Анатомия зависимости

Вода была прохладной, даже чуть холоднее, чем обычно — именно такой Кэтрин хотела чувствовать её сегодня. Пальцы сомкнулись задерживая освежающую влажность, ​и когда ладони коснулись разгоряченного лица, по позвоночнику прошило тягучей судорогой сплетающейся узлом где то внизу живота. Капли стекали по вискам, запутывались в ресницах, сбегали по шее. Пепельные волосы, собранные в небрежный пучок, потемнели у корней, и несколько мокрых прядок прилипли к вискам и фарфоровой коже. Она не спешила вытираться. Подняв голову, девушка посмотрела на себя в зеркало, мутное от испарины. На холодной, обычно почти прозрачной коже проступил неестественный, сочный румянец. Зрачки были расширены, отчего глаза казались бездонными, как грозовое небо, а губы припухли, выглядя слишком яркими, словно налитыми кровью. Кэтрин провела мокрыми пальцами по ключицам, чувствуя, какая тонкая и горячая там кожа. Обтягивающая белая майка и короткие шелковые шорты сидели на ней как вторая кожа. Тонкая ткань почти не скрывала того, как напряглись соски от резкого контраста прохладной воды и внутреннего жара — они отчетливо проступали сквозь трикотаж. Давно отказавшись от лишних слоев одежды — небольшая грудь позволяла не заморачиваться с бельем, — она даже не подумала о том, как уязвимо выглядит сейчас. Обычно она не обращала внимания на такие мелочи, но сейчас каждый нерв был оголен. Ей казалось, что она физически слышит, как кровь тихо пульсирует где-то внизу живота настойчивым ритмом, вторившим каплям за окном. Прикосновение полотенца показалось почти интимным, слишком грубым и одновременно желанным. Эту смесь ощущений хотелось продлить еще хотя бы секунду, но вода уже стекла, и пора было возвращаться в реальность. Кэтрин вышла из ванной, оставляя за спиной зеркало и этот странный, слишком яркий взгляд. Тело всё ещё тихо гудело словно пропуская через себя электрическое напряжение. Она двигалась медленнее обычного, прислушиваясь к себе: каждый шаг мягко отзывался внутренним тяготением. ​Кэтрин покосилась на кровать. Книга так и лежала у изголовья, уткнувшись лицом в примятую подушку. Она подобрала её — обложка была до того знакомой, что пальцы сами легли на заломы на корешке. От страниц пахло типографской краской и едва уловимо — её духами; за ночь бумага успела впитать аромат, став почти частью её самой. ​Она открыла книгу по закладке которой служил обрывок школьной ленты. Кэтрин нашла нужную страницу: текст был коротким и по-медицински точным, но буквы плыли перед глазами, складываясь во что-то слишком осязаемое. Кэтрин замерла. В горле пересохло, а по щекам разлилось предательское тепло, которое уже нельзя было списать на духоту в комнате. Пятьдесят третья страница. Она знала каждое слово, знала, что сейчас героиня останется одна и в комнате станет нечем дышать. Кэтрин не дочитала, захлопнув книгу так резко, что по пальцам ударило воздухом. — Так, хватит. — бросила она в пустоту. Глупо было торчать здесь и пережевывать одни и те же абзацы, когда учеба не ждёт. Она слишком долго пялилась в одну точку. Последние три дня книга буквально прилипла к рукам. Кэтрин таскала её с собой в ванную, совала под подушку на ночь, листала за завтраком, рискуя залить страницы чаем. Странно было тащить её в душ или засыпать на ней, чувствуя твердый переплет под щекой, но по-другому не получалось. Даже за завтраком она утыкалась в текст, забывая про остывающий чай. Можно было выбрать что-то отвлекающее, но Кэтрин раз за разом открывала этот замученный том. Кэтрин закинула книгу в рюкзак небрежно втиснув её между конспектами и учебником истории. Сегодня книга