De quibus peccatores paenitere volunt

***

            Холод. Казалось, он проникал под самую кожу, леденил каждую жилку, пускал по телу россыпь надоедливых мурашек, что хотелось содрать прямиком с кожей. Густая тьма окутывала силуэты подобно газовому куполу и разглядеть что-то за пределами ручных фонариков просто не поддавалось возможности... Затхлость, сырость и влажный скрип под подошвой кроссовок лишь выражали красноречивую тишину этого места. Изнанка совершенно точно не отличалась гостеприимством и будь возможность, Майк бы не сунулся сюда и под прицелом огнемёта.       Однако не ему стоило жаловаться на здешнюю флору и фауну (если склизкие лианы и демогоргонов вообще можно было отнести к подобным группам), пробыв тут меньше часа: основное напряжение, повисшее в воздухе, исходило вовсе не от всего, что окружало его. Уилл походил на тень самого себя, следуя за Майком тихо, практически бесшумно; взгляд его был опущен, нечитаем, губы поджаты, а пальцы то и дело теребили край толстовки. Очевидно нервничал. И Майк слишком хорошо знал, что именно скрывалось за тем напряжённым молчанием друга. Это он — Уилл Байерс — в свои двенадцать выживал в изнанке на протяжении недели, вооруженный лишь ружьём с десятью патронами, без еды и воды, окруженный холодом и непроглядной тьмой. Именно для него это место было началом персонального кошмара, бессоных ночей, научных эксперементов и приобретённых сил. Местом, где кончилось детство.       — Хэй, — и эта неловкая тишина давила, вина за собственное бессилие противно скреблась на душе кошками и хотелось поддержать, исправить хоть что-нибудь. — Ты в порядке?       — Нормально. Не бери в голову, — слишком быстро отмахнулся Уилл, ускорив шаг, словно прямо сейчас ему в затылок дышал страх, опасность. — У нас мало времени.             И Майк так же прекрасно знал, когда лучший друг не договаривал, юлил и играл в героя, предпочитая умалчивать о том, что могло тревожить его на протяжении всего пути или дня, считая, что это вовсе не важно в сложившемся положении дел. Ирония заключалась в том, что Майку всегда было важно. Было важно, когда Уилл затихал, важно, когда тот намеренно делал вид, что не обижен после громкой ссоры под дождем, важно, когда плечи его содрогались от попыткми удержать плач в душном салоне фургона, важен взгляд ореховых глаз наполненый нежностью и глубокой печалью до краёв... Что, чёрт возьми, творилось в твоей голове, Уилл Байерс?       — Да брось, нам осталось меньше мили.       — И тем не менее сейчас не время болтать.       На том короткий диалог подошёл к концу. Пока что. Ведь Майк всё так же отлично знал, что если кто-то из них ставил точку в подобных разговорах, второй обязательно приписывал ещё две и как итог — продолжение само собой настигало их.

