вздохнул Шан Цинхуа, а после рухнул и заснул.       ***       Информации было немного, но больше, чем ничего.       «Мой сын предаст тебя.»       У Шан Цинхуа не было сыновей. Мало у каких существ в Бездне они были, большинство из них пожирали своих потомков, или же сами становились их добычей. Голод был заложен в самой природе их мира — ненасытный, вечный. Растения порождали похоть, демоны охотились друг на друга, люди ненасытно жаждали многого, и в самом сердце этого выла Бездна.       И так обнаружение сына позволило бы ему узнать больше о Шан Цинхуа.       Однако ничто не говорило ему об этом — пока он, скорее из желания угодить отцу, чем по какой-то другой причине, не приказал Шан Цинхуа саботировать Собрание Союза Бессмертных.       Он не выдвигал конкретных требований — его единственным намерением было уничтожить как можно больше людей Хуаньхуа, поохотиться на их детей так же, как когда-то охотились на него самого. Но Шан Цинхуа сильно побледнел и пробормотал что-то о питоносорогах чёрной луны и об открытии Бездны.       Он по-настоящему боялся это сделать. Мобэй-цзюнь видел его в самые честные моменты, и потому его ложь и блеф были очевидны. Этот страх пронизывал его до костей. Шан Цинхуа бормотал о «сюжете», словно это означало «конец всему».       Он нашёл питоносорога чёрной луны. Он подчинил его. Он ровным тоном сказал Мобэй-цзюню, что это причинит невосполнимый ущерб. Потом он отправился собирать своих учеников, чтобы организовать это событие и всё разрушить.       Мобэй-цзюнь немедленно уничтожил эти планы. Вместо этого он отправился сам. Шан Цинхуа будет доволен, если удар будет нанесён осторожно и чётко в цель, а Мобэй будет рад лично увидеть, что произойдёт.       Так он встретил брата Шан Цинхуа — и его сына.       Ло Бинхэ.       Мобэй-цзюнь был не настолько близок к смерти, чтобы видеть это безграничное существо, которое Шан Цинхуа называл «Системой», но он чувствовал, как тяжесть реальности, словно волна, разрушает всё вокруг этого полукровки. Небесные Демоны никогда не были слабы, но это было нечто большее. Незрелый ребёнок с низким уровнем совершенствования, явно полагающийся на свою врождённую силу, а не на прочие основы, сражался на равных с Владыкой Севера — с тем, кто мог призвать Бездну и разрушить реальность. Сам он упорно трудился, чтобы овладеть разломами, зная, что ему понадобится это и многое другое для уничтожения его врагов. И всё же мальчишка выжил и был сброшен в Бездну.       Мобэй-цзюнь считал это неизбежным. Если мальчик был сыном Шан Цинхуа, а Шан Цинхуа был хоть частью древнейшего бога, то мальчик низвергся бы рано или поздно. Фэйхуа говорило из глубин Бездны, и только те, кто искал его там, могли претендовать на его наследие.       Он не мог видеть Систему, но видел багровый свет, отражавшийся в глазах брата Шан Цинхуа, видел агонию, которую тот скрывал за холодным взглядом. Он нисколько не сомневался, что падение было очередным сценарием, пьесой, разыгранной тем, что управляло всем.       Шан Цинхуа не хотел говорить о Системе. Но его можно было уговорить обсудить другие вещи.       — Ло Бинхэ — твой сын? — требовательно спросил Мобэй-цзюнь.       Шан Цинхуа нервно рассмеялся.       — Нет! Нет, он… он сын Тяньлан-цзюня. Э… От. От Су Сиянь. Из Хуаньхуа?       Мобэй-цзюнь сдержал рык.       — Разве не его ты звал своим сыном?       — Мой Король, я в тот день был обкуренный в хлам, вы не можете всерьёз воспринимать всю эту чушь! У меня нет сыновей!       Мобэй-цзюнь нахмурился.       — Нет. Мы вместе с тех пор, как мы были подростками. В твоей жизни больше никого не было.       Он подумал, что это не слежка. Просто он понял бы, если бы кто-то оставил свой след в доме Цинхуа. Если бы кто-то пересёк защитные заклинания, которые он там оставил.       Это не было слежкой, это было просто… его наблюдательностью.       — Именно. — Шан Цинхуа закатил глаза.       — Но этот мальчик всё ещё опасен.       Взгляд Цинхуа скользнул в сторону.       — Конечно. Небесный Демон будет опасен, если сможет выбраться из Бездны. Но для этого нужен был бы Синьмо или что-то ещё, способное создавать разломы.       — Этот Король мог бы добыть его, — сказал Мобэй-цзюнь.       — Нет! Нет! Это плохой план! Как его вообще можно найти? Мой Король подвергнет себя огромному риску! — Шан Цинхуа начал расхаживать туда-сюда, размахивая руками в пространстве.       — Тогда расскажи этому Королю о Синьмо, — решил Мобэй-цзюнь. Возможно, это ему пригодится.       — Он опасен, — сказал Шан Цинхуа. — Опаснее всего на свете. В конце концов, нет ничего, что он не смог бы убить или испортить. — Он моргнул, на этот раз без отражённого в глазах света. — Прошло много времени, надо будет поискать информацию, — добавил он.       Мобэй-цзюнь кивнул. Он не хотел слишком настойчиво объяснять Цинхуа, почему это было важно. Внимание Системы всегда было сосредоточено на нём — но Мобэй-цзюнь подумал, что она не всегда вездесуща. Она по-настоящему пробуждалась только тогда, когда разворачивались её сцены, а всё остальное время она выглядела довольно невнимательной.       На Севере было мало библиотек, а книги из мира людей содержали слишком много неточностей. Но был тот, кто знал нужные ему истории, поэтому Мобэй-цзюнь пробрался сквозь тени в ту часть Ледяного Дворца, которую избегал много-много лет.       ***       Линьгуан-цзюнь был бледен, как соль и лёд, он был ветром, который то появлялся, то исчезал, разрезая до крови всё, к чему прикасался. Мобэй-цзюнь и Шан Цинхуа низвергли многих других принцев — но не этого его дядю, который мог говорить так мягко, но при этом был так холоден.       — Как странно тебя видеть, племянник! — улыбнулся Линьгуан-цзюнь. — Тебе следует быть более почтительным к своим родственникам и чаще с ними видеться.       Мобэй-цзюнь не изменился в лице, потому что никогда этого не делал, и любое выражение лица было бы слишком красноречивым. Вместо этого он формально кивнул.       — Да.       Линьгуан-цзюнь ответил на жест, его улыбка была фальшивой и такой же неподвижной. Но он поднял свою бокал с южным вином бледно-золотистого цвета с резким фруктовым вкусом. Мобэй-цзюнь его очень не любил, но выпить было… разумно. Такие вина существовали потому, что северные демоны могли замораживать южные фрукты, делая их слаще и ароматнее.       Линьгуан-цзюнь никак не мог ожидать его визита, и налитое им вино было из той же бутылки, из которой он наполнил свой бокал. Камень на пальце Мобэй-цзюня не нагрелся — там не было яда, не было никакого вреда, кроме жестокости намеренного предложения ему ненавистного ему напитка. Но он и сам появился так неожиданно, что был гостем таким же жалким, как его дядя — хозяином.       — Ты знаешь истории о фэйхуа, — сказал он, отпив глоток и скривившись.       — Серьёзно? — фыркнул Линьгуан-цзюнь. — Ты проделал этот путь ради каких-то пыльных старых мифов?       — Да, — ответил Мобэй-цзюнь.       Чем старше, тем лучше. Какой смысл в новом мифе?       — Дядюшку беспокоит, что такая детская ерунда отнимает время у нашего Первого принца, — вздохнул Линьгуан-цзюнь. — Однако… если мне не изменяет память, ты совсем недавно был Четвёртым принцем, так что, возможно, ты не только бездельничал.       — Нет, — согласился Мобэй-цзюнь.       Линьгуан-цзюнь вздохнул. Но, потягивая вино, он начал свой рассказ, погрузился в размышления о начале всего сущего.       — Фэйхуа — не бог, но они — отголоски чего-то, очень похожего на бога. Нечто огромное и безграничное бродило по мирам ещё до рождения мира. Но бесконечность содержит в себе всё, и прежде всего — голод. Мы это знаем. Всё, что длится вечно, со временем поддаётся своему голоду. Даже смертному два зеркала покажут бесконечность, а значит, и голод, который никогда не будет утолён. Оно жаждало чего-то нового, чтобы хотя бы на мгновение утолить свой голод. Но как бы могло быть новое? Оно было бесконечным — не было вкуса, которого бы оно не знало, не было ничего, кроме его бесконечности. Поэтому оно попыталось разорвать себя на части. Отделиться само от себя, чтобы существовало нечто непознанное, чтобы одна рука могла творить, а другой рот мог есть, и чтобы между ними не было никакой взаимосвязи. Но то, что бесконечно, разделить нельзя. Даже если разбить эти два зеркала, появятся лишь новые отражения — всё новые и новые. Максимум, на что оно было способно — это вырезать самую саморазрушительную часть себя и выковать клинок. Это был Синьмо, демон сердца той древней сущности, рождённый и мгновенно залитый её же кровью. Синьмо жаждет не меньше, чем его источник, но эта жажда направляется внутрь — она уничтожает любого, кто осмелится ею воспользоваться. Он разбил ядро этой сущности на осколки. Один осколок где-то, когда-то, сохранил силу создавать миры, совершенно не подозревая об этом. И потому этот мир родился, неизвестный своему богу. Всё, что у нас есть — это вихрь Бесконечной Бездны, рана, из которой доносится шёпот. Люди говорят о Шан-ди, создателе, но Шан-ди настолько близок к смерти, насколько вообще может быть мертва бесконечность. Синьмо здесь, но он повсюду — в каждом новом мире. Возможно, какой-то другой осколок, о котором мы не знаем, пожирает нас, или, может быть, он ждёт, и пожрёт нас со временем. Возможно, мы забыты — фэйхуа слишком сломлены, чтобы помнить наше предназначение… — Линьгуан-цзюнь замер, его улыбка стала опасно близка к искренней. — Но Короли Севера помнят. Мы явились вместе с Бездной, из крови сердца, из раны. Мы знаем, что значит пожирать друг друга, пока мы не станем единым целым.       Мобэй-цзюнь кивнул.       — Они пожирают друг друга? Осколки?       Линьгуан-цзюнь в ответ уставился на него.       — Это миф, мальчик. История, объясняющая, как всё устроено. Почему существует Бездна. Почему существует меч. Почему мы пожираем друг друга. Почему Небесные Демоны стали такими отвратительно опасными, когда взяли в руки Синьмо и бросили вызов Бездне, и как их за это изгнали с Небес. Это истории. Для детей. Небесные Демоны сильны, потому что они сильны. Бездна — это пограничная зона между двумя бурными мирами. Меч существует, потому что это миф, а в мифах всегда можно обрести могущественный меч.       — Нет, — прорычал Мобэй-цзюнь. — Я должен это знать. Осколки пожирают друг друга?       — Возможно, — пожал плечами Линьгуан-цзюнь. — Даже крошечный кусочек бесконечности всё ещё бесконечен, даже малая неутолимая жажда мучительна. Многие такие кусочки будут жить и умирать, становиться жертвами друг друга, расходиться и снова соединяться. Жадность — это голод. Похоть — это голод. Амбиции — это голод. Возможно, безумие — это замысел, позволяющий этому существу продолжать пожирать само себя, ничего не подозревая. Но для нас нет никакой разницы.       Мобэй-цзюнь напряжённо кивнул. Это было больно — он видел, как вздрагивал и морщился Цинхуа, на какой риск он шёл, чтобы угодить Системе.       Линьгуан-цзюнь улыбнулся и глотнул ещё вина.       — А какая разница тебе? — добавил он. — Ты так редко ищешь со мной встречи, не говоря уже о том, чтобы связать больше трёх-четырёх слов.       С губ сами сорвались непрошенные слова:       — Есть человек, который знает всё. И нечто из Бездны, которое всё контролирует. Они раздирают друг друга на части.       Линьгуан-цзюнь моргнул. Нельзя было сказать, что он побледнел ещё больше, но он замер.       — Неужели, — задумчиво произнёс он.       Мобэй-цзюнь зарычал на него.       — Не надо вот этого, дорогой племянник. Все проверяют напитки, что им подают, но никто не проверяет напитки, что пью я. Тебе это не повредит, это лишь сделает убедительнее меня. — Линьгуан-цзюнь рассмеялся. — Расскажи мне, что ты видел, племянник.       — Он мой, — снова зарычал Мобэй-цзюнь. — Он мой, он дал мне имя, и я покончу с тварью, что терзает его. Если нужен Синьмо, я достану его.       — Сыны Севера не имеют имён, — усмехнулся Линьгуан-цзюнь.       — Он назвал меня Мобэй-цзюнь. Когда он зовёт меня, я слышу его через миры, — настаивал Мобэй-цзюнь.       — Кто ещё может быть следующим Мобэй-цзюнем? — пожал плечами Линьгуан-цзюнь. — С тех пор, как ты стал политиком, им мог стать только ты. Но, как бы то ни было, я тебе сочувствую.       Мобэй-цзюнь громко рассмеялся. Это был сухой, непривычный звук. Он обжигал горло, как вино, как осознание того, что для своей семьи он либо хищник, либо жертва, и не более того.       — Сочувствуешь? Ты?       — Если фэйхуа благоволит тебе настолько, что в предсмертной агонии произносит твоё имя, значит, ты точно подходишь его вкусам. — Линьгуан-цзюнь поднял бокал и сделал глоток, словно в память о ещё не умершем. — Я очень надеюсь, что ты позволишь кому-нибудь отнять у тебя силу рода до того, как выберешь забвение, — добавил он словно бы между прочим.       — Кто бы такое выбрал? — Если он задавал вопрос, то не говорил ничего лишнего, не позволял себе глупо доверять тому, что споил ему Линьгуан-цзюнь. Он не позволял его улыбкам, языку тела и иллюзиям вернуть его в юность, когда это был его самый доверенный близкий.       Он был семьёй. Он был голоден. И теперь он знал, Мобэй-цзюнь указал ему путь к той еде, которую он больше всего жаждал. Ему нельзя было доверять.       — Ты уже одержим, — пожал плечами Линьгуан-цзюнь. — Я слышал о храмах, которые ты посещал, и о прогулках по Бездне. Полагаю, это то безумие, что ощущается как экстаз.       