прости.

Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус!

М. А. Булгаков

***

      Потрясающий эпиграф. Однако. Эта история о любви, верно? Так почему бы нам не переиначить его на самый красивый язык мира. Язык любви.

***

      Oui, l'homme est mortel, mais ce serait encore une demi-journée. La mauvaise chose est qu'il est parfois soudainement mortel, c'est le tour!

***

      Да. Пожалуй так лучше. Намного. Красиво. Понятно только носителю. Вычурно. Чопорно. Ничего не напоминает?

***

Кажется, возвращаться в родной город было огромной ошибкой. Ошибкой, которой сопутствует непреодолимая грусть и непосильная тоска. Такое состояние, в целом, присуще Сережк, однако даже сейчас, стоя в холле вокзала, находясь уже на «родной земле», он находит в обыденном состоянии какую-то неописуемую подковырку, которая будто усиливает эффект. Но, хотелось бы обо всем по порядку. Представь, ты — молодой и амбициозный парень, который решил, что в пятнадцать лет пора бы и улетать из родительского гнездышка, что ты уже слишком взрослый и достаточно самостоятельный. Только вот оно в чем дело, в большие города ты не стремишься. На обум выбираешь колледж где-то там, в областном захолустье и неважно сам или с товарищем за компанию и поступаешь. Постепенно тонешь в пучине города с мрачной атмосферой, тебе кажется, что в нем и жизни то нет, пытаешься ее сыскать, находишь утешение в бутылке и подружке. А город-то действительно, если был бы человеком, то мертвым, а если не мертвым, то калекой. Пожалуй, калекой без глаза, может быть без руки, а самое главное — облитым помоями. Вернемся к сути. В жизни все имеет свой конец и обучение, к счастью, тоже. Приходится возвращаться на родину. В том захолустье, куда по счастливой глупости уехал, даже работы нормальной нет. Признаться честно, Дмитриев уже давно отвык от такой роскоши, как общественный транспорт, но сейчас приходится ждать, ибо на себе тащить три чемодана и один маленький рюкзачок быта было бы слишком непосильной задачей, а такси дорого. Он же всё-таки безработный пока-что. Пока ждет автобус — начинает очередной сеанс думскроллинга сидя на скамейке в обнимку с сумкой. Как обычно беспонтово листает ленту социальной сети, останавливаясь исключительно на каких-то жутких новостях, ведь, как бы то циклично не было — тревожные и агрессивные новости помогают избавиться от тревожных мыслей. Скроллинг завершается немой сценой удивления, стоит ему только долистать ленту до записи некого «Дмитрия Ицкова», однако сама запись, увы, уже составлена не от его руки.

«ты был потрясающим братом и сыном. спи спокойно».

       От прочитанного зрачки непроизвольно расширяются, а в носу появляются неприятные колики, провоцирующие глаза испустить несколько соленых капель. — Что же это, в самом деле? — неверя в реальность картинки перед глазами, тихо и неразборчиво проговаривает Дмитриев Они знакомы от силы лет пять, три года уже не общаются совсем, но боль такая сильная и жгучая. Сереже будто печеный картофель в глотку затолкали — горит, жжется и сказать ничего не можешь, да что там сказать, вздохнуть. Сумка, что он придерживал на коленях, сидя на скамеечке в ожидании транспорта, вмиг оказывается на асфальте. Вместо крика и слез — тяжелый громкий кашель с едва очертимыми хрипами. Уже и чемоданы забылись и нужный автобус, к черту. Вместо этого он садится в совсем не нужный телу, но необходимый душе, другой автобус. Он едет до совершенно другого конца города, но, кто бы только верил в то, как сильно Сереже необходим именно этот маршрут. Запрыгивает в последнюю секунду, а дальше все как по накатанной, только будто в искажённой реальности. Заднее сидение у концевых дверей автобуса, тихие вздохи, хрипы и иногда даже всхлипы.

***

      Спустя двадцать минут тягостных мучений доехал, неуклюже выбежал из автобуса, благо нужный дом через дорогу и переломаться по собственной невнимательности и растерянности он явно не успеет. Идя по пешеходному переходу Дмитриев неотрывно смотрит в окна дома, стоящего прямиком напротив него. Когда-то очень давно, когда он учился в школе, что стоит метров на девяносто левее этого злосчастного дома, судьба уготовила одну маленькую, но важную встречу.

***

Конец осени двадцатого года. Маленький и глупый Сережка вновь создает анкету в боте для знакомств. По обыкновению он пропускает множество анкет, так как все либо кривые и косые, либо непоколебимо глупые. Однако одна из тысяч имеющихся все же цепляет его внимание. Симпатичный мальчик, да и интересы схожие. По глупости, юности и любопытству Дмитриев жмет на единичку.