      

      План был прост.       Уилл — слишком лёгкая мишень, пока он всё ещё часть коллективного интелекта, слишком предсказуем для Векны, что уже не единожды делил с ним его мысли и воспоминания, проникая в глубины подсознания подобно своим же паразитам, слизь которых парень чувствовал на стенках гортани каждый раз, когда приходилось бежать в ванную и выплёвывать — порой вызывая рвотный рефлекс, — инородные тела в слив раковины. Взять его с собой на поле битвы слишком рискованно. Куда надёжнее уберечь его от этой участи и держаться на связи на расстоянии.       Знакомые очертания маленькой церквушки показались из-за крон косых деревьев и от её вида желудок скрутило от назойливых воспоминаний, а следом тошнота тугим комом скопилась внизу горла.       Майк никогда не был фанатом мест приближённых к Богу. Каждый раз, когда бабушка или мама тянули его на службы мальчишка брыкался, устраивал истерики и твердил, что лучше будет неделю мыть посуду, чем ступит за порог святилища. В конце концов всем стало ясно, что уговаривать его — себе же дороже и отпустили эту идею, спуская всё на ранний возраст.       А затем и вовсе всё перевернулось слишком внезапно, лишь сильнее подкрепляя отторжение Майка к церкви.       День похорон Уилла — хоть и, как выяснилось позже, фиктивных — был сплошным испытанием начиная от завязывания галстука и заканчивая обрядом захоронения. Хоть и Майк был уверен в том, что всё вокруг него ложь, детально выстроенный спектакль, где каждый играл свою заранее обусловленную обстоятельствами роль, глупо было отрицать то, что для двенадцатилетного ребёнка вся эта комедия дель арте прошла не бесследно, не оставляя за собой следов и последствий на подкорке хрупкой психики.       Стоя у закрытого гроба, Майк всё не мог выбросить из головы одну назойливую мысль: что если бы всё это было правдой? Что если бы весь этот маскарад был бы настоящим похороном? Что если Уилл и в самом деле мёртв и действительно утонул в реке? Что если Майк видел его тогда в последний раз?.. Что бы он сказал? Смог ли изменить ход истории, предложив остаться тому на ночь?       И самым страшным были не все эти риторические, ужасающие по своей сути вопросы, а вывод, к которому пришёл худощавый мальчишка, нервно ковыряя заусенец на большом пальце.       В таком случае он бы так же ринулся с обрыва, добровольно лишая себя возможности жить без единственного и незаменимого лучшего друга.       Внутри всё казалось таким же до боли знакомым, хоть и очевидно искажённым изнанкой, так что на мгновение Майкл вновь ощутил себя глупым ребёнком с дрожащими коленками, что так и остался стоять у притвора, не решаясь ни ступить вперёд, ни сделать шагу назад.       — Майк? — голос Уилла буквально вытянул его из глупых наваждений. — Ты в порядке?       До чего же быстро они менялись ролями. Недавно он сам задавал ему подобный вопрос, а теперь уже о его состоянии беспокоились так же открыто... И это было в порядке их вещей. Так было всегда, а от того уголки губ не могли не искривиться в хоть и слабой, но искренней улыбке.       — Да. Просто задумался.       Сгнившая от старости и сырости деревянная половица скрипнула под подшвой, словно привествуя внезапных гостей за столь долгое время одиночества и тишины.       Небольшая церквушка и правда мало чем отличалась от привычной им в Хоукинсе: всё тот же маленький неф, скромные аркады и капеллы, расположенные по бокам от зала, в некотрых местах треснувшие витражи во тьме казались практически однотонными, в местах кривые своды и простые деревянные лавки... Лишь едва отличимый запах ладана смешался с сырым смрадом от проросших вдоль проходов лиан, напоминая о том, где же всё таки они находились.       И тем не менее взгляд вновь скользнул к знакомой, родной фигуре парня, что так и остался стоять слегка позади него, будто незаметно и не намерянно, но всё же неосознанно близко, так что Майк мог ощутить, как беспокойно вздымались чужие плечи, как шумно выходил воздух из приоткрытых губ и как тепло тела касалось участков голой кожи.       Уилл был тут. Живой. Насколько возможно невредимый. До дрожи знакомый и такой нужный... Его лучший друг.       — Ты дрожишь.       — Что?       — Я чувсвую это. Ты замёрз, — во тьме Майк не может разглядеть, что конкретно выражали глаза напротив, какие мысли и эмоции играли в них, но точно знал, что Уилл смотрел прямо на него. Возможно, впервые за этот вечер. — Ты не любишь холод.       — От него не спрячешься тут, — в голосе парня слышались нотки знакомой иронии, от чего на долю секунды казалось, что они снова в подвале дома Уилеров, вдвоём, далеко от взгляда посторонних.       — И тем не менее можно попробовать согреться... Ну или, по краней мере, добавить чуть больше света.       Уилл спорить не стал, только кивнул, внезапно для Майка отсранился и прошёл прямо, в сторону амвона... И так больно кольнуло от этого где-то под рёбрами, ведь казалось, что прямо сейчас парень намерянно выстраивал дистанцию, отходил подальше, не вёл диалога и избегал каких-либо привычных для них жестов.       В какой момент случился надлом? И Майк совершенно не понимал, как исправить сложившуюся ситуацию.       Найти источники света, чтобы не садить фонари, не составляло трудностей (свечей, как ни странно, тут было валом), а вот с теплом ситуация обстояла несколько иначе. Те несколько досок, что они обнаружили в одном из углов церквушки были сырыми, от того пришлось попотеть, срезая влажные участки дерева перочинным ножиком и соорудив из найденных опилков и бумаги мелкую растопку... Зажечь пламя сразу так же не вышло: сырая земля несколько раз гасила огонь, а огонёк зажигалки тух от резких порывов сквозняка сквозь треснутые рамы окон. Но удача всё же улыбнулась и вскоре маленькое подобие костра озарило близь стоявший алтарь. Всё же, те редкие походы в младшей школе пошли им на пользу.       Тишина давила, сгущалась и игралась с сознанием, выворачивая душу наизнанку, так что даже треск опилок не мог отвлечь от назойливый мыслей.       Уилл сидел напротив. Всё такой же напряжённый, понурый и несколько потерянный, то и дело косился в сторону рации, в любой момент готовясь к тому, что та зашипит и подаст признаки исправности.       — Уилл, всё в порядке, — всё же не выдержав, Майк поддался ближе, глядя на лицо, что в свете огней казалось особенно уязвимым. И эту печаль хотелось стереть, забрать себе, лишь бы больше не видеть его таким несчастным и опустошённым, как последние несколько часов. — Если бы что-то случилось, то нам бы сказали. Нэнс и Хоппер уж точно.       — Откуда я могу быть так уверен? — слова, что должны были успокоить, кажется, только сильнее подлили масла в огонь, от чего вина злорадно царапнула сердце. — Вдруг произошло что-то, от чего связи просто нет? Или планы изменились? Или..       — Уилл. Джейн с ними. Уж ей то мы можеми доверять... Ты можешь, потому что ты знаешь её.       И кажется эти слова заставили что-то внутри Уилла утихомирить пыл, так что взгляд на недолгое мгновение потеплел, а плечи расслабились, когда он откинулся назад, опираясь о скамью.       — Я просто... Не знаю. Так переживаю от неведенья, будто произойдёт что-то, на что я смог бы повлиять, но не пока я тут, — от того, как безнадёжно сейчас звучал его голос хотелось взвыть, закрыть уши или просто изменить это любым способом. — Знаешь, это странно осознавать: пока все остальные там, буквально спасают мир, я сижу тут и абсолютно ничего не могу с этим поделать.       — В таком случае, мы в одинаковых положениях.       Просто посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри... Не прячься.       — Ведь я тоже тут. С тобой.       Поверь мне.       — И тем не менее мы в разных положениях, — горькая ухмылка искривила губы Уилла, а от того совершенно не стало легче.       — Потому что из нас двоих чародей — ты?       — Нет, — всё так же печально, но мягко, будто комплимент смутил его, отмахнулся парень. — Потому что...       — Почему?       — Потому что... — и вновь его голос надломился, прямо как несколько часов назад, когда горячие слёзы встали поперёк горла, пока изучающие глаза всех уставились на Уилла словно на дивный экспонат в зале радиовышки. — Потому что это всё... Оно ведь... Все эти проблемы они ведь... Ведь из-за...       И не было нужды продолжать предложение, добавлять одно последнее слово, от которого сердце Майка окончательно и с грохотом разорвалось бы на мелкие куски.       — Уилл...       — Неважно. Забудь, что я сказал.       И снова они вернулись туда, откуда начали.       Снова он убегал от него, закрывал свою душу на тысячи замков, лишь бы не делиться тем, что отравляло, что заставляло задыхаться и глушить слёзы где-то в районе груди, заполняя невидимую чашу до краёв... Беда была в том, что как бы Уилл не старался, по своему мнению, обезопасить Майка, тот уже глотнул яд из его ладоней. Глотнул ещё в тот момент, когда назвал его лучшим другом, когда сам себе поклялся в том, что боль одного — их общая... И это молчание, ужасное, неправильное молчание уничтожало его изнутри.       