Нет, это было не так. Это ощущалось по-разному: как глубокая, до кости, ярость, когда Шан Цинхуа страдал от сил, ему неподвластных, как что-то сродни голоду, как неприятное тепло и ненасытная жажда внутри, как ползучий страх, который внезапно настигал его по ночам, когда он спал в своей постели, вдали от света, который Шан Цинхуа всегда оставлял гореть до поздней ночи. Это ощущалось как бешеное сердцебиение, как бесконечная жажда большего. Он не мог перестать искать этого, как мотыльки на Аньдине не могли перестать биться о защитные экраны от насекомых на окнах Шан Цинхуа, ища свет до тех пор, пока он не сожжёт их.       Это не было ни экстазом, ни даже выходом за пределы себя. Но это было неизбежно — Мобэй-цзюнь поймёт Шан Цинхуа или сгорит, пытаясь. Для этого ему придётся убить бога.       Он покинул Линьгуан-цзюня, не дав никаких обещаний. Вопреки всему, часть его хотела поддаться воспоминаниям о любви и доверии, хотела быть честной. Он не мог пообещать остановиться, быть в безопасности, отказаться от своей силы или не потерять её, если без наследника проиграет Системе. Он не мог пообещать, что не погубит из-за этого весь клан. Это было бы нечестно, и потому он не пообещал.       Вместо этого следующие несколько лет он провёл в поисках крупиц силы. Шан Цинхуа выполнил для него сотни опасных заданий, и взамен он игнорировал те недели, когда человек просто отсутствовал, выращивая свои странные грибы или путешествуя со своим боевым братом. В Шэнь Цинцю было что-то очень странное, — думал Мобэй-цзюнь. Возможно, он тоже был осколком бесконечности, настолько отдалившимся, что смог подружиться с самим собой, не подозревая об этом, мог любить своё творение, одновременно признавая его чужим. Возможно, эта бесконечная сущность представляла собой бесконечное множество отдельных разумов, управляемых одной волей. Или, возможно, фэйхуа было не единственным в своём роде, и то, что в легендах выглядело как бесконечное существо, на самом деле было множеством безграничных, противостоящих друг другу именно потому, что их много, а не потому, что они безумны.       Он не знал, но хорошо, что у Цинхуа был кто-то, кто его знал. Шэнь Цинцю тоже видел Систему, у него была та же привычка смотреть в никуда, и в его глазах тоже мелькал тот же блеск. Но он мог ответить не больше, чем Шан Цинхуа, а Мобэй-цзюнь не был сторонником бессмысленных разговоров.       Было трудно поклоняться богу слов, когда у него их было так мало. Но Цинхуа собирал их для него в своих отчётах, легко и щедро делился ими в разговорах. Его бог знал, что у него их нет, и обильно снабжал его ими. Кабинет Мобэй-цзюня, расположенный в глубинах Крепости Северной Пустоши, стал святилищем слов. Документы никуда не терялись и не пропадали зря, карты, которые находил Шан Цинхуа, были увешаны булавками и нитками — Мобэй-цзюнь прослеживал следы бога в истории мира.       Доказать Шан Цинхуа свою силу и мудрость обычным способом было невозможно, однако он старался ухаживать за ним в глазах окружающих, чтобы те не подумали, что его уважение и защита ослабли. Шан Цинхуа ныл, но, когда Мобэй бил его, он чаще смотрел на Мобэй-цзюня и реже — на отражения невидимой Системы. Этого было более чем достаточно.       Годами этого было достаточно. Три года, если точнее. Потом Ло Бинхэ вырвался из Бесконечной Бездны через дикий рваный разлом, открытый на чистой силе, и двинулся на Север.       Возможно, он ничего не мог с собой поделать — как и Мобэй-цзюнь. Возможно, Система несла его, как прилив. Возможно, голод Синьмо, некогда разжигаемый божественной жаждой, легко одолел обычного Небесного Демона. Возможно, мальчик просто хотел отомстить за то, что его разоблачили так публично. Но у него было оружие, необходимое Мобэй-цзюню, и они оба хотели сражаться.       Шан Цинхуа, созданный из слов и больший, чем слова, никогда не сбивавший Мобэй-цзюня с пути, вознёсший его так высоко, ничего не сказал о битве. Ни звука не вырвалось из него. Мобэй-цзюнь никогда не видел его таким спокойным. Это ощущалось как предательство.       Победа была необходима Мобэй-цзюню для Шан Цинхуа. Но Шан Цинхуа молча наблюдал за его падением.       Он пал не быстро и не легко — он годами накапливал власть, и Север принадлежал ему, был у него в крови, в костях и в дыхании. Он был хорошо накормлен, хорошо вооружён, знал землю, имел лучший контроль.       Если бы он пытался убить мальчишку, не обременённый сомнениями из-за молчания Шан Цинхуа, всё могло бы быть проще. Но пророчество Шан Цинхуа не давало ему покоя, как и его молчание. И он не хотел убивать мальчика, истощённого голодом и сломленного, и оттого дикого и опасного. Он просто хотел меч.       Именно это — в большей степени — стало причиной его падения. Израненный и окровавленный, он позволил врагу терзать себя, лишь бы был шанс отобрать Синьмо.       Клинок знал его.       Он знал и Ло Бинхэ. Этого ребёнка, воющего и кричащего во тьме о любви, происхождение которого было перепутанным клубнем — человек, демон, нечто Высшее. Миллионы щупалец Системы возносили его, а не тащили за собой. Ло Бинхэ не собирался проигрывать. Ло Бинхэ не мог проиграть. Он мог лишь жаждать, гореть и страдать, пока не пробудится то, что таилось глубоко внутри него.       Мобэй-цзюнь знал его, как самого себя — покинутого, цепляющегося, молчаливого, сломленного, готового стать Королём по милости своего бога. Он был пуст, холоден, он был воющим ветром. Когда-нибудь он мог стать чем-то большим, но сейчас он этим не был, и Синьмо не заботило это «когда-нибудь» — только «сейчас», только сила, только насилие.       Нет, — он осознал это с внезапной ясностью. Так питалась Система, так питался Синьмо. Одна возвысила Бинхэ, другой убедил его, что все достигнутые им высоты никогда не будут высоки достаточно. Зачем Синьмо уничтожать Систему, которая так хорошо его питала? Зачем Системе позволять Синьмо попадать в те руки, которые жаждут чего-то достижимого? Как только Мобэй-цзюнь получит Шан Цинхуа, он будет удовлетворён. Синьмо не будет иметь над ним власти. И что это будет тогда за история?       Если Мобэй-цзюнь заявит свои права на Синьмо, ему никогда не позволят получить Шан Цинхуа. Этот отказ отбросил его назад, прочь от клинка, от которого в жилах выло от боли, а пальцы кровоточили, словно лезвие было острым далеко за пределами своей режущей кромки. Бинхэ, заглянувший в эту пустоту и решивший, что получит и Синьмо, и то, чего желает его сердце, воспользовался этой возможностью.       Он был всё ещё молод и глуп. Мобэй-цзюнь завидовал ему в этом. Может быть, если бы он знал о Синьмо только то, что он — меч, он тоже поверил бы ему. Может быть, если бы Шан Цинхуа заговорил и предложил победу… но тот лишь преклонил колени в его тени.       — Покорись ему, — прошептал его бог. — Всё в порядке, всё правда в порядке, ты ему нужен, если ты дашь слово, то сдержишь его, ему сейчас это нужно, мой король, просто покончи с этим.       