Кипарис

Далеко в плодородной долине, окруженной синими вершинами гор, процветал город Эноя. Стены его акрополя, высеченные из чистейшего паросского мрамора, ослепительно сверкали под лучами Гелиоса, подобно короне, возложенной на главу земли. Внизу, в тени оливковых рощ, шумели рынки, слышались звонкие песни ремесленников, а у гавани теснились корабли с пурпурными парусами. Правил в Эное мудрый царь Эвандр, чье правление было отмечено миром и изобилием. Но истинной жемчужиной Энои была дочь царя — юная Лея. Она не искала шумных празднеств и не стремилась затмить подруг богатством своих одежд. Стройная, как молодая осина, что трепещет от легчайшего дуновения ветра, Лея обладала душой тихой и глубокой, подобно горному источнику на закате. Ее глаза цвета вечерних сумерек смотрели на мир с кротостью, а голос был слаще шелеста трав. Часто, оставив суету дворца, она уходила в затененные сады у реки, где под сенью платанов предавалась мечтаниям, не ведая, что сама красота ее может стать причиной великих тревог. В это время лучезарный Аполлон, златокудрый бог света, мчался по небесному своду в своей золотой колеснице. Ни один из богов-олимпийцев не мог сравниться с ним красотой, и Аполлон знал это слишком хорошо. Он взирал на мир смертных с высоты своего величия, и в его взоре часто сквозило высокомерие. Он привык, что нимфы и девы склоняются перед ним, ослепленные его блеском, и принимал их любовь как должную дань своей божественной натуре. Самолюбивый и гордый, он считал, что ни одно сердце не в силах устоять перед ним, и насмешливо взирал на муки влюбленных, считая их слабостью, недостойной бога. Но шаловливый бог любви Эрот, обиженный когда-то насмешками Аполлона, решил проучить гордеца. Когда колесница бога солнца пролетала над садами Энои, Эрот натянул свою золотую тетиву. Свистнула стрела, невидимая глазу, и вонзилась прямо в сердце сребролукого бога. Аполлон вздрогнул. Взгляд его, прежде холодный и рассеянный, упал на берег реки, где среди цветов сидела Лея. В тот же миг дикое, незнакомое прежде пламя вспыхнуло в груди бога. Он больше не видел ни пышных городов, ни алтарей, дымящихся в его честь. Весь мир сузился до этой хрупкой девы. Однако даже охваченный страстью, Аполлон не забыл о своем превосходстве. «Клянусь Стикс, — подумал он, едва заметно усмехнувшись, — эта смертная должна принадлежать мне. Она будет счастлива пасть в мои объятия, ибо кто может быть прекраснее бога мудрости и искусств?» Оставив колесницу, Аполлон принял облик чужеземного юноши, но не простого странника, а знатного гостя, чье благородство было видно в каждом жесте. Он не вошел в сад, а словно соткался из золотистого марева полуденного зноя. Его хитон, скрепленный золотыми фибулами, подчеркивал мощный разворот плеч, а кудри, подобные спелой пшенице, падали на лоб, не скрывая дерзкого, уверенного взгляда. Лея подняла глаза и замерла. Сердце ее пропустило удар. Перед ней стоял юноша, чей лик сиял неземным светом. В его осанке было столько нахальства и вместе с тем пленительного изящества, что девушка не могла отвести взора. — О, прекрасная дева, — произнес Аполлон, и голос его прозвучал сладостно, как звуки кифары в тишине храма. — Не пугайся. Я лишь чужеземец, чей путь пролегал мимо этих стен. Но увидев тебя, я позабыл, куда шел и зачем. Клянусь, даже богини на Олимпе могли бы позавидовать твоей прелести, хотя, конечно, лишь немногим из них дано сравниться со мной в истинном величии. Он подошел ближе, и в его улыбке сквозила уверенность завоевателя. Он не просил внимания — он требовал его самим своим присутствием. Аполлон смотрел на Лею так, будто она была редким трофеем, предназначенным украсить его вечную жизнь. — Кто ты, о господин? — едва слышно прошептала Лея, чувствуя, как краска заливает ее щеки. — Твои речи странны, а взор обжигает. — Называй меня странником, если хочешь, — ответил Аполлон, самодовольно любуясь своим отражением в прозрачных водах реки. — Но знай: тот, кто стоит перед тобой, не знает отказов. Ты — редкий цветок в этом пыльном мире смертных, и я решил, что именно ты достойна моего расположения. Лея чувствовала, что перед ней не простой человек. В его нахальном тоне, в том, как он отбрасывал назад свои золотые волосы, в его эгоистичном желании обладать ее вниманием безраздельно, чувствовалась неодолимая сила. Она еще не знала, что за этой маской Casanova-олимпийца скрывается бог, не привыкший считаться с чужой волей, и что стрела Эрота принесет ей не только радость первой любви, но и горечь божественного каприза.