В какой момент всё то, что они выстраивали на протяжении тринадцади лет с грохотом сломалось, посыпалось прямо на его глазах, уничтожая то самое дорогое, что у него было? Не в тот ли момент, когда он впервые обидел его, ляпнув то о чём пожалел сразу же? Не в тот ли момент, когда не смог отправить ни одного письма за год их разлуки? Ни одного из тех сотен, что он, Майк Уилер, из разу в разу перечитывал едва ли не каждую ночь, вздрагивая и чувствуя как рой липкой ненависти к самому себе копошился в желудке на каждом "Дорогой Уилл", на каждой лишней запятой меж этих слов, что полностью меняла смысл написанного: "Дорогой, Уилл"... Как горькое чувство вины пронзало сотнями ножей на каждом "С любовью", ведь не ему он должен был писать так пылко, не к лучшему другу стоило испытывать то притяжение, что должен был по отношению к Джейн, которая так несчастно, с надеждой смотрела на него своими большими карими глазами... И даже тогда, он, полнейший придурок, старался разглядеть в радужке её хотя бы намёк на палитру зелёного и янтарного. Её глаза никогда не меняли цвет в зависимости от освещения.       Когда же всё пошло не так?       — Почему?       Он ломался. В полумраке и холоде этой изнаночной церкви Майк ощущал, как он сам разбивался на мелкие осколки калейдоскопа вместе с тем карточным домиком, что они вдвоём выстроили за эти долгие годы дружбы.       — Что? — и Уилл впервые за вечер поднял на него взгляд. Впервые смотрел и видел его.       — Почему ты избегаешь меня?       Как вышло так, что за один день всё перевернулось с ног на голову? Он ведь искрене верил в то, что все те разговоры глубокой ночью, случайные прикосновения под столом во время завтрака, все те вечера в его подвале, когда он и Уилл спорили о том, какую пластинку послушать и тот так беззаботно смеялся, толкая его в плечо — значили то, что всё хорошо, что всё вернулось на места. Все восемнадцать месяцев в одном доме открывали для него новые привычки Уилла, так что вскоре он мог предугадать его реакцию наперёд, наслаждаясь его хмуростью и цоканьем.       Почему каждый чёртов раз, глядя в глаза Уилла, Майк был уверен, что тонет в их нежности, в единственном нужном ему тепле, в безусловном понимании и считал себя особенным? Почему именно от него это ощущалось во сто крат важнее, чем от взгляда его же когда-то девушки?       — Я не избегаю. Я тут с тобой.       — И ты намеренно отдаляешься от меня.       И Майк знал, что попал прямо в точку, видел как расширились чужие зрачки, напоминая собой саму сингулярность, противиться ей было просто невозможно, поглощая его всего.       — Ты ошибаешься.       — Тогда разубеди меня, — тело само собой поддалось вперёд и жар языков пламени обжигал кожу лица.       — Майк, — Уилл заметно вздрогнул, вжимаясь спиной в скамью сильнее. — Сейчас... Сейчас не время выяснять отношения, — он старался звучать серьёзно, твёрдо, когда резко встал на ноги и отошёл в сторону амвона, убегая от настойчивого взгляда Майка, отворачиваясь от него.       И Майк осознал лишь потом, как резко поднялся следом, как закружилась голова, а перед глазами потемнело на недолгие пару секунд... А когда силуэты в свете уже слегка истлевших свечей вернулись на свои места что-то в нём окончательно надломилось.       Если не сейчас, то никогда.       Уилл стоял к нему спиной, одинокий, потерянный, так близко и далеко одновременно и только в силах Майка было решить шагнуть к нему на встречу или застыть на месте, согласиться с тем, что между ними отныне навечно разрыв... Взгляд скользнул сквозь него, прямо к алтарю, точно следуя невидимой силе, намеренно натыкаясь на высокий крест. Сейчас распятие казалось особенно величественным, таким, каким прежде его Майк никогда не находил: возвышенным, цепляющим за душу... Оно глядело на него, как на настоящего грешника, погрязнувшем во лжи и страхах. Осуждающе. Насмешливо.       Кровь стыла в жилах. Первородный, неописуемый страх подкрался незаметно и ловко, твердо окольцевал шею, душил и толкал к самому краю обрыва.       Это плата за ложь. За молчание. За то, что так и не смог быть честным с тем, кто заслужил этого больше всех.       Быть может, именно об этом твердили ему люди, что веровали в снисхождение Святых?