пойдет с ней. Было в этом что-то правильное — таскать этот текст по школьным коридорам, мимо учителей и одноклассников, пока они будут бубнить об уроках и правилах. Ей нравилась сама мысль о том, что среди всей этой школьной суеты и контроля у неё за спиной будет лежать что-то настолько личное. И никто даже не догадается. Кэтрин спустилась на кухню, когда там уже вовсю пахло тостами. Спрятаться не получилось. ​— Кэт, это ты? — мать обернулась от плиты, не выпуская из рук кружку. Взглянула мельком, по-матерински сканируя на предмет болезней. — Ого, какая красная. Перегрелась в душе? ​— Контрастный делала, — Кэтрин поправила лямку рюкзака, чувствуя, как книга плотно прижалась к лопаткам. — Полезно для тонуса. ​Мать понимающе хмыкнула и кивнула на угол рюкзака, где из-под молнии виднелся корешок. ​— Опять за старое? В школу-то зачем тащить, отличница ты моя? ​— Внеклассное чтение, — бросила Кэтрин, стараясь, чтобы голос звучал максимально скучно. — На переменах дочитаю, чтобы дома время не тратить. ​​​— Ну, ты у меня молодчинка, Кэт, — мать тепло улыбнулась, не отрываясь от кофе. — Пока другие в телефонах глаза портят, ты всё за книжками. Прям любо-дорого смотреть. Иди давай, а то на улице ветрище такой, что сейчас всё твоё «вчерашнее» на голове в гнездо превратится. Накинь капюшон хоть. ​Она подошла и привычным жестом поправила Кэтрин волосы, все еще влажные у корней. Кэтрин замерла, позволяя этой ласке продлиться лишнюю секунду. Кэтрин улыбнулась в ответ — вежливо и абсолютно непроницаемо. Её не тяготило это вранье; скорее, оно служило удобным щитом. Мама верила в «хорошую девочку», Кэтрин верила в то, что лежало у неё в сумке, и этот статус-кво всех устраивал. ​«Хорошая дочь, ага. Прям гордость семьи», — пронеслось в голове с едва уловимой усмешкой. ​Она поправила рюкзак, чувствуя, как увесистый том за спиной приятно давит на лопатки. Ирония была в том, что мама даже не представляла, насколько «внеклассным» было это чтение. Кэтрин прибавила шаг, ловя ритм этого навязчивого текста, который теперь сопровождал каждое её движение. ​В школе всё шло по накатанной. Гул голосов в столовой, скрип кроссовок по линолеуму, чьё-то заунывное обсуждение семьи Калленов — Кэтрин пропускала это мимо ушей. Ей было плевать, кто там из них сегодня приехал на новой машине и почему они снова держатся особняком. У неё в рюкзаке был свой проект, куда более захватывающий, чем местные сплетни о пятерке местных идолов, от которых всё равно не было никакого проку. ​Когда прозвенел звонок на свободный час, она ловко отсеялась от стайки одноклассниц. — Кэт, ты в библиотеку? — бросила ей вслед Джессика. — Ага, — не оборачиваясь, соврала Кэтрин. ​Ей не нужна была библиотека. Ей нужен был пустой коридор западного крыла, где в это время почти никого не бывало. ​Она шла, и с каждым шагом чувствовала, как тело предательски меняется. Это не было похоже на обычное волнение. Скорее на тяжелый прилив поднимающийся откуда-то изнутри. Воздух в школе казался слишком сухим, а лямки рюкзака — слишком грубыми. ​Кэтрин прислонилась плечом к прохладной стене, надеясь, что это поможет, но эффект был обратным. Внутренний ритм стал четкче,настойчиво вытесняя все мысли об уроках. Кэтрин не замечала, как этот её новый, непривычно острый аромат — смесь кожи, типографской краски и чего-то душного, первобытного — медленно заполняет пустой коридор, просачиваясь в систему вентиляции. Для неё это был просто «странный день» и возбуждение, с которым становилось всё труднее справляться. Но воздух вокруг неё уже изменился, превратившись в невидимый сигнал, который невозможно было не заметить.

