Скитания небес

      Дождь лил сплошной стеной, на столько сильный, что дальше руки было ничего не видно. Холодная вода стекала по лицу, смешиваясь с кровью из рассеченной брови. Рядом сверкнула молния, на мгновение выхватывая из мрака древние каменные стены Палермо. Тсунаеши шмыгнул в очередной переулок и перепрыгнул небольшой каменный забор. Не самая приятная погода для забега по ночным улочкам города. Но он бежал. Бежал изо всех оставшихся сил, прижимая ледяной пистолет к груди. Правая нога отзывалась невыносимой, пульсирующей болью при каждом шаге.       В попытке запутать следы, плащ он отдал львенку Натсу еще час назад, оставаясь в одной легкой промокшей насквозь рубашке, давненько Тсунаеши не чувствовал такого адреналина. Интуиция вопила на столько сильно, что казалось голова сейчас взорвется. Становилось понятно, что он не выберется из этой передряги. Никакой надежды. В этот раз никто не придет.       Туна остановился за чьим-то разросшимся в горшке лимонным деревом, в попытке отдышаться. Дождь, пот и слезы смешались, заставляя содрогаться от холода. Где-то справа за углом раздавались крики, а двумя зданиями правее летал вертолет, освещая узкие улочки прожектором. Что-то, кажется, сверкнуло на крыше рядом, но разглядеть сквозь ливень было почти невозможно. Луч света выхватывал капли дождя, создавая почти реальную иллюзию летящих пуль. Мукуро бы вдохновил этот парад безумия.       Раньше такие забеги были нормой, хотя этот в связи с погодой выдался особо драматичным. В его девятнадцать, когда десятое поколение только взялось за всё, что спускал с рук Тимотео. Но его всегда спасала семья, спасал Реборн, иногда совсем уж неожиданные знакомые. Интуиция всегда подсказывала. В этот раз всё было не так.       Реборн, всё из-за ссоры с ним. Если бы он только мог разобрать шепот интуиции, всего этого не случилось бы. Той перестрелки можно было бы избежать. А сейчас он даже не знал живы ли его друзья, жив ли хоть кто-то. В голове еще крутились кадры кровавой бани. В мафии всегда стоит помнить, что смерть она рядом. Но все эти годы удавалось обходиться малой кровью. Когда Вонгола вместе - она непобедима. Однако их разделили. Подгадали момент. Идеально подгадали, merda. Именно когда они рассорились и часть семьи уехала. Савада схватился за голову, оседая. Интуиция особенно сильно зазвенела. Просто невыносимо. Казалось болел каждый нерв, не давая возможности двинуть и пальцем.       Раздался громкий звук. А потом темнота. На этом закончилась жизнь Савады Тсунаеши, Дечимо Вонголы, в двадцать четыре года. В его день рождения, четырнадцатого октября. А на его душе было невыносимо тяжело. Словно это не конец. Словно это самое начало того дерьма в которое он ввязался, развязав войну с любимцем удачи, с лучшим киллером в мире Аркобалено солнца Реборном.

***

      Темнота поглощала. Мыслей в этом пространстве будто бы и не существовало. Да и его тоже как такового не существовало. Он чувствовал как является одновременно всем и ничем. Как маленькая песчинка, которая одновременно находится во всем. Стремлений здесь как будто не существовало. Только гармония. Только Три-ни-сетте.       Он не мог слышать ушами, но услышал. Не мог увидеть глазами, но почувствовал. Его кто-то звал. Появилось невыносимая Мысль. Кто-то ждет его и перед этим кем-то расступалось пространство и время. Этому кому-то благоволило само существование. Это желание было сильнее любых преград.       Он почувствовал что-то. Это был не человек, не бог и не космос. С ним как будто говорил сразу весь мир. Каждая частичка, похожая на него. Каждая песчинка, существующая и ощущаемая. Ему задали вопрос. А он не знал как ответить, но чувствовал, что просто не может отказаться. Его кто-то ждет. Он что-то не закончил в этой жизни. А что такое жизнь?       Вопрос повис в вечности, тяжелый, как свинец. «Готов ли ты стать скитальцем? Готов нести волю Три-ни-сетте в другие миры? За это ты получишь то, чего желает все твое естество, ты оживешь вновь» - это были не слова, вовсе нет, это была сама суть мироздания и он понимал. Не ради гармонии, не ради всего мира, а ради тех, кто остался там, в дожде и крови. Они были всем его миром и всей его гармонией. Тсуна вспомнил: жизнь — это не биение сердца. Это пламя горящее посмертно, воля которую ты передаешь другим. Это клятва, данная семье.       Вокруг него запылало пламя Неба. Оно не жгло, а наполняло силой, решимостью. Наисильнейшим топливом и энергией. Он увидел их лица. Они не оплакивали, не стояли у могилы, они ждали. Ждали, когда он прорвется вперед, сквозь смерть. И вернется домой.       Боль ушла, уступив место величественному спокойствию. Он понял свой долг. Он не мог оставить их одних против тени, нависшей над Вонголой.       — Я вернусь, — прошептал он в пустоту, не имея голоса, и эхо разнеслось по всем измерениям.       Пространство и время треснули. Он выбрал хаос жизни вместо покоя небытия. Его душа и его пламя сжались в точку, готовую вернуться обратно в реальность. Готовую совершать любые свершения. Битва еще не окончена. Дечимо рано умирать. Он восстанет из пепла, чтобы завершить начатое. Теперь он знал цену своему существованию. Он понял что такое истинный хаос, так любимый его репетитором.       Материя вокруг него начала дрожать, словно древний стеклянный купол, принявший слишком сильный удар судьбы. Тишина, длившаяся вечность, разбилась вдребезги, уступая место нарастающему гулу. Его потянуло назад, не просто в тело, а в саму грубую ткань бытия. Ощущение всеобщности сжалось в одну яростную, пылающую точку — в его грудь, где должно было биться сердце. И оно билось, кажется оживляя его из мертвецов. Мировая пустота вытолкнула его, как пулю из дула пистолета Реборна. Он падал вверх, вниз, вправо и влево, сквозь слои реальности, сквозь ледяной холод небытия.       Боль вернулась резко, но после всеобъемлющей гармонии казалась сущим пустяком. Теперь она была не врагом, а якорем, кричащим о том, что он жив. Свет прорезал тьму, ослепительный и жестокий. Открыть глаза казалось самой тяжелой ношей, словно раньше такого органа и не существовало вовсе. Воздух хлынул в легкие обжигающим потоком, заставляя кашлять и содрогаться. Тишина Три-ни-сетте сменилась бешеным стуком собственного сердца. Он открыл глаза, щурясь.       Потолок. Поворот головы направо. Это вовсе не Палермо. Тсунаеши узнал это место сразу. Он был в своей собственной комнате в Намимори. Реальность казалась все такой же, но теперь он видел её немного иначе. Как будто взглянул с другого угла. Тсунаеши просто знал, что сможет ли он встретить своих родных зависит исключительно от него. Теперь он хозяин своей судьбы. Смерть отступила, почувствовав в нем нечто большее, чем просто человека, почувствовав часть Три-ни-сетте. Кожа медленно переставала быть тускло-серой. В его венах вместо крови теперь пульсировало само Пламя, восполняя жизнь. Теперь он должен показать, научить как можно жить других себя, из других реальностей.