***

Вечер опустился на город синими крылами. Лея, трепеща всем сердцем, стояла у ложа в своих покоях, когда легкий ветерок всколыхнул занавеси у высокого окна. Она не слышала шагов, но почувствовала чье-то присутствие раньше, чем увидела его. Воздух наполнился ароматом цветущего гиацинта и неведомым теплом, словно само солнце задержалось в этой комнате, хотя за окном давно царила ночь. — Ты ждала меня? — раздался тихий голос за ее спиной. Лея обернулась. Он стоял перед ней, и на этот раз его не скрывал облик простого смертного. Она видела его таким, каким видят богов лишь избранные смертные в минуты величайшего счастья или величайшей беды. Золотые кудри спускались на могучие плечи, глаза сияли, как две звезды, а от тела исходило ровное, ласковое сияние. — Я... я не знала, придешь ли... — прошептала она, опуская глаза, но тотчас подняла их вновь, не в силах оторвать взгляд от его лика. Аполлон шагнул к ней. Медленно, как подходит охотник к пугливой лани, которую не хочет спугнуть, но жаждет приласкать. Он протянул руку и коснулся ее щеки. Пальцы его были горячи, словно он держал в них солнечный луч. — Я пришел, — ответил он просто, и в голосе его слышался рокот моря и звон тетивы. — С тех пор как я увидел тебя у реки, я не знаю покоя. Сладкая истома сковывает мои члены, и огонь, неведомый мне доселе, бежит по жилам. Он провел ладонью по ее длинным волосам, рассыпавшимся по плечам, и Лея вздрогнула, словно от удара молнии. Никогда еще прикосновение мужчины не вызывало в ней такого жара. Она подняла на него глаза, полные слез восторга и робости. — Кто ты? — выдохнула она, хотя сердце уже знало ответ. — Зачем ты смутил мой покой? Вместо ответа он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой меркнут звезды и светлеет небо даже в глухую полночь. Он наклонился к ней и коснулся губами ее губ. То был не поцелуй даже, а глоток нектара, медленный и пьянящий. Лея почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Он подхватил ее на руки, легко, как пушинку, и опустил на пышное ложе, застланное шкурами диких зверей. Она не сопротивлялась. Все существо ее пело от счастья и желания, которое проснулось в ней, могучее и неодолимое, как пробуждение весны. — Не бойся меня, — прошептал Аполлон, склоняясь над ней. — Я не сделаю тебе больно. Я буду ласкать тебя, как ветер ласкает травы, как дождь ласкает иссохшую землю. Губы его скользили по ее шее, по плечам, оставляя после себя дорожку огня. Руки его, сильные и нежные, одновременно пугали и дразнили ее, находя те места, о которых она и сама не знала, что они могут так сладко отзываться на ласку. Лея выгнулась ему навстречу, забыв о стыде, забыв о том, что она царская дочь, помня лишь одно: она принадлежит этому божественному юноше, и никого другого ей не надо. — О... — только и могла выдохнуть она, когда его тело прильнуло к ее телу, горячее и сильное. — О, если ты сон, пусть я никогда не проснусь... — Это не сон, — его голос звучал хрипло и страстно. — Это явь. Самая сладкая явь, какую только могут даровать бессмертные боги смертным. И ночь сомкнулась над ними. Они любили друг друга с той исступленной нежностью, какая бывает лишь в первый и, быть может, в последний раз. Она кусала его плечи, впиваясь ногтями в его спину, когда волны наслаждения накрывали ее с головой. Он шептал ей на ухо слова на древнем языке богов, которых она не понимала, но от которых сердце ее заходилось еще сильнее. За окном мерно дышала ночь, звезды замедляли свой бег, глядя на эту картину, а они все никак не могли насытиться друг другом. Каждый раз, когда им казалось, что пламя утихает, один взгляд, одно прикосновение разжигало его с новой силой. Но всему приходит конец. Едва первый, самый