***

​Каллены шествовали по главному холлу с привычным видом греческих богов, по ошибке заброшенных в американское захолустье. Ученики, как по команде, вжимались в шкафчики, освобождая им путь. Эммет шел чуть впереди, нацепив свою фирменную полуухмылку, пока Розали, чеканя шаг, смотрела сквозь толпу с ледяным безразличием. ​Элис двигалась рядом с ними, но её обычная «птичья» легкость куда-то исчезла. Она замерла на полушаге, глядя в пустоту остекленевшими глазами — картинка будущего менялась слишком быстро, подстраиваясь под чьи-то хаотичные, лихорадочные желания. Джаспер тут же придвинулся к ней, прикрывая её от лишних взглядов. Со стороны казалось, что он просто заботливый парень, но его лицо было бледнее обычного, а челюсти сжаты так, что желваки ходили ходуном. Привычный жест для того, кто каждую секунду борется с жаждой. Семья давно перестала обращать на это внимание: для них он был вечным «хроническим больным», едва терпящим запах крови одноклассников. Никто и не догадался, что на этот раз его накрыло нечто иное. Его прошибло насквозь. Не просто ароматом, а тяжелой, горячей волной чужого состояния, которая ударила в него из глубины западного крыле. Это не было похоже на обычный подростковый фон, к которому он привык в этой школе. Обычно страсть в мыслях школьников была густо замешана на липком страхе или приторном стыде. Эти грязные примеси всегда действовали на Джаспера как отрезвляющий, ледяной душ, вызывая брезгливость и помогая держать дистанцию. Его дар легко отфильтровывал этот мусор, оставляя лишь скучное, предсказуемое влечение. ​Но здесь парил чистый, бесстыдный концентрат. Горячая, густая уверенность, не знающая ни тени сомнения, ни капли внутреннего конфликта. Эта эмоция была настолько первобытной и «чистой», что Джасперу не за что было зацепиться, чтобы оттолкнуть её. Она лишала его привычных барьеров, просачиваясь сквозь его защиту, как расплавленный воск. Джаспер на мгновение сбился с шага, и его взгляд стал пугающе сосредоточенным. Он ловил этот ритм — чужой пульс, который теперь отдавался в его собственных висках, заставляя хладнокровие осыпаться сухой штукатуркой. Пропускать через себя это наглое, бесстыдное возбуждение, не знающее ни капли сомнения, было почти невыносимо. Оно не просило разрешения, не пряталось за привычной подростковой неловкостью — оно просто было, плотное и осязаемое, как физическое присутствие кого-то постороннего в его личном пространстве. Эдвард замыкал шествие, выглядя ещё более отстраненным и прискорбным, чем обычно — его лицо застыло в маске вечного страдания, которую все принимали за признак высокой загадочности. Эммет первым сбил шаг. Это было едва заметное движение — он просто чуть резче, чем обычно, втянул воздух, и его расслабленная ухмылка на мгновение застыла, обнажив зубы в чем-то среднем между усмешкой и оскалом. Обычный запах школы — хлорка, пыль и приторно-сладкие духи — внезапно прорезал новый, тяжелый слой, который не вписывался в эту стерильную атмосферу. ​«Ого... Эдвард, ты это чуешь? Самочка в охоте», — мысль Эммета была короткой и тяжелой, как удар молота. Он мысленно ткнул брата, едва сдерживая чисто животный импульс сорваться с места и пойти по следу. ​Розали даже не замедлила шаг, но её ноздри хищно трепетали. Она уловила это мгновенно, и её лицо исказилось в гримасе брезгливого отвращения. «Какая вульгарность», — высокомерно процедила она в мыслях. — «Невыносимая, грязная дешевка. Почему в этом здании постоянно так воняет этим похотливым смрадом?» ​Эдвард скривился, словно от зубной боли. Его бесило всё: и животные импульсы Эммета, и брезгливость Розали, и то, как Джаспер застыл в опасном оцепенении, переваривая этот эмоциональный пожар. Но больше всего его задело то, что он выудил из головы «источника». ​Кэтрин. Она сидела в пустом коридоре, поглощенная книгой. ​«Всё равно от них проку нет... манекены в витрине», — эхом отозвалось в его сознании её недавнее заключение. ​Его уязвленное эго болезненно дернулось. Пока вся школа пускала по ним слюни, эта девчонка вычеркнула их из списка существ, стоящих её времени. Быть названным «бесполезным экспонатом» в момент, когда её запах и состояние буквально кричали о призыве, оказалось для Эдварда унизительнее любого вызова.