***

Спустя пару дней это оборачивается бесперествнными онлайн-беседами, которые если и прерываются, то часа на два, ведь абсолютно без сна жить не получится. Слово за слово, сначала одна встреча, затем еще одна, и вот, Федорович уже знает где живет его новый друг и теперь, выходя со школы идет мимо его дома, вглядываясь в окна на пятом этаже, будто обязательно увидит там Диму. Вот и сейчас смотрит наверх, туда где окошки пятого этажа, все еще надеется увидеть его. Заходит за дом, а после долго и мучительно, стоя у самой двери подъезда, вспоминает код от домофона. Много проходных мыслей возникают в голове, но пока тревога не сковывает изнутри — препятствий нет и где-то на затворках сознания мигают четыре заветные цифры и звездочка пред ними. Вводит, дёргает дверь и перешагивает порог. Тяжелыми и неохотными шагами ноги ведут его прямиком на пятый этаж. Теперь он стоит как идиот и прожигает взглядом входную дверь с оббивкой. Глубоко вздыхает. Костяшки едва касаются поверхности двери, но этого достаточно, чтобы та отворилась.

***

       На пороге квартиры стоит женщина лет сорока, маленькая, худенькая, щечки впалые, губы трясутся, а глаза будто не просыхали от слез последние дней семь. Когда-то, не так давно, она была натуральной блондинкой с блестящими и шелковистыми волосами, сейчас от блеска нет ни следа, а на макушке проглядывается седина, кончики волос истончились, ломкие очень стали. — Ты к кому? — тихим голосом спрашивает хозяйка, с ног до головы осматривая Серёжу. — Здравствуйте, Вы меня не знаете, но... — прервался на то, чтобы проглотить очередной ком в горле, — Мы с Вашим сыном дружили, я сожалею. — опустил голову, проглатывая последние два слова. — Я бы хотел навестить. — свистит Дмитриев, тупя взгляд в пол. Женщина оживленно улыбается и кивает головой — Ты, наверное, Сереженька! Дима часто о тебе говорил, ему сорок дней послезавтра, городское кладбище, сорок восьмой участок, там найдешь. — со временем ее радость о внезапно появившемся друге вновь сменяется скорбью о потере сына. — Я бы очень хотела съездить, помянуть, только младшенькая моя тяжело переживает утрату, разболелась вся, малышка, боюсь одну оставлять. — женщина склонила голову, прислоняя к лицу ладонь. Старалась смахивать слезы, что одна за другой вытекали из глаз. — Не беспокойтесь, я ему... — блядский ком в горле, нехватка воздуха и неописуемое болезненное чувство внутри грудной клетки, снова, — я привет от вас передам. — сквозь хрипы падает с уст. — Вы меня извините. — выдвинутая вперед ладонь касается двери, а позже закрывает ее, оставляя хозяйку по ту сторону порога в печали и недоумении.

***

       На осмысление потребовалось два дня. Два дня пытаться держать себя в узде, но в итоге получать стойкое ощущение разрыва грудной клетки, жжения в горле. Два дня истерик, два дня жалобных хрипов и молитв. Два дня скулежа. Два дня пытаться поймать хоть одну мысль, но оставить голову в единении с фразой «Городское кладбище, сорок восьмой участок». Надо ехать. Тем более раз сорок дней.

***

      Кое-как нашел силы умыться, а после оделся и вышел из дома. Ноги идти не хотели, вот совсем. Кое-как они волочились по земле, отрицая всякий намек на то, что минут через сорок, край — через час, они будут топтать кладбищенские просторы. Настолько они этого не хотят, что сначала ведут Сережу в кофейню. — Здравствуйте, что будете заказывать? — со стойки на него смотрит высокий брюнет, его зеленые глаза будто в душу смотрят Дмитриеву, одновременно рыщут в серо-голубых зеркалах самые сокровенные тайны, самые грязные и безутешные мысли и иную сторону клиента. Сережа же, глядя в глаза бариста вдруг видит родные черты, даже руку навстречу вытягивает, но тут же одергивает. — Латте карамельный и холодный американо, пожалуйста. — грубо срывается с уст, парень обездвижено пытается оторвать от себя чужой взгляд. Бариста в ответ улыбается, а затем поворачивается спиной к Дмитриеву и принимается за работу. Десять минут ожидания сопровождаются белым шумом, который явно блокирует все сигналы от других посетителей. Сережу совсем не волнует, что он застолбенел и вообще-то очередь загораживает. — Ваш кофе готов. — брюнет снова улыбается, оставляя заказ на стойке. На монетницу падает купюра номиналом в тысячу рублей, а руки уже безбожно сжимают картонный подстаканник. Ушел и спасибо не сказал, только колокольчик на двери звякнул.