робкий луч зари тронул край неба, Аполлон вздрогнул, словно от удара копьем. — Светает, — выдохнул он, и в голосе его впервые за эту ночь послышалась горечь. — Мне пора. — Нет! — Лея вцепилась в него, прижимаясь всем телом. — Останься! Еще немного! — Не могу, — он высвобождался из ее объятий с мукой в глазах. — Если меня застанет здесь заря... я не могу тебе этого объяснить. Просто поверь. Я вернусь. Сегодня, едва стемнеет. Жди меня. Он накинул на бедра львиную шкуру и шагнул к окну. Лея протянула к нему руки, и слезы блестели на ее щеках — слезы счастья и горечи одновременно. — Как тебя зовут? — крикнула она вдруг. — Я должна знать имя того, кому отдала свою душу и тело. Он обернулся на миг, и лицо его в предрассветном сумраке сияло ярче любого светила. — Меня зовут Аполлон, — ответил он, и ветер подхватил его имя. — Я бог Света, сын громовержца Зевса и Латоны. Помни обо мне. И с этими словами он растворился в воздухе, словно его и не было. Только аромат гиацинта и сладкая боль во всем теле напоминали Лее о том, что эта ночь была не сном, а величайшей явью ее жизни. Она упала на подушки, вдыхая запах, оставшийся от его тела, и улыбнулась, глядя на розовеющее небо. Она была счастлива. Она была любима самим богом. И ради этого стоило жить. Но не ведают смертные, какую нить прядут им в сумраке своих пещер суровые Мойры. Боги могут даровать краткий миг блаженства, но даже они не всегда властны над велениями неумолимого Рока. Пока Лея грезила о своем божественном возлюбленном, над цветущей Эноей сгущались тучи, чернее грозовых облаков громовержца Зевса. Давно уже в тени портиков и в глухих закоулках города зрела смута. Завистливые вельможи, чьи сердца были полны яда и жажды власти, тайно подстрекали народ против мудрого Эвандра. Они шептались о том, что царь стар, что боги отвернулись от него, и что город нуждается в новой, твердой руке. И вот, в час, когда великий Гелиос достиг зенита и залил землю своим ослепительным, беспощадным светом, гидра мятежа подняла свою многоглавую голову. В это время Аполлон, далекий от земных тревог, пребывал в сияющих чертогах Олимпа. Окруженный прекрасными музами, он упивался звуками своей золотой кифары и сладостным нектаром. Он самодовольно принимал похвалы богов, втайне гордясь своей новой победой над сердцем смертной царевны, и ни одна тень беспокойства не омрачила его прекрасного лика. Он был богом, и слезы людей казались ему лишь каплями росы на мимолетных цветах жизни. А в Эное в этот миг лилась кровь. Разъяренная чернь, ведомая предателями, с дикими криками ворвалась в мирные чертоги дворца. Тяжелые кованые двери рухнули под ударами топоров. Обезумевшие от запаха крови мятежники не знали жалости: они разили мечами и старцев, и беззащитных женщин, и невинных отроков. Пал и мудрый Эвандр, сраженный у подножия своего трона; его седые волосы обагрились кровью, а очи, полные скорби за свой народ, навеки закрылись. Лея, услышав в своих покоях звон бронзы и предсмертные стоны, похолодела от ужаса. Поняв, что беда пришла в дом ее отца, она бросилась бежать по длинным, запутанным переходам дворца. Сердце ее билось, точно пойманная птица. Она не искала спасения в сокровищницах или за потайными дверями — ее единственной надеждой был тенистый сад у реки, то священное место, где она вкушала счастье в объятиях Аполлона. Ей казалось, что если она достигнет платанов, бог услышит ее и явится из солнечного сияния, чтобы покарать обидчиков. Но Рок был неумолим. Задыхаясь от быстрого бега, Лея уже видела впереди открытую арку, за которой зеленела листва и слышался ропот воды. Но едва она коснулась порога, как тяжелый топот кованых сандалий раздался за ее спиной. — Вот она, последняя из рода