***

Школьный день лениво подползал к финалу. Последний звонок взорвал тишину коридоров гвалтом голосов и скрипом рюкзаков. Кэтрин двигалась со всеми к выходу, по привычке уткнувшись в книгу. Текст уже не казался ей таким пугающим, он стал тягучим продолжением её собственного состояния. Она чувствовала, как влажность белья неприятно холодит кожу, и эта деталь, вместо того чтобы отвлекать, только разжигала внутренний жар. ...он вошел в неё медленно, заполняя собой пустоту...» — строчка на странице вспыхнула перед глазами, и воображение Кэтрин сделало непрошеный, но от того не менее желанный скачок. На долю секунды она представила это физически. Как внутри неё оказывается что-то чужое, твердое и живое, до предела растягивающее плоть. Это была не книжная романтика, а конкретное, примитивное ощущение заполненности, которое заставило её тело среагировать мгновенно. Кэтрин буквально скрутило. Короткая, острая судорога прошила низ живота, заставляя мышцы пресса напрячься до боли, а пальцы — сильнее вцепиться в корешок книги. Она на секунду сбилась с шага, прикрыла глаза и вытолкнула из легких горячий воздух, чувствуя, как внутри всё сжалось в ноющий узел. Это было похоже на мимолетный спазм. Обычный человек, идущий рядом, заметил бы лишь, что она на секунду замерла, словно споткнувшись на ровном месте. Кэтрин и не подозревала, что её минутная фантазия взорвала тишину Калленов, как граната в замкнутом пространстве. Эммет едва заметно дернул кадыком. Его расслабленная походка на секунду стала рваной, а пальцы впились в лямку рюкзака так, что та натянулась до предела. Он не сводил глаз с затылка Кэтрин, жадно впитывая этот новый, приторно-тяжелый оттенок её запаха. ​«Твою мать, Эдвард... она что, серьезно? Прямо здесь?» — мысль Эммета была грязной, липкой и полной ошалевшего азарта. — «Она же буквально течет у всех на виду. Еще секунда — и я учую, как она кончает. Да она просто напрашивается на чей то...». Он быстро мазнул взглядом по Розали. Спалиться перед ней было последним, чего он хотел, поэтому он тут же нацепил на лицо свою привычную дебильную ухмылку, скрывая за ней хищный блеск в глазах. Но внутри у него всё гудело от этого первобытного, нефильтрованного импульса. Эммету казалось, что он кожей чувствует тот жар, который только что скрутил живот девчонки. «Хорошая девочка, ага. Знал бы папаня, на что его дочурка на самом деле в своих книжках наяривает прямо на уроках», — Эммет намеренно задержался на этой картинке, смакуя её и транслируя Эдварду во всех деталях. — «Хватит на неё пялиться со своим похоронным видом. Давай уже, расчехляйся. Такое добро пропадает, а она, кажется, только и ждет, чтобы её кто-нибудь нагнул в темном углу». ​Дождь в Форксе сменился вязкой изморосью, которая только прибила запах мокрого асфальта к земле, делая шлейф Кэтрин ещё более осязаемым. Каллены вышли к своим машинам единым фронтом, но привычная синхронность движений была нарушена. ​​Розали подошла к своему ярко-красному Porsche. На фоне серых школьных будней машина выглядела как вызывающий кровавый шрам. Она замерла