***

«Пора на кладбище» — думается Дмитриеву, пока его ноги ведут его в магазин. Дальше все как в тумане. В руках оказывается шоколадка, в кассе снова оказывается больше, чем нужно, снова ступор, снова мысли о кладбище. — Мне пожалуйста четыре белые розы. — один Бог знает, как его, такого непутевого ноги привели не на кладбище,а в цветочный. Снова кидает в кассу деньги невпопад. Теперь, когда руки набиты «джентльменским набором» можно ехать.

***

Дорога оказалась неближней, но идущий всегда осилит. Перед самими воротами остановился. Небольшая тревога. Вдох-выдох. Пошел. Кое-как, пару раз заблудившись, Сережа все же находит нужный ему участок, а затем и могилу.

***

Дмитриев рад бы разрыдаться, но не может. Дима не поймет. Тело падает на лавочку прямо напротив могилы. Слева от себя в ряд укладывает сначала розы, потом кофе, а на стаканчики и шоколадку. — Ну привет. — срывается с уст бл— Я знаю, мы с тобой не виделись уже очень давно и..— неприятное ощущение расползается по горлу, бьёт по глазам, заставляя их слезиться.

***

«Мне очень жаль, Дим. Я ведь даже не знаю что с тобой произошло. Вся информация, которой я апеллировал — то, что ты на полицейского учишься, или типа того. Ты не подумай, я не хвастаться пришел и не глумиться. Мне правда больно.Ты мне снился неделю назад, я хотел написать, но. Да толку то что, ты ведь уже тогда ушел. Я просто извиниться пришел. По юности я избегал тебя. Помнишь когда я с Симой гулял, а ты бегал за мной по району, лишь бы только встретиться. А когда шоколадку мне принес, мы ведь тогда первый и единственный раз обнялись, я ее правда скормил детям из другого крыла общаги, где я жил, ты прости, к сладкому равнодушен. Но я, знаешь, больше всего жалею о том, что перечеркнул свои, а главное твои чувства своим нездоровым эгоизмом. Ты ведь врачом хотел стать, хотел в Питер уехать, а я бы. Я бы не выдержал отношений на расстоянии, а с тобой уехать не смог бы, ты ведь, зараза, одногодка мой, но на класс выше был. Прости, что я забыл про тебя, прости что писал только по пьяни и когда с девчонкой расстался, а потом тебя за твой холод хуями крыл. Я был долбоебом, Дим, я ведь мог все исправить, клянусь, я очень хотел, я вспоминал о тебе постоянно. В какой то период жизни я дышал тобой. Я конченый придурок, который обиделся на тебя однажды, побоялся трудностей. В итоге ты ведь остался здесь, а я сбежал. Дурак. Думал, что найду лучшую жизнь, думал что забуду обо всем, но, Дим, болит. Очень.»

***

Сережа встал со скамейки, попутно сгребая в охапку вещи, что принес. Подошел к могиле. — Вот, твой любимый американо со льдом. — натянутая улыбка косится на портрет, пока обладатель искаженной мимики захлёбывается в слезах. — А это шоколадка, прямо как ты мне принес однажды. — попытка искренне улыбнуться оборачивается лишь новым комом, осевшим внутри. Без прежней гордости осел на колени, на сырую землю, прямо перед гранитным камнем. — Прости меня, Дим, за все прости, правда, мне стоило куда раньше… — «куда раньше» что? извиняться? извинялся ведь, а толку? все равно поступал так же. корректировать поведение? гордый слишком. негоже.

***

Это была их третья встреча вживую. Третья и последняя. Выяснение отношений и потягивание шоколадного чапмана в какой-то момент завело не в то русло. — Говори, чего уж, я даже отвернусь, чтобы не смущать. — игривые нападки Сережи одновременно смешили и печалили Диму. — Ты мне нравился, Сереж, очень, где-то с января прошлого года по июль этого, ты не подумай ничего, я остыл лишь потому что потерял надежду на то, что мы снова общаться начнём. — брюнет смущённо запускает руку в волосы. Дмитриев от услышанного в миг оживает и оборачивается на товарища. — Ну вот видишь, снова начали! — приобнимает Ицкова за плечи и ухмыляется как полоумный. — Глядишь и выйдет чего. — обратился к закату, будто выискивая счастливое будущее.       Дима принимает объятия, робко отвечает. Улыбается одним уголком губ. Косо. Неестественно. Смотрит четко, но будто сквозь товарища. Камень с души упал, но отчего-то неспокойно. Юноша уже далеко не первый раз терялся, уходил в себя, убегал. Почему в этот раз Дима должен поверить? Почему с минуту назад смотрел как на святыню? Во что вливал эти донельзя липкие и противные самому ему признания?       — Только без молчанок, я устал. — хрипотца в голосе, взгляд что смотрел мимо теперь направлен в упор. — Если тебе оно не надо — скажи сразу, я пойму. — сдавленный смешок, левая рука тушит сигарету о перило. Сережа смотрит с прищуром, улыбается пьяняще, даже ласково. Кивает.