Эвандра! — раздался грубый, ликующий голос. Лея обернулась, и глаза ее, расширенные от испуга, встретились с холодным блеском стали. Враги настигли ее у самого входа в сад. Сверкнул короткий меч, и острый клинок, не зная милосердия к красоте, пронзил грудь юной девы. Вскрикнула Лея, и крик ее замер в безмолвии равнодушного полдня. Она упала на белые мраморные плиты, которые еще хранили прохладу утра. Густая, алая кровь медленно растекалась по камню, окрашивая его в багрянец заката, который ей уже не суждено было увидеть. Жизнь покидала ее стройное тело, подобно тому как увядает сорванная лилия. В последний миг перед ее взором промелькнул лик златокудрого юноши, но он был далек и холоден, как само солнце, взирающее с высоты на гибель смертных. Так погибла Лея, став жертвой людской злобы и божественного небрежения, а над разоренной Эноей продолжало сиять небо, невозмутимое и чистое, словно ничего и не произошло. Наступила ночь, окутав безмолвную Эною своим черным покрывалом. Город, еще вчера шумевший песнями и смехом, затих, объятый ледяным ужасом. Ни один огонек не мерцал в окнах, ни один голос не нарушал тяжелой тишины. Лишь ветер, холодный и безучастный, гулял по разоренным покоям царского дворца, шевеля сорванные занавеси и донося запах гари. Аполлон, златокудрый бог света, в привычный час оставил сияющие вершины Олимпа. Он скользил сквозь ночной эфир, предвкушая встречу с Леей. В его глазах светилось обычное самодовольство: он уже представлял, как дева склонится пред ним, как будет ловить каждое его слово, упиваясь милостью бога. Но, приблизившись к высокой башне, Аполлон замер. Там, где тридцать три ночи кряду верным маяком горел светильник, теперь царила мертвая тьма. Пустота башни зияла, точно открытая рана. Впервые тень беспокойства омрачила ясный лик Аполлона; его сердце, прежде холодное и полное лишь любви к самому себе, сжалось от недоброго предчувствия. «Кто осмелился погасить мой огонь? — вспыхнула в нем горделивая мысль. — Кто дерзнул прервать путь бога?» Он стремительно ворвался во дворец. Звонкое эхо его шагов гулко разносилось под высокими сводами, пугая притаившиеся в углах тени. В золотистом сиянии, исходившем от его божественного тела, предстали перед ним следы разорения: разбитые вазы, сорванная со стен медь и неподвижные тела защитников царя. У самого порога сада, на холодных мраморных плитах, он нашел ее. Лея лежала, раскинув руки, словно всё еще пыталась дотянуться до того призрачного счастья, что даровал ей бог. Ее одежды, некогда белые, как снега Парнаса, теперь были обагрены густой, запекшейся кровью. Лик ее был бледен, и очи, прежде видевшие лишь его свет, навеки закрылись. Горе Аполлона было безмерно, но то не было смиренное горе смертного. Он склонился над ней, коснулся хладных уст, но дыхание жизни угасло в ней навсегда. И в этот миг великая печаль в его душе переродилась в нестерпимый, испепеляющий гнев. Как смели эти ничтожные, прахом рожденные люди коснуться того, что принадлежало ему? Как дерзнули они сорвать цветок, который он, великий Аполлон, выбрал для своего услаждения? Страшный гнев овладел богом Света — гнев, подобный лесному пожару, который не знает преград. Глаза его метали молнии, лик стал грозным и прекрасным в своей ярости. Он больше не был ласковым юношей, он был Сребролуким богом, карающим и беспощадным. Аполлон вышел на главную площадь города. За его спиной в колчане зашевелились стрелы, а тяжелый серебряный лук сам собой натянул тугую тетиву. С каждым шагом бога земля содрогалась. — Горе вам, дерзкие смертные! — пророкотал его голос, подобный раскату грома. — Вы посягнули на то, что отмечено печатью моей любви! Вы погрузили во тьму мой светоч, и теперь вечная тьма станет вашим