у двери, на долю секунды обернувшись в сторону Кэтрин. Её взгляд был коротким, как удар хлыста — ледяным и полным такого высокомерного презрения, что воздух вокруг, казалось, застыл. ​— Грязная дешевка... — голос Розали был похож на хруст ломающегося льда. — Устраивать течку прямо в школьном коридоре... Какое ничтожество. ​Она с силой дернула ручку двери, словно вымещая на металле всё своё раздражение от того, что её безупречный мир осквернили этим «похотливым смрадом». ​Эммет, стоявший с другой стороны машины, лишь коротко хмыкнул. Внешне он выглядел как всегда — расслабленный, слегка скучающий качок, полностью согласный со своей королевой. Он поймал взгляд Розали и понимающе кивнул, принимая её сторону в этом вопросе. ​Но внутри него продолжался совсем другой процесс. Эммет чувствовал, как в носу всё ещё свербит от того густого, животного аромата, который Кэтрин оставила после своего «спазма». ​«Да, детка, полное ничтожество», — мысленно отозвался он на слова Розали, но этот посыл предназначался Эдварду, который уже садился в свою «Вольво». Эммет намеренно добавил в эту мысль дозу сарказма. — «Ничтожество, которое заставило Джаспера едва не вгрызться в руль, а тебя — выглядеть так, будто ты только что съел лимон. Если это "грязь", то я начинаю понимать, почему люди так любят свинарники». ​Джаспер в этот момент слишком громко захлопнул дверь своей машины. Звук удара металла о металл прозвучал как выстрел. Он даже не смотрел на братьев, полностью сосредоточившись на том, чтобы не повернуть голову в сторону Кэтрин, которая стояла всего в паре десятков метров. ​Эдвард завел мотор. Рев двигателя на мгновение заглушил его собственные мысли, но он всё равно слышал это липкое, торжествующее веселье Эммета и ядовитую ярость Розали. ​Кэтрин вышла на крыльцо, чувствуя, как прохладный влажный воздух Форкса приятно холодит разгоряченное лицо. Она шла к своей старой колымаге, неспешно убирая книгу в рюкзак. Нужно было оставить самое интересное на вечер, когда в доме будет тихо и никто не помешает ей окончательно погрузиться в этот вязкий, порочный мир на страницах. ​Боковым зрением она уловила какое-то движение. Семья Калленов уже распределялась по своим машинам, но сегодня их привычная отстраненность дала сбой. ​Кэтрин почувствовала на себе острый взгляд Розали —, почти осязаемый, полный какой-то необъяснимой ярости. Следом она наткнулась на потемневшие глаза Эдварда, который замер у своей «Вольво», не сводя с неё тяжелого, странного взгляда. ​«Чего они на меня вылупились?» — пронеслось в голове у Кэтрин. ​Она неодумённо приподняла одну бровь, даже не замедляя шага. В её взгляде не было ни тени смущения или благоговения перед их красотой — только легкое раздражение от того, что эти «идолы» ведут себя как странные сталкеры. Для неё они всё еще оставались бесполезными манекенами, которые сегодня почему-то решили поглазеть на живого человека. ​Она равнодушно отвела взгляд, закинула рюкзак на заднее сиденье своей развалюхи и захлопнула дверь с тяжелым, дребезжащим звуком. Ей было абсолютно плевать на их мнение.