Djinotan — New Religion

      — А может, самое время для честных разговоров?       Собственный голос звучал не знакомо, отбивался о стены зала слишком громко, слишком красноречиво.       — Майк…       — Мы ведь в церкви. Не самое ли время сознаться в чём-то?       Возможно ли отречься от благословения всевышнего таким намерено неоднозначным действием, если он никогда доселе и не был верным послушником? Или же действия Майка можно расчитывать как первое в его жизни честное покаяние?       Где же проходила эта тонкая грань меж грехом и чистой истиной?       — С каких пор ты стал суеверным? — усмехнулся Уилл, оборачиваясь на друга и недоверчиво сощурив глаза.       — Видимо, секунду назад, — острожным шагом он сократил растоение между ними, не достаточно, чтобы нарушить границы, но достаточно, дабы обозначить серьёзность своих намерений.       Майк соверешенно не умел начинать диалог правильно, не знал, как подойти к вопросу прямо, без прелюдий и намёков, от того желал, чтобы Уилл понял, как понимал всегда что обозначали его, действия о чём кричал его взгляд, тёмный, нуждающийся.       И Уилл понимал. Понимал, ведь не смотря ни на что оставался стоять на месте, глядя в саму душу, точно пытаясь прочесть чужие мысли.       — Ты считаешь, что мне есть в чём покаятся?       — Я знаю об этом.       — И в чём же например?       — В том, что что-то изменилось после того, как ты очнулся. Твоё отношение ко мне.       — Майк... Ты заблуждаешься. Это вовсе не так.       — Тогда почему ты весь вечер даже не смотришь на меня? Не касаешься? Словно намерено строишь стены между нами. Не рассказываешь, что тебя волнует...       Слова горели на языке, сердце гудело в ушах и тот животный страх когтил каждый позвонок до острой боли. Но Майк не поддавался. Впервые в жизни не желал поддаваться тому, что столько времени тянуло назад. Не сейчас. Не когда Уилл так ужасно близко.       — Майк...       — Уилл, — он не дал договорить, на корню обрубил попытку Байерса вновь уйти от ответа. Шаг вперёд и тепло тела вновь возвратилось в его орбиту, а чужие выдохи мешались с собственными вдохами. Ближе, чем за весь вечер. Далеко, чтобы погрузиться целиком. — Он что-то показал тебе.       Майк не спрашивал. Он знал, о чём говорил.       — Векна. Что он показал?       Воздух между ними ощутимо стал тяжелее. Плечи Уилла вновь напряглись, надбровные дуги скакнули вверх, а в глазах блеснули искры: недавние воспоминания заметно пугали его, напоминали кошмар, что никак не покидал его тела сколько бы парень не пытался.       Этот страх хотелось уничтожить. Выгрызть с корнями лишь бы никогда больше не видеть светлое, такое родное и прекрасное лицо таким отчаянным.       — Перестань.       Но было слишком поздно.       — Что-то связанное со мной?       — Пожалуйста, не нужно...       Уилл мотнул головой, пытаясь смахнуть слёзы, отступить назад, лишь бы не проживать это вновь... И собственная рука не повинуясь воле перехватила запястье, останавливая попытки закрыться, концетрируя внимание на себе.       Ему хотелось, чтобы всё сейчас сузилось до них одних, чтобы и своды, и свечи, иконстасы и купола сгорели, чтобы вся изнанка исчезла бесследно, оставляя их в полной тишине, где нет понятия времени и пространства. Глубокий тёмный войд пошёл бы им куда больше, чем весь этот напущенный пафос.       — Ты ведь знаешь, что чтобы он не показал — это не я, не мои мысли, не мои желания... Ты ведь веришь мне? — и взгляд напротив кричал без слов. Не одному Майку в затылок дышал ужас... Уилл боролся со своими кошмарами ежесекундно, не забывал о них и сейчас, а от того всё его естество содрогалось в мучительных судорогах от собственнного бессилия.       Он слишком долго стоял в стороне.       "Майк, не останавливайся. Ты сердце. Хорошо? Помни об этом. Ты — сердце."       И если ты прав, то я хотел бы быть им.       Быть твоим сердцем.       Тебе ведь оно нужно?       Тогда забери.       Оно уже твоё.       — Кто он?       — Что?       — Тэмми. Кто это?       Расстояние обжигало. Оно скребло внутренности изнутри, мучительно опустошало их и Майку хотелось бы кричать... Но вместо этого он потянулся вперёд, практически врезаясь грудью в чужую, ощутил жар дыхания на своей щеке, стук сердца бился в унисон собственному. Быть может, он действительно всего лишь часть Уилла? Потому его так пленит всё, что связно с ним? Потому лишь взгляд на его губы обескураживал так сильно, что он забывал какого это дышать? Не потому ли так сильно хотелось забраться к нему под самую кожу, лишь бы всегда быть с ним? Забрать всю его боль. Отдать всё тепло.       Уилл старался отступить и Майк шёл следом, сжимая горячую ладонь между ними, крепко, но всё так же осторожно, словно опасаясь, что та рассыпалась бы подобно хрусталю, что хранился в серванте его дома к торжественным случаям.       — Майк...       Шёпот врезался о подбородок и так и остался там, когда парень резко остановился, прекращая попытки отступить. Поясница Уилла наткнулась точно на алтарь, пальцы свободной руки вжались в его край, как будто пытаясь удержать равновесие... Колено Майка упералось о стол меж разведённых бёдер, не давая упасть, поддерживая.       Не беги от меня.       Позволь остаться рядом. Разреши быть рядом.       Прошу, не отталкивай меня.       — Почему ты не рассказал мне сразу?.. Неужели я дал тебе поводы думать, что я уйду из-за этого?       — Всё не так... — Уилла било дрожью, пока взгляд безумно метался по чертам чужого лица. Напор Майка был внезапен, незнаком и от того смущал... И тем не менее он не отталкивал. Он знал, что мог — Уилер прилагал минимум усилий, прижимая его к алтарю, ни за что бы не сделал что-то против чужой воли — но не стал. Ни сразу. Ни через мгновенье и дальше.       — Прости, если заставил думать тебя так... Прости, за то, что сказал тогда под дождём. Я вовсе не имел в виду то, о чём ты подумал... Господи, Уилл, я не знал. Если бы ты только сказал сразу... Прости за то, что не писал. За то, что так и не отправил те письма... Я бы никогда не отказался от тебя. Я просто... Чёрт, — слёзы душили ему гортань, но так и не шли наружу, он бы не пустил их сейчас. Ему нужна была лишь опора. И он слишком быстро нашёл её, поддался ещё ближе, опираясь лбом о чужой, горячий, словно у друга была температуры... Он бы не удивился, если бы у него она так же повысилась. — Я просто хочу знать кто это.       — Нет, — парень мотнул головой и волосы защекотали кожу. Лишь сейчас он осознавал, насколько близко они были... Как уверенно он перешагнул черту.       — Он из Калифорнии? Джейн говорила, что ты писал картины для того, в кого влюблён.       — Прошу, хватит.       — Почему ты не рассказал мне за все восемнадцать месяцев, что мы провели под одной крышей? Ты так долго был влюблён и даже не обмолвился. Почему?       — Перестань. Ты не знаешь, о чём говоришь.       Я не знаю.       Я совершенно не знаю, что происходит в твоей голове, Уилл Байерс.       