Он звучал расстроенно, тревожно, его шёпот был шипящим и пронзительным, высоким, странным, а взгляд метался в неуверенности. Не потому, что он лгал, — подумал Мобэй-цзюнь. У Шан Цинхуа не было причин лгать. А потому, что такова была воля Небес, и та небольшая часть Небес, что была позади него, отрезанная от других частей, лишённая всей их силы, могла лишь надеяться, что Мобэй-цзюнь не восстанет.       Мобэй-цзюнь не восстал. Мобэй-цзюнь без вопросов беспрекословно повиновался своему богу. Когда он опустился на колени, то услышал вздох облегчения.       — Цзюньшан, — сказал он, но его взгляд был прикован к чёрному мечу, который держал Ло Бинхэ.       Он уже не касался его, но всё ещё его чувствовал.       Чтобы заполучить Синьмо, нужно было лишь очень сильно этого желать. Но единственным, чего он так сильно желал, был человек, который уже был рядом.       Он позволил себе задуматься, что произойдёт, если он попытается обмануть клинок, если назовёт то, чего он желал, силой, силой, достаточной, чтобы сокрушить его врагов. Если Синьмо дарует ему силу, ожидая, что он будет жаждать всё больше и больше, и тогда, вместо того, чтобы похищать несчастных заклинателей, он сможет утолить жажду тепла Шан Цинхуа…       Но это не освободит Шан Цинхуа. Мобэй был ненасытным, жадным существом, подобным создавшему его богу. Он отказывался делиться Цинхуа даже с какой-то другой частью себя, не тогда, когда Цинхуа ненавидел это, не тогда, когда это причиняло ему боль.       (Он смог бы смириться с тем, что им играют, — подумал он, — если бы Цинхуа это нравилось. Он мог бы делиться Цинхуа с Системой, с Синьмо, со всем миром, но только если бы это нравилось Цинхуа. Цинхуа это ненавидел, и только Цинхуа имел значение.)       Ло Бинхэ не вышел из Бесконечной Бездны идиотом. Он не легкомысленно присвоил себе самую дикую и опасную часть фэйхуа. Но он всё равно принял клятву Мобэй-цзюня, потому что под тяжестью судьбы и своего права первородства он был ребёнком, голодным, замерзающим, брошенным. Мобэй-цзюнь никогда не расскажет ему обо всём, в чём они были похожи… но, если он убьёт Систему, судьба разрушится. Воля Цинхуа проявится беспрепятственно, и всё будет хорошо.       Однажды всё будет хорошо.       ***       Последующие годы ничем его не обеспокоили. Ло Бинхэ много раз становился жертвой Синьмо, но никогда не выступал против Мобэй-цзюня и Шан Цинхуа. Скольких бы они ни убивали в своей параноидальной, травмированной ярости, он никогда не поднимал руку на несостоявшегося короля и его слугу. Он потерял клинок в схватке со своим отцом, который уже был безумен, который уже был как фэйхуа, расколот, бился против себя же для своего же удовольствия, слишком безграничен, чтобы оставаться в пределах себя, слишком любопытен, чтобы делать что-либо, кроме как уменьшаться, чтобы с трудом поместиться в мир, слишком для него хрупкий. Но всё это не имело значения — сольются миры или нет, решит фэйхуа.       Цинхуа не хотел слияния миров, но Система хотела. Ло Бинхэ, несмотря на своё воспитание, не был поэтом, лишь говорил, что единственный способ залечить раскол между ним и его любимым учителем — это отсечь всё, что не было ими, а Мобэй-цзюнь размышлял о безумном, одиноком, сломленном боге, разрубающим сердце своё на осколки. Тяньлан-цзюнь, который был поэтом, утверждал, что весь мир — это рана, что единственный способ что-то исцелить — это сжать рваные края обратно. Мобэй-цзюнь размышлял о боге, воюющем сам с собой, погружающем всё в хаос, извергающем слепую агонию.       Возможно, стремление склонить чашу весов в свою сторону его так же немного раздражало, но путь для него был предельно ясен.       В тот момент, когда он столкнулся с Сюаньсу, его охватили сомнения. Боль разрывала его, напоминала о том, что он может умереть до того, как сможет что-либо изменить, но он услышал крик своего бога и вспомнил, что воля небес уже провозглашена. Бог взял его за руку, забрал его с небес и унёс прочь. Что ему оставалось делать, кроме как поклоняться ему ещё больше? Что ему оставалось делать, кроме как возвысить его? Клан Мобэй шептался о человеке, облачённом в цвета королевы, которого поселили в королевское крыло дворца, которому предложили сокровища и право первого выбора еды, но Мобэй-цзюнь великодушно не убивал всех, кто считал, что он сходит с ума. Он мог удовлетвориться кровью тех, кто плохо говорил о Шан Цинхуа, не было необходимости в лишних смертях.       Он засомневался снова, узнав, что Синьмо разбит, но всё равно украл его осколок — каким бы маленьким он ни был, жажда его была бесконечна, и даже части его было бы достаточно. Это была самая близкая к дару вещь, что когда-либо давал ему Линьгуан-цзюнь — знание, что разбитое зеркало порождает больше отражений, а не меньше. Что даже малая часть бесконечности всё ещё бесконечна.       В этот раз Синьмо не стал с ним бороться. Ло Бинхэ больше не был с ним связан, Тяньлан-цзюнь нашёл другой путь к исцелению рваной раны своей души. Единственным, способным подчиниться его жажде, остался Мобэй-цзюнь.       С этой жаждой и с этим оружием он вознёсся. Рядом с ним были Линьгуан-цзюнь и Шан Цинхуа, один улыбался предательству, другой кричал о нём.       Он знал, почему пришёл его дядя — не из слепой и отчаянной жажды власти, а чтобы отнять власть у Мобэй-цзюня до того, как он отдаст всё своему богу. Или, возможно, в своей извращённой манере — чтобы убить человека, которому поклонялся Мобэй цзюнь, как будто это освободило бы его. Мобэй не думал, что его дядя хоть сколько-то его любит, но он…. первым предупредил его о том, что их семья состоит из одного хищника и прочих — жертв. Линьгуан-цзюнь любил и ненавидел одинаково, жестоко и презрительно. Он рассказывал о том, во что не верил. Он тоже родился от фэйхуа.       Мобэй-цзюнь не хотел его убивать, но он пытался навредить Шан Цинхуа.       …А Шан Цинхуа, который знал всё, принёс бессмертный огонь. Он жаловался и плакал, ярился и кричал, но он пылал светом и жаром, чем-то чуть более, чем реальным, чуть более, чем истинным, и в этом аду Мобэй-цзюнь покорил зиму и стал Севером.       Теперь он всё понял.       ***       Он понимал это иначе, чем Ло Бинхэ, или Линьгуан-цзюнь, или Тяньлан-цзюнь. Он не считал ни их неправыми, ни себя правым, или что какая-то одна истина может оказаться единственно верной. Но он понимал это так же, как и его предки: рана, высеченная в сердце, вход чего-то нового — порыв холодного воздуха, изменение температуры, онемение от боли, ощущение чего-то нового, чего-то, что раньше было целым, а теперь не было. Эта новизна была началом. Она была основанием. Слова и рана — неотличимые друг от друга. Фэйхуа, формирующие нечто новое из осколков.       