***

​Гостиная Калленов, залитая мягким светом и наполненная ароматом дорогих цветов, обычно была их убежищем. Но сегодня здесь пахло раздражением. Розали мерила комнату шагами, и каждое её движение было резким, как щелчок кнута. Она уже не шипела в открытую — присутствие Карлайла и Эсме заставляло её держать фасад, — но её ярость просачивалась сквозь каждое слово. ​— Это просто... невыносимо, — процедила она, остановившись у панорамного окна. Её пальцы впились в подоконник так, что дерево жалобно скрипнуло. — Весь день дышать этим... похотливым смрадом. Как будто мы не в школе, а в дешевом борделе. ​Карлайл, сидевший за своим столом с открытым фолиантом, поднял на неё спокойный, понимающий взгляд. ​— Розали, ты же понимаешь, что это физиология, — мягко произнес он, потирая переносицу. — Судя по тому, что слышит Эдвард и что чувствуете вы с Джаспером, организм этой девушки вошел в активный пик репродуктивного цикла. Это природа. В её возрасте гормональные всплески могут быть крайне интенсивными. И, боюсь, это будет повторяться регулярно. ​Розали резко обернулась, её глаза полыхнули золотом и гневом. ​— Повторяться? — её голос сорвался на высокий регистр. — То есть ты хочешь сказать, что нам придется нюхать эту вонючую девку до конца учебного года? Каждый месяц наблюдать, как она течет прямо за партой? Карлайл, это издевательство над нашим самоконтролем! ​Эммет, который до этого момента вальяжно развалился в кресле, подкидывая в руке тяжелый стеклянный шар, громко хмыкнул. Он поймал яростный взгляд Розали и примирительно поднял руки, хотя в его глазах всё еще плясали те самые грязные искры. ​— Ладно тебе, Роуз, не заводись, — он поднялся, с хрустом потянувшись всем своим массивным телом. — Ну, девчонка немного... перегрелась. Бывает. Зато теперь мы точно знаем, что за этим «экспонатом» в витрине скрывается вполне живой и очень горячий моторчик. ​Он подошел к Розали и приобнял её за плечи, на мгновение прижимая к себе, чтобы успокоить. Но тут же повернулся к Эдварду и Джасперу с той самой плотоядной ухмылкой, которую так не любил Эдвард. ​— Слушайте, братья, нам всем надо выпустить пар, пока мы тут мебель не переломали от этого «репродуктивного пика», — Эммет хохотнул, вкладывая в это слово максимум стеба. — Погнали на охоту. Мужским составом. Нужно смыть с себя этот школьный душок и придушить пару медведей. Джаспер, тебе это нужно больше всех — ты сегодня выглядишь так, будто готов сожрать не только Кэтрин, но и её учебник по биологии в придачу. ​Джаспер молча кивнул, его лицо всё еще оставалось напряженной маской. Эдвард же просто смотрел в пустоту, всё еще прокручивая в голове это ледяное «Чего вылупились?». Охота в лесах Вашингтона всегда была для них способом сбросить человеческую маску, но сегодня она превратилась в суровую мужскую «курилку». Под проливным дождем, на бегу между вековыми елями, Каллены не играли в вежливость. ​Эммет с грохотом приземлился на поваленный ствол секвойи, сжимая в руках тушу гризли. Он даже не начал пить — азарт от обсуждения Кэтрин пересиливал жажду. ​— Слушай, Эдвард, я всё не могу успокоиться, — Эммет оскалился, вытирая капли крови с подбородка. — Ты ведь видел ту картинку, да? Ну, ту самую, когда её скрутило. Что там было? Она реально представляла, как её… ну, ты понял? Прямо детально? ​Джаспер стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву. Его взгляд, обычно мягкий, сейчас был пугающе пустым. Он медленно выдохнул, хотя вампирам это не требовалось. ​— Там не было стыда, Эммет. Вообще, — голос Джаспера прозвучал глухо и надтреснуто. — Это то, что меня больше всего выбило. У людей страсть всегда грязная, она