***

      Через неделю напишет краткое, но теплое «мне хочется сказать что люблю тебя. до безумия хочется». В ответ получает «мне тоже хочется. кричать о любви к тебе. кажется что вот-вот закричу». Тепло. Глаза непроизвольно закатываются, а сердце на пару мгновений начинает стучать быстрее обычного.

***

      Сердце по-прежнему стучит быстрее обычного. Глаза не закатываются — жмурятся. Тепло ли? Не-а. Шумно тянет воздух.       — Слушай, — теребит ленту, обвязанную вокруг стеблей, — Я знаю, что если бы ты был. , — сказать «жив» — принять факт смерти, сил нет. Не готов. — Ты бы, наверняка, сказал что-то в духе: «Ерунда. Главное, что у тебя все хорошо. Хорошо ведь?». А потом бы выпытывал подробности моей жизни. — рука ложится на могильный камень, поглаживает. — Хорошо. — склоняет голову, натужно улыбаясь земле. — У меня, знаешь, девушка есть. — В груди щемит, — Хорошая, очень, терпит меня, заботится и живем мы вместе уже год. — поднимается с колен, ноги едва держат, — Целый год засыпаю в чужих объятиях и все никак не могу придумать оправдание моим ночным вскакиваниям. — трёт шею ладонью, — Этому ощущению хамута на шее, тому как жадно воздух глотаю. — от ботинка отскакивает маленький камушек, — К сомнологу меня записала, представляешь? — обе руки рывком падают вровень торсу. — А еще я теперь дипломированный специалист, ты бы мной гордился. — морщит нос, — Я вот ещё… — осекается. Слишком много говорит. Слишком много о себе. — А ты..., — голос звучит рвано, как бы Серёжа ни пытался сохранить твердость. — А ты в земле, блядь! — смеётся надрывно, истерично. — А тебя я отпустил. Не тогда, когда ты мне приснился в последний раз, типа сел, порефлексировал и все. — прикусил язык. — Сейчас, когда увидел это... — обвел рукой пространство, в которое входили и покосившаяся оградка, и полусгнившая лавочка и плита эта, могильная. — Совсем не из-за того, что ты..., — намеренно пропускает слово «мертв», — Или не потому что ты выглядишь как-то не так. Ты отлично выглядишь. — закрывает глаза, делает глубокий вдох, сжав ладони в кулаки, — Блядь, что я несу. Я не это..., — выдыхает рвыком, — Забудь.       Отходит на несколько шагов. Смотрит издали. Куксится. Открывает рот, чтобы что-то сказать, да слова не идут. Бредет сначала в одну сторону, затем оборачивается, возвращается в обратную. Облизывает губы.       — Я, в общем-то., — смыкает губы, снова сказать нечего, — А, да... Я в общем-то, это, прощаюсь вот. — Проводит ладонью по лицу, твердо, сжимая ее, — Прости еще раз, я исправился, только не для тебя и, ну, ты во многом мне помог, многому научил... — Заткнулся, понял что бред несет, — Жаль, что так вышло.       Сережа отвернулся. Еще с две минуты постоял, потупил на лавочку, а потом просто, будто ничего не было, побрёл прочь. Ушел.       Не было ничего. Ни последнего «прощай», ни попыток поухаживать за могилой, ни хотя бы краткой оглядки через плечо.       Все по прежнему — извинился и дело с концом. Но Димы бы стерпел. Дима привык.       А Сережа? А Сережа просто позволял терпеть. Позволял привыкать. Пытался въесться в его разум, а в итоге впустил Ицкова в свой.        Да так, что тот пять лет счастливо жил без оглядки, пока Дмитриев мучился кошмарами, виной и еще чем-то липким, тягучим и горячим в грудной клетке.       Дима давал ему слишком много, иногда даже сверх своих возможностей. А Серёжа? Он сделал, возможно единственный, добрый поступок — отпустил.