уделом! Звонко запела тетива серебряного лука. Одна за другой полетели невидимые, несущие смерть стрелы. Не было от них спасения: ни за крепкими стенами, ни в глубоких подземельях. Каждая стрела находила цель, неся с собой мор и погибель. Те, кто поднял меч на род Эвандра, падали, сраженные невидимым огнем. Крики ужаса наполнили ночной воздух, но Аполлон был неумолим. Его эгоистичное сердце, оскорбленное в своих лучших чувствах, требовало искупления. Не стало пощады городу, дерзнувшему омрачить радость бога. К утру, когда Эос вывела на небосвод первых коней зари, Эноя превратилась в безмолвное кладбище. Лишь Аполлон стоял среди руин, одинокий и гордый, взирая на дело рук своих. Дрогнула многострадальная земля под стопами разгневанного бога. Стены Энои, еще недавно казавшиеся незыблемыми, рухнули с громободобным грохотом, погребая под собой и предателей, и их мимолетное торжество. Золотые стрелы Аполлона, те самые, что некогда разили чудовищного Пифона, теперь не знали промаха, выискивая убийц в самых глубоких подземельях и за самыми крепкими засовами. Те, кто ликовал при свете дня, упиваясь кровью царского рода, падали замертво в ночной тиши, пронзенные невидимым божественным огнем. Могучий бог в своем ослеплении не оставил камня на камне от некогда прекрасного дворца. В считанные мгновения величие Энои превратилось в прах и пепел. Лишь ветер пустыни, холодный и неприкаянный, завыл над руинами, разнося запах гари там, где прежде благоухали розы. Когда же жажда мести была утолена, Аполлон вновь вернулся к порогу сада. Сбросив напускное высокомерие, он бережно, словно хрупкое сокровище, поднял на руки бездыханное тело Леи. Он унес ее далеко от проклятого места, туда, где в тени священных гор раскинулась заповедная роща, где воздух напоен прохладой, а из-под камней бьют кристальные целебные источники. Там, среди шепота древних деревьев, Аполлон склонился над своей возлюбленной. Он, владыка жизни и света, чье слово могло исцелять самые тяжкие недуги, воззвал к силам бессмертия. Он хотел вернуть дыхание в грудь Леи, хотел вновь увидеть блеск ее глаз, напоминавших сумерки. Но в тот же миг перед ним соткались из тумана суровые Мойры — богини человеческой судьбы. — Остановись, Бог солнца! — прозвучал голос, древний, как сам хаос. — Нить этой смертной уже перерезана нашими вечными ножницами. Даже ты, великий сын Зевса, не властен размотать то, что мы уже оборвали. Таков закон Рока, и он превыше желаний богов. Потемнел лик Аполлона. И осознал он, что его божественное могущество бессильно перед вечным сном земли. Его гордое сердце, не привыкшее к поражениям, впервые познало горечь невосполнимой утраты. Самолюбивый бог, считавший, что весь мир создан лишь для его услады, столкнулся с безмолвием смерти. И с тех пор, когда Гелиос устало клонит свою колесницу к закату и небо окрашивается в цвета печали, путники в горах Энои слышат тихий, протяжный плач. Это сам Аполлон, сидя в тени лавров, перебирает струны своей кифары, вспоминая тридцать три ночи своего короткого, тайного счастья и ту тихую деву, что ждала его у зажженного светильника. Чтобы память о его любви и его скорби не стерлась в веках, Аполлон послал людям новый знак. На месте, где покоился прах Леи, выросло стройное, темное дерево, чья вершина устремлена в небо, но ветви вечно склонены к земле. Это был кипарис — дерево неутешной печали. С тех пор люди сажают его у могил, ибо кипарис, как и душа лучезарного бога в те далекие ночи, вечно грустит о том, что свет не может пребывать с тьмой, а боги — вечно любить смертных. Так завершилось сказание об Аполлоне и юной Лее, оставив после себя лишь руины Энои, шелест кипарисов и вечную тоску, скрытую в лучах заходящего солнца.