воняет страхом или самоосуждением. А у неё… это был просто голый, чистый факт. Как голод. Она хотела этого так естественно, будто это единственный закон во вселенной. И это... чертовски заразительно. Пропускать такое через себя и не сорваться — это всё равно что стоять в костре и делать вид, что тебе прохладно. ​Эммет громко хохотнул, подмигивая Джасперу. ​— Во-во! И я про то же! Девчонка — ходячий пожар, а наш Эдвард всё строит из себя святого мученика. ​Эдвард застыл на краю обрыва, глядя в серую пелену тумана. Его пальцы так сильно впились в выступ скалы, что камень раскрошился в пыль. ​— Вы оба не понимаете, — ледяным тоном отозвался он. — Пока вы пускаете слюни на её биологию, она вычеркнула нас из списка живых. Знаете, что она подумала, когда мы на неё «вылупились»? ​Он резко обернулся к братьям, и в его золотистых глазах вспыхнула непривычная, злая искра. ​— «Бесполезные экспонаты». «Манекены в витрине». Она смотрит на нас как на куски пластика, от которых нет и не может быть никакого проку. Пока вся школа задыхается от восторга, эта девчонка считает нас стерильными декорациями. В её мире мы — лишь красивые куклы, не способные на ответный импульс.Она решила, что мы — стерильный тупик. Раз мы ни на кого не смотрим и держимся только своей семьи, значит, мы «нефункциональны». Она просто вычеркнула нас, решив не тратить свои драгоценные силы на тех, от кого всё равно ничего не добьешься. ​— Экспонаты, значит? — Эммет издал короткий, лающий смешок и с силой вбил кулак в ладонь. — Слушай, Эдвард, мне это даже нравится. Девчонка умнее, чем кажется. Зачем ей пялиться на тех, кто строит из себя святош? Но черт возьми... я бы посмотрел на её лицо, если бы этот «манекен» вдруг решил сойти с витрины и прижать её к стенке. Интересно, она бы так же быстро нашла нам применение, как героям своих книжонок? ​Эдвард замер на краю обрыва. Под его пальцами кусок скалы беззвучно рассыпался в серую труху, оседая пылью на мох. Он медленно повернул голову к братьям — его лицо было абсолютно застывшим, лишенным всякой мимики, словно высеченным из холодного гранита. Взгляд стал тяжелым и немигающим, направленным куда-то сквозь них. ​— Вы не понимаете, в чем настоящая проблема, — его голос был тихим, но вибрировал от сдерживаемой ярости. — Эммет, она мазнула по тебе взглядом и решила, что ты «бесполезен», потому что у тебя есть Розали. Она оценила твой потенциал и просто вычеркнула тебя из списка. Джаспер, тебя она списала по той же причине. Она увидела в вас мужчин, но мужчин «занятых», а значит — не стоящих её времени. ​Он сделал шаг вперед, и его золотистые глаза потемнели до цвета старого меда. ​— Но на меня... на меня она вообще не подумала. В её голове не было ни тени вывода обо мне. Ни «бесполезен», ни «занят» — ничего. Она просто прошла мимо, словно я — часть ландшафта. Пустой стул в классе. В её мире я не существую даже как «экспонат». Пока она захлебывается от своих книжных фантазий, я для неё — абсолютный ноль. ​Эммет перестал ухмыляться. Он впервые за вечер увидел брата таким... задетым за живое. ​— Ого, — Эммет присвистнул, и в этом звуке не было издевки. — То есть, мы хотя бы «неликвид», а ты для неё — просто воздух? Жестко. Девчонка реально умеет бить под дых, даже не открывая рта. ​Джаспер медленно кивнул, его эмпатия улавливала исходящие от Эдварда волны ледяного бешенства. ​— Она не просто проигнорировала тебя, Эдвард, — негромко добавил Джаспер. — Она лишила тебя права даже быть оцененным. Для человеческой женщины это высшая степень безразличия. Она настолько погружена в свои иллюзии, что реальный хищник перед её носом кажется ей менее значимым, чем типографская