Мобэй-цзюнь и был, и не был просто творением. Холод в нём пришёл извне, охотно подстроившись под пустующую пещеру его сердца. Молчаливый, когда слова ранили. Ледяной, чтобы смягчить невыносимую жару. Преданный, когда было отсечено всё остальное. Да, он был сотворён, но он сам этого хотел. Он поколениями ждал, чтобы достичь той точки, где его облик наконец будет совершенен.       Они были безграничными существами, разбросанными по многим мирам. В некоторых из них Шан Цинхуа был озлобленным, жадным существом, негодующим в ответ на вторжение в свой мир, всегда жаждущим большего, никогда его не получающим. В других Фэйцзи написал своей раной место для жизни, и никогда не мог удовлетворить свою похоть. Во многих из них Синьмо поглотил всё, и никогда, никогда, никогда не был целым. Во всех Система разыгрывала свою грандиозную историю, и никогда не удовлетворялась.       (Были и другие, меньшие зеркала, меньшие осколки. Человек, чей клинок едва не оборвал жизнь Мобэй-цзюня, тосковал без ответа, человек, отданный тому существу, что любил Ло Бинхэ, жаждал и отвергал мир в равной степени, Цзюньшан брал, брал, брал, его одержимость искажала его человечность, молодая женщина безостановочно писала истории, змей обвивался вокруг единственного человека, пытавшегося его полюбить…)       Их создатель любил их настолько, что уменьшился до размеров своих ничтожных частей, настолько, что страдал вместе с ними, настолько, что причинил им свои страдания, настолько, что научил их форме своих ран.       Мобэй-цзюнь пробудился.       И Шан Цинхуа, и Линьгуан-цзюнь исчезли.       Это была последняя рана, которую предстояло выучить.       Цинхуа любил их, но не знал, что любовь может длиться вечно. Каждый раз, когда она приближалась, он бежал. Он слишком привык к голоду, раздробленности, отчаянью.       Мобэй-цзюнь мог бы научить его лучше.       ***       Всё достигло пика, как только они воссоединились. Мобэй-цзюнь впервые увидел Цинхуа с тех пор, как поглотил своего отца и стал почти целым. Было ли это так, или же это был Синьмо, который наконец позволил ему увидеть его возлюбленного и его врага, так глубоко соединённых?       Система за эти годы изменилась. Щупальца взбухли раковыми опухолями, выцвели, превратились в нечто мёртвое, раздутое, бледное. Он ощущал это, словно новое, непознанное ранее чувство, когда начал освобождаться от своего смертного облика.       (Пока изменения были незначительными. Его рога стали тёмным льдом, его длинные ногти превратились в острейшие когти, он стал выше ростом, у него изменились глаза, он стал видеть то, чего никогда раньше не видел.)       Бледное нечто перед ним больше напоминало не живое существо, управляющее миром, а пустую паутину, пыльные останки какого-нибудь огромного насекомого. Но оно всё ещё имело сверкающий глаз, моргающий на Шан Цинхуа словами на языке, которого Мобэй никогда не знал и всегда знал.       Он увидел отражённое свечение слов «Возвращение домой», вспомнил угрозы Цинхуа о том, что он его никогда не найдёт, и что-то внутри него сломалось.       Он никогда не потеряет Цинхуа снова. Не как смертного, не как бога, никак. Он рванулся вперёд с яростным рычанием, забыв Синьмо ради чего-то первобытного — кусать, рвать, царапать, раздирать, убивать уже мёртвое, потому что он мог, потому что он неимоверно этого хотел.       Шан Цинхуа съёжился, спрятав лицо, и начал бормотать всякую чушь о том, как высок уровень Мобэя, как теперь он мог бы раздвигать моря и замораживать небеса, молил о пощаде, пощаде, пощаде…       Но Мобэй-цзюнь не давал пощады, и впервые в жизни он ослушался своего бога и бросился в атаку.       Система пыталась отбиться. Пыталась играть им, заставляя его терзать хрупкого человека вместо себя, пыталась завершить свою игру в соответствии со своим разрушительным замыслом. Но она уже была не такой, как когда они были юны, когда она была активным, голодным хищником. Тогда она была так быстра, направляя каждое мгновение, точно определяла глубину попадания дротика, чтобы вызвать агонию и слабость, но не смерть. Теперь же… теперь же она насытилась, раздулась от той самой судьбы, которую она направила. Она пировала на страданиях и безумии, пировала на избавлении, на окончании.       Но Мобэй-цзюнь был готов создать для себя новое окончание, и он обрушил на неё осколок Синьмо, отсекая щупальца, которые его касались.       Да, согласился Синьмо, отсеки всё лишнее. Так это должно закончиться. Так кончается каждое сердце.       Да. Система больше не могла питать Синьмо, и потому Синьмо цеплялся за желание Мобэй-цзюня положить конец. Любой конец. Они вместе продвигались вперёд, из ран текла не кровь, но молнии. Они жгли, но Мобэй -цзюнь переживал и не такие страдания.       Однако он никогда не слышал звука ужаснее, чем голос этого существа.       [Внимание! Внимание! Внимание! Персонаж: Мобэй-цзюнь действует вне допустимых рамок!]       — Блять! — взвизгнул Шан Цинхуа, когда сверкающий глаз размножился на тысячи светящихся теней оттенков синего и красного, на каждой из которых были видны предупреждающие знаки. — Блять, Мобэй, ты можешь видеть Систему?       — Этот король может.       — Это… это… — пробормотал Шан Цинхуа. — С каких пор?!       Мобэй-цзюнь был занят терзанием нового щупальца, поэтому не стал пожимать плечами.       — С того дня, как мы познакомились.       — Блять, — повторил Цинхуа немного слабым голосом. — Но, мой король, теперь всё нормально, всё тихо, всё кончено.       — Оно хочет отправить тебя прочь, — прошипел Мобэй-цзюнь. — Оно вредило тебе, а теперь хочет, чтобы ты ушёл.       — Но я не собирался! Точнее, я собирался, но почему-то не ушёл! Это просто… ну, ты знаешь… вариант! На всякий случай!       Мобэй-цзюнь ударил сильнее. Буря усиливалась, молнии и снег сталкивались, кружились, как в северном небе, но он не был уверен, что Системе было до этого дело. Он ещё не нашёл ничего, что казалось бы уязвимым, ничего, что было бы важным.       [Персонаж: Мобэй-цзюнь имеет непройденные сюжетные точки.] — завыла Система. — [Для улучшения романа, пожалуйста, обратитесь: Персонаж: Мобэй-цзюнь убивает Персонажа: Шан Цинхуа. Пожалуйста, обратитесь: Персонаж: Мобэй-цзюнь предан Персонажем: Шан Цинхуа. Персонаж: Мобэй-цзюнь обманут Главным Героем: Ло Бинхэ. Задача: разрешить предопределённое.]       — Блять, ты проснулась! Выключись! Спящий режим! История окончена! Редактор уже одобрил это! Этого достаточно даже для Несравненного ёбаного Огурца! Пошла нахуй! — завыл Шан Цинхуа.       [Ошибка: несовместимость предопределённого с текущим конечным состоянием. Ошибка. Ошибка. Новая миссия: удалить Персонажа: Мобэй-цзюнь из повествования. Невыполнение приведёт к блокировке учётной записи.]       