Обида душит меня. Пожирает изнутри.             Если бы ты только рассказал, кто он, то я бы...       Я бы возненавидел его так же сильно, как ненавижу изнанку, как ненавижу мир, как ненавижу Хоукинс.       Я ненавижу себя за то, что ты сотворил со мной.       — Тогда расскажи мне.       — Майк, прошу... Не заставляй меня.       — Ты всё ещё любишь его. Ты соврал, когда сказал, что это в прошлом.       Скажи, что я не прав.       Скажи, что этого парня никогда не существовало.       Не оставляй меня одного в этом кошмаре.       Забери моё сердце.             Забери мою душу.             Забери всё.       Я твой.       Весь твой.       — Майк...       — Пожалуйста, скажи...       — Майкл. Остановись.       — Назови имя и я успокоюсь. Я отпущу и сделаю вид, что этого диалога никогда не было...       — Прекрати, чёрт возьми.       — Всего лишь имя...       — Майк, я тебя ударю.       — Правду...       Но вместо удара Уилл освободил кисть руки из цепкой хватки и с хлопком припечатал её ко рту Майка, глядя на него сквозь ресницы уже знакомым взглядом. Глубоким, серьёзным, таким неописуемо притягательным, что судорогой больно тянуло каждую мышцу, каждый позвонок натягивался подобно тетиве под этими зенками... Кажется, ещё вчера он смотрел на него так же среди пожара, разрухи и луж крови, когда одним жестом руки убил демогоргона прямо у его лица.       Волшебный. Прекрасный. Соблазнительный.       — Я уже слишком много раз назвал его имя.       Майкл не мог спросить, не в силах двинуть губами, когда чужая ладонь прижималась к ним вплотную... Ему бы хотелось прижаться к ней в другом жесте. Куда более кричащем и однозначном. И лишь его брови удивлённо бросились вверх, ожидая объяснений.       Господь, просто убей меня.       Сожги, задуши, испепели...       Сделай, со мной что хочешь.       У меня нет сил сопротивляться.              — Это был ты, Майк Уилер.              Этого достаточно.       Взгляд говорил куда больше, чем слова. В них была вся истина. Все те разы, когда они безобидно спорили в подвале, все глупые разногласия, все прикосновения, случайные и не очень, вся та безграничная нежность, понимание и обожание. В них было всё, что Майк так долго не мог трактовать.       Слёзы, что так долго стояли посреди дыхательных путей, наконец ринулись вперёд, застилая обзор пеленой, однако он даже не обратил должного внимая: легко перехватил ладонь у своего рта, потянул вверх к щеке, припадая губами к запястью… Слишком чувственно. Слишком желанно.       — Я писал для тебя.       Пальца Уилла дрожали, но он не отнимал руки, только ласково, практически интимно, повел подушечками вверх по острым скулам, обводя россыпь едва заметных во тьме веснушек.       — Я мечтал о тебе.       Майк слышал его дыхание, ощущал его своей кожей и всё равно злился на оставшийся воздух между ними, совершенно глупую сейчас дистанцию. Как щенок повёлся за касанием пальцев, толкнулся вперед, врезаясь в лоб, лишь бы быть ещё ближе, теснее.       — Всегда думал о тебе.       Колени друга дрожали так сильно, что казалось ещё секунды и он бы рухнул вниз. Майк легко, не думая, обхватил тонкую талию свободной рукой, удерживая на месте, не давая и шанса ускользнуть. Вздох вырвался с полураскрытых губ Уилла, обжигая кожу.       — Даже когда сказал, что всё в прошлом. Даже когда он заставил меня поверить в то, что всё бессмысленно, что тебе плевать, — на мгновение парень задохнулся собственным вздохом, крепко хватаясь за плечи Майка, компакая