краска. ​Эдвард снова отвернулся к туману, и его челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Это безразличие Кэтрин жгло его сильнее, чем любая жажда. Эммет несколько секунд молча смотрел на застывшего брата, а потом с коротким смешком хлопнул его по плечу так, что звук удара эхом разнесся по лесу. — Да ладно тебе, Эдвард. Не парься, — в голосе Эммета прорезалось привычное лукавство. — Подумаешь, «пустое место». Зато мы с Джаспером для неё уже «заняты», а ты — типа свободная касса. Можешь выкинуть её книжки и показать, как всё работает на самом деле. Он хищно оскалился и повернулся к Джасперу, который всё это время стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающему лесу. ​— А вот тебе, брат, реально сочувствую, — Эммет хохотнул, по-хозяйски опираясь на ствол дерева. — Если Карлайл не врет и у девчонки теперь такая свистопляска будет каждый месяц... ох, держись. Тебя же там на куски порвет от её «волн». Смотри не поплыви прямо на уроке. А то Розали быстро тебе объяснит, почему не стоит так залипать на чужое возбуждение. Джаспер ничего не ответил, лишь сжал челюсти ещё плотнее, а его взгляд стал совсем темным. ​— Довольно, — ледяным тоном отрезал Эдвард. ​Его голос прозвучал как треск ломающегося льда. Он не собирался больше выслушивать ни сальные шутки Эммета, ни давящее напряжение Джаспера. Больше всего его бесило, что причиной этого хаоса стала девчонка, в чьей голове он — Эдвард Каллен — был просто пустым местом. ​Не дожидаясь ответа, он сорвался с места, превратившись в размытую тень среди деревьев. Эдвард не собирался возвращаться в особняк, где Розали всё еще кипела от злости, и уж тем более он не собирался приближаться к дому Кэтрин. Его уязвленное эго требовало тишины и одиночества в глубине леса, подальше от мыслей людей, которые его боготворят, и одной девчонки, которая его в упор не видит.

***

Дом окутала вязкая ночная тишина. Кэтрин лежала в постели в полной темноте, абсолютно голая. В комнате было душно, кожа казалась слишком чувствительной к любому движению воздуха. Книга лежала рядом, раскрытая на пятьдесят третьей странице, но Кэтрин больше не читала — она воплощала написанное. ​Она прикрыла глаза, представляя вместо тишины чужой напор и жесткий вес тела сверху. Её рука скользнула вниз по животу, зарываясь в мягкие волосы на лобке. Там всё уже давно промокло. Пальцы сразу утонули в горячей, густой смазке, которой было так много, что она мазалась по бедрам. ​Кэтрин развела ноги шире, чувствуя, как пульсирует изнутри. Она нашла набухший, твердый клитор и начала натирать его быстрыми, резкими движениями. Отсутствие белья делало стимуляцию пугающе острой. Другой рукой она сжала собственную грудь, до боли оттягивая напрягшийся сосок, пока внутри всё стягивалось в тугой, ноющий узел. ​Она ввела два пальца глубоко внутрь влагалища, чувствуя, как плотно и горячо сжимаются стенки вокруг них. Ритм стал рваным. Она толкала пальцы внутрь, одновременно продолжая настерто тереть клитор, пока ладонь не стала полностью мокрой от соков. Кэтрин выгнулась в дугу, вжимаясь затылком в подушку и оттягивая собственные волосы, когда по телу прошла первая мощная судорога. ​Мир схлопнулся до этого мокрого, горячего трения. Хриплый, надрывный стон сорвался с губ, когда оргазм накрыл её резкой, ослепляющей вспышкой. В ту же секунду мышцы влагалища судорожно сжались вокруг пальцев плотным, горячим кольцом. Они присосались к фалангам, причмокивая от избытка смазки и ритмично пульсируя, словно пытаясь затянуть пальцы ещё глубже. Кэтрин резко выдохнула, чувствуя, как соки продолжают вытекать из неё на простынь, и бессильно откинулась на подушку.