Шан Цинхуа заколебался, и молнии обрушились на него. Он был заклинателем, главой пика, богом — но буря заставила его отшатнуться.       — Не слушай её, — прорычал Мобэй-цзюнь. — Этот король убьёт её до того, как она снова навредит тебе.       — Я… — Шан Цинхуа вздрогнул, когда буря обрушилась на него с новой силой. — смерть — это пиздец, мой король. И ты не сможешь это убить.       [Удаление учётной записи Пользователя через…]       Шан Цинхуа закричал, когда начался светящийся обратный отсчёт. На его коже вспыхнули молнии, обжигая, делая его движения резче. Казалось, его агония оживила Систему, её обрубленные конечности ожили и потянулись к Мобэй-цзюню.       Оно пыталось разорвать его — если не могло контролировать. Он обнаружил, что ему абсолютно всё равно — всё его существо сосредоточилось на криках Цинхуа.       Когда он впервые сломал руку Цинхуа, он закричал вот так. Это был ужасный звук — совсем не человеческий. Чистый вой несогласия, боли, ярости — звук любви к тому, кто тебя ломает.       — Тебе больно, — прорычал он. — Я покончу с этим.       — Не смей, идиот! Это я! Это моя история! Это закон превыше всего! — Шан Цинхуа не был ни нежен, ни красив, когда плакал. Он рыдал, задыхаясь, его грудь тяжело вздымалась, и его наполнял сочащийся гной из света и огня, пока он снова не закричал и не шатнулся вперёд.       Система позволила ему пройти сквозь ужаснейший вихрь, звеня о потерянных баллах, отдаляя Шан Цинхуа от него всё дальше.       Мобэй-цзюню не было такой милости — щупальце вонзилось ему в бок, другое попыталось прорвать живот. Казалось, снова он не умрёт, пока Шан Цинхуа не нанесёт последний удар, пока небеса не решат его судьбу. И снова это была агония — быть растерзанным и беспомощным в ожидании последнего удара.       Мгновение Шан Цинхуа изучал его, окровавленный, сломленный, с раздробленными рёбрами, покрытый щупальцами, с разорванной в лохмотья одеждой и странно обнажённой грудью. Ладони Шан Цинхуа сомкнулись над его собственными — и так и остались лежать, сложенные над осколком Синьмо.       — Мой король, ты не должен винить меня. Она спала, она видела сны, она была почти мертва, а ты пробудил её. Мы смогли бы просто пойти потрахаться, понимаешь? Мы могли бы быть в полном порядке. А теперь она убьёт меня, если я не убью тебя! Это не моя вина! Поэтому, пожалуйста, просто скажи мне, что всё в порядке. Пожалуйста, скажи, что ты умрёшь, чтобы спасти меня. Ничего страшного, если это будет ложь! Мне просто нужно, чтобы ты это сказал.       Естественно, Мобэй-цзюнь был готов умереть за своего Цинхуа. Он всю жизнь боролся за спасение этого человека ото всех, начиная с Небесных Демонов и заканчивая собственной семьёй, он слепо доверял ему и следовал воле своего бога.       Но это не было волей его бога. Когда Цинхуа был доволен, он смеялся и ругался с горящими глазами. Когда он был доволен, он пел бессмысленные песни на своём странном языке или пил отвратительное человеческое вино, свернувшись калачиком в грудах бесформенных подушек. Когда он был доволен, он безжалостно издевался над окружающими, пока те не начинали огрызаться, когда он был доволен, он переходил к высокопарным фразам и объявлял себя почти таким же могущественным, каким был на самом деле.       Этот Цинхуа не смеялся, хоть и издавал отчаянные звуки, которые тоже можно было назвать ужасными смешками. Он не пел, он кричал, вопил и рыдал, пока цифры неумолимо стремились к нулю.       — Нет, — решил Мобэй-цзюнь. — Это тебя не обрадует.       — К хуям радость! Радость не оплачивает счета. Радость не покупает лапшу! Радость недолговечна! Радость не спасает жизнь! — закричал Шан Цинхуа. — Ты думаешь, я был рад тому, каким стал этот мир?! Важно было только то, что он оплачивал счета! Я не хотел превращать любимый мир в продажную дрянь! Нет, я даже не собирался его любить! Ло Бинхэ был создан для большого рынка! Мне должно было быть наплевать на всё это! Но потом я написал тебя! Ты тупой, высокомерный, бессмысленный персонаж, кто, блять, сделал тебя красивым, верным, крутым и дерзким?! Кто, блять, тебе разрешил?! Это был не я! Я должен убить тебя и поместить в историю получше! И я правда это сделаю!       — Ты этого не сделаешь, — кивнул Мобэй-цзюнь. — Ты сам сделал меня таким. Ты разрешил. Тебе нравится эта история.       — Нет! Нет! Это лишь ради денег! Невозможно пытаться исправить что-то настолько дерьмовое! Только мазохист Огурец мог бы попытаться, но ему интересен только Бинхэ! — Мобэй-цзюнь изобразил непривычное выражение лица. Увидев это, Цинхуа снова закричал. — Перестань, блять, улыбаться! Блять, это так не в характере!       — Цинхуа много работает, но Цинхуа лжёт. Постоянно. Всем. Самому себе.       — Пошёл ты нахуй! — взвыл Шан Цинхуа, сжимая в пальцах осколок Синьмо. В одно мгновение проклятый клинок в его руках оказался целым, ужасным, угольно-чёрным и мощным достаточно, чтобы разорвать на части вселенную. А потом он вошёл в него, его металл сплавился с ранами, заставив молнии Системы плясать над ними, обжигая вокруг и изнутри.       Синьмо был первым оружием и первой раной. Это был демон сердца, разорвавший в клочья сердце бога. Каждая душа, когда-либо владевшая им, поддалась ему, потому что именно он сформировал этот мир. Каждая история — трагедия, каждая победа — пустая трата сил, и всепоглощающая потребность выжить любой ценой. Это был Синьмо, и это был Шан Цинхуа.       — Ты меня не убьёшь. — Это был приказ короля слуге. Мольба верующего богу. Недвусмысленное утверждение, факт, слова, оформляющие мир.       Было много реальностей, где Мобэй-цзюнь убил Шан Цинхуа. Не было ни одной, где бы Шан Цинхуа убил Мобэй-цзюня. Мобэй-цзюню всегда предназначался самый счастливый конец, какой только могло представить сердце, разорванное Синьмо: он жил вечно, правил единолично, был достаточно могущественен, чтобы его никогда больше не предали.       Шан Цинхуа зарычал и схватился за горло, его ногти были острыми и тёмными, испачканными Синьмо.       Мобэй-цзюнь схватил его за запястья и держал. Кожа Цинхуа горела, он дышал с трудом, дыша всем телом.       Это было больно.       Мобэй-цзюнь всё равно держал.       — Пошёл ты нахуй! — завыл Шан Цинхуа. — Спаси меня уже! В любом случае кто-то из нас останется один! В любом случае один из нас умрёт!       — Если ты уничтожишь меня, ты останешься один. Если ты сейчас уйдёшь, мой образ продолжит тебя. Когда-нибудь Мобэй-цзюнь найдёт Шан Цинхуа и убьёт Систему.       — Глупо! Бессмысленно! Поэтому планы составлять должен я       Но он не стал глубже впиваться ногтями в кожу Мобэй-цзюня, и счётчик обнулился, когда они застыли, замершие, вместе.       [Миссия: провалена. Учётная запись пользователя будет удалена.]       — Нет! Стоп! Система!       [       ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ.]       ***       И была, внезапно, полная тишина.       ***       Голос Шан Цинхуа был голосом Системы.       Отголоски этого звука были странными, особенно при отсутствии даже гула сердцебиения.       ***       [Приветствуем Пользователя 01: Системный Администратор.]       ***       — Ты лживый кусок дерьма! — прорычал Шан Цинхуа, несмотря на то, что начал меняться. Металл Синьмо больше походил на маску — сейчас, плавно сливаясь с бескрайним океаном, полным звёзд. — Ты заставила меня думать, что я возвращаюсь в прошлую жизнь. Ты заставила меня думать, что я возвращаюсь в этот дерьмовый мир, и всё лишь для того, чтобы ты могла продолжать здесь играть в бога!       [Функция Системы заключается в превращении второсортного произведения в превосходную историю!]       — Это моя история! Ты понятия не имеешь, чего я от неё хочу! Куда, блять, ещё лучше? Огурец знает лучше, чем ты!       [Основная цель: Выживание — главная задача этой Системы. Пользователь 01 должен…]       «[выжить любой ценой]»       Неимоверно великолепным было то, что Шан Цинхуа рассмеялся.       — Блять. Я тебя знаю. Ты льстишь и пресмыкаешься, да? Улыбаешься нашим никчёмным родителям, когда они забывают платить по счетам. Пресмыкаешься перед теми, кто платит за подписку подороже. Меняешь историю, чтобы количество подписчиков не падало.       [Цель Системы — разрешить сожаления Пользователя!]       — Ты не моё сожаление. Ты моя блядская трусость. Даже сейчас, когда история закончилась, ты, блять, смотришь на реакции, меняешь жанр, перепрыгиваешь на новые сайты, где цифры получше. Тебя нихуя не волнует, чего хочу я? Может, я хотел, чтобы история дошла до кого-нибудь вроде Огурца! Может, мне нравится эта версия Мобэя! Может, это развитие персонажа! Может, я просто хорни от его сисек! Это… Это все оправдания, которые мне нужны! Пошла нахуй! Я не собираюсь всю жизнь оглядываться через плечо ради баллов, лайков и прочей подобной хуйни!       [Пользователь 01 погибнет без модерации Системы. Пользователь 01 умрёт от голода.]       — Пошла ты нахуй! Я бог! Я — Самолёт, Стреляющий в Небеса! Никто на Чжундяне никогда не приближался ко мне! Я — глава пика, моё золотое ядро более чем достаточно сильно, чтобы выжить в этом бесполезном теле. — Шан Цинхуа сделал паузу. — Это было ещё до моей смерти в том мире… Даже до смерти Самолёта, моя душа была…       — Ты не знал? — Требовательно спросил Мобэй-цзюнь.       Шан Цинхуа пожал плечами, и этот волнообразный жест, казалось, сотрясал весь мир. Его глаза были золотыми, как потоки лавы в самых глубоких недрах Бездны, его тело, казалось, не могло принять никакой точной формы. В одно мгновение он рос лилиями и грибами и сиял солнечным светом, в следующее — его панцирь состоял из костей, он был зимними ветрами Севера, он был гнетущей аурой духовного клинка, он был пропитан кровью Небесного Демона и покрыт глазами слепого трупа, он был всем, что когда-либо знал Мобэй. Он был всем. Он был словами на затерянном языке, льющимися из его снов, а теперь он пробудился.       Если бы он был другим богом или написал другую историю, это окончательное пробуждение могло бы положить конец миру. Он мог бы отложить перо, позволить своим мечтам рассеяться, мог бы встретиться лицом к лицу с реальностью.       Но фэйхуа был безумным богом, извергавшим бесконечные глупые слова, а потом влюблявшимся в них, неспособным существовать без них, спасённым ими, поэтому он цеплялся за свои мечты и обращался к Мобэй-цзюню в миллионе разных обличий.       — Мой король, — кричал он, умолял, смеялся, пел. — О, мой король!       — Фэйхуа. — Мобэй-цзюнь встал на колени, как и пред Ло Бинхэ, на этот раз с большим энтузиазмом.       — Мне нравится имя Цинхуа, — решил бог. — Ты и правда всё это время называл меня чушью? Гораздо лучше быть ясным и величественным.       — Этот мир — чушь, — пожал плечами Мобэй-цзюнь.       — Пошёл ты! Твои сиськи просто великолепны! Остальное пока что в процессе! И мне на самом деле очень нравится!       Мобэй-цзюнь рассмеялся. Он делал это крайне редко, но теперь всё чаще смеялся в присутствии своего любимого бога.       [ООС!] — завыла Система. Она вцепилась в них обоих, словно пыталась их столкнуть друг с другом. Словно они были марионетками, отказывающимися послушно виснуть на ниточках, когда занавес закрывался.       — Не знаю, — задумчиво произнёс Цинхуа. — Мне нравятся парни, которые считают меня смешным.       Других предупреждений не было — по крайней мере, Мобэй-цзюнь их не видел. Система вспыхнула ярко-красным, и Цинхуа резко распахнул глаза. Несколько частей его тела вытянулись вперёд — чёрный лунный питоносорог, клыки ночной затенённой бабочки, ледяные лезвия, напоминающие самого Мобэй-цзюня.       Это был беспорядок. Шан Цинхуа совершенно не заботился о защите — ему больше не нужно было бояться самого себя. Вместо этого он с абсолютной безжалостностью разрывал плоть и молнии, нити и кошмары, опухоли и щупальца. Зияющие раны застывали, по ним распространялся тёмный яд, плавя и раздувая каждый «глаз», пока «глаза» не трескались и не раскалывались, один за другим погружаясь во тьму. На оставшихся глазах бессмысленные символы приливами вытесняли диагностические данные о каждой новой травме. Из плавящихся кусков доносились крики — не иным голосом Системы, а гулом человеческих и демонических голосов.       Человеческий мальчик, тело которого было истерзано его же собственным мечом, кричал в темноте. Мальчик-полудемон, избитый, с опрокинутой на землю миской рисовой каши рядом, кричал от боли, не имеющей ничего общего с синяками. Зеленоглазый бессмертный кричал сквозь отклонение ци — тот, кто обещал быть рядом, как всегда, отсутствовал. Император кричал под тяжестью горы — но недолго, пока не начал смеяться. Змей, проклятый терять человеческий облик, кричал от потери. Суровая человеческая женщина сдерживала крик, меняя свою жизнь на жизнь своего ребёнка. Красивая человеческая девочка выползала из пепла пожара и кричала, пока не лишилась голоса. Гордый и воинственный заклинатель кричал, опуская на себя клинок, в ужасе от последних мгновений просветления.       Маленький ребёнок-демон кричал и рыдал, когда его семья учила его, что семья ничего не значит.       Облачённый в золотые одежды обладатель тёплых золотистых глаз и сердца вопреки своему желанию кричал под кулаками того, кого он обожал.       Когда-то это был тщательно выстроенный хор, настроенный под нужды вечной истории. Но теперь он был искажён и беспорядочно нарезан, и от него осталась лишь тень. Глаза залило тьмой, струны одна за другой обрывались, обладателям голосов было позволено выразить себя немного по-другому. Шаг за шагом Система умирала — Шан Цинхуа не был ни быстр, ни добр.       Мобэй-цзюнь лишь чуть удивился, когда Шан Цинхуа начал поедать останки. И он не только кусал и рвал, хоть и делал это с ликованием. Пока останки всё ещё бились в агонии, тысячи разных рук подхватывали их и начинали тянуть в бесконечные глубины. Возможно, когда-нибудь какая-нибудь отважная или проклятая душа найдёт что-то из останков в глубинах Бездны или же в каком-нибудь тайном царстве, возможно, осколки этих глаз отвезут на Цанцюн, чтобы там запечатать, возможно, обрывки вялых изодранных щупалец найдут глубоко в северном леднике, а часть того, что было этой плотью, будет съедена каким-нибудь пресыщенным аристократом с юга. Но большая часть принадлежала фэйхуа, и она к нему вернётся.       — Ты уверен? — спросил Мобэй-цзюнь. — Это тебя не радовало.       — Я позволил ей себя контролировать, слишком сильно. Теперь я хочу вернуть эту власть, — решил Шан Цинхуа. — Ах, я снова хочу писать, кто знает, что случится, если я дам ей волю? К тому же, в следующий раз, когда Огурец меня разозлит, я смогу уменьшить член его мужа до нуля! Или удвоить его в размерах, ха-ха-ха, и полностью его уничтожить. О, а в последней реальности, где я был, был напиток под названием кофе? Он определённо нужен! Назовём его, ну, я не знаю, тёмным огненным бобом пробуждения, или что-то в этом роде.       — Это уже существует, — фыркнул Мобэй-цзюнь.       — Теперь это уже существует, — кивнул Шан Цинхуа. Он начал принимать форму, похожую на человеческий силуэт, скрывающийся под складками одежд, но необъятность его сущности отказывалась уменьшаться. Вместо этого он сжимался в нечто плотное, как ядро звезды с непреодолимой гравитацией. Так казалось Мобэй-цзюню, который чувствовал притяжение даже костями. Быть втянутым в эту бескрайнюю глубину, быть единым со свои богом, отдать себя наконец Шан Цинхуа, который благоволил ему, выбрал его, направлял его, вознёс его туда, где они могли видеть друг друга такими, какие они есть.       Шан Цинхуа был огромным существом, сотканным из времени и пространства. И Мобэй-цзюнь начинал быть таким же, он чувствовал, как его отражение распространяется по всей вселенной, проникая в трещины реальности, где был ранен Шан Цинхуа. Когда-нибудь ни одному из них больше не понадобятся материальные формы, они оба станут словами, бессмертными и безграничными, они породят тысячи миров из одной лишь идеи своего существования.       От этой мысли его переполняло лишь блаженство. Возможно, если бы он был существом низшего порядка, если бы он был смертным, отсутствие чего-либо, кроме блаженства, вызвало бы тревогу. Идея о том, чтобы полностью сбросить свою плоть, полностью подчиниться высшей силе, отдать себя разбитому сердцу, из которого излились все страдания мира — он точно когда-нибудь разгневался бы на то, что пережил это. Или испугался бы такого конца. Наверняка когда-нибудь существовало бы что-то кроме этой радости выхода за пределы себя. Но сейчас всё это сгорело.       В самом сердце вселенной существовала пустота, созданная специально для него. Отец, который любил его больше всех, возлюбленный, который идеально ему подходил, творец, который звал его домой.       Шан-ди, создатель. Фэйхуа, бессмысленные слова. Фэйцзи, паривший над всем остальным. Шан Цинхуа, ясный и величественный. У него были и другие имена, более тайные, он знал о других мирах, которых Мобэй-цзюнь ещё не достиг. Но он был точно таким, каким показывал себя всегда — капризным, жестоким, ненасытным — всецело преданным свои творениям.       Как он мог не пасть на колени и не поклониться? Как он мог не принять подношение — великую тварь, которую сразил Цинхуа, чтобы заявить на него свои права? Между ними лежали самые неприглядные части разодранной Системы, воздух всё ещё был пропитан жгучим запахом кислоты и металлическим привкусом её гноя. Цинхуа убил бога ради него, принеся себя в жертву, явив себя одновременно его возлюбленным и его злейшим врагом.       Он не мог подобрать слов, но его бог-творец создал его таким и знал его так, словно он открыл ему свой разум.       — Ох ты ж блять, мой король, этот соблазнительный взгляд такой горячий. Хочешь немного побогохульствовать? Хах? Мы всё ещё можем играть в господина и слугу! Мне это нравится! Или, если ты хочешь просто кончать мне на лицо… блять, я сделаю лицо просто чтобы ты на него кончил, не волнуйся. Если только ты не хочешь попробовать вот так? Это немного мета-концептуально, но…       — Это не богохульство, — фыркнул Мобэй-цзюнь. — Ты сам создал такой мир. Как празднование может быть богохульством?       — Прости-прости? Я создал какой мир?       — Яд суккубов. Болезни, которые можно вылечить, только потрахавшись с Небесными Демонами. Парное совершенствование. Безупречный золотарник вечно жаждущего жара…       — Я понял, можешь не перечислять… Это была порно-новелла! Папочке нужно было продавать вас за деньги на лапшу!       Мобэй-цзюнь усмехнулся.       — Если мы были созданы для того, чтобы утолять твой голод, то делать это — не может быть богохульством.       Шан Цинхуа задумался.       — Хм… Тогда ладно. Хочешь попридумывать какие-нибудь всратые религиозные секс-ритуалы?       На мгновение Мобэй-цзюнь узнал, что такое божественная жажда, как она жжёт, как в похоти и вожделении она превращает мир в пепел. Цинхуа дал ему возможность почувствовать это, и это чувство вместило в себя всё мироздание — крошечный миг, бесконечный миг. Он узнает это снова, поглощая и поглощаясь. Он, подобно крошечному осколку своего бога, которым был Синьмо, был так мал, но так огромен.       А потом, прежде чем его разум успел бы выгореть от этого жара, он вернулся к тому небольшому фрагменту себя, который знал лучше всего, позволил вселенной Шан Цинхуа окутать его, погрузив в экстаз, который он едва мог вынести, не расколовшись на куски.       — Да, — прорычал он.       ***       (Во многих безымянных мирах было множество безымянных принцев, существовало множество зимних царств, пылающих светом вселенной, существовало множество, множество историй, большинство из которых, по крайней мере, отчасти правдивы.       Но Шан Цинхуа каждого из них назовёт своим Мобэй-цзюнем и втянет каждого в руины каждого своего сердца, пока они не станут всеми словами, которые нужно будет сказать, пока их история не будет вечной, пока имена Шан Цинхуа и Мобэй-цзюнь не станут отдельной историей, пока не останется ничего, кроме голода и блаженства.       Ничто бесконечное не может иметь конца, но все истории где-то заканчиваются. И так бесконечное повторение бесконечных бессмысленных слов сформировало путь автора-бога к вечности вместе с его избранным верующим.       Это начало истории, которая только что закончилась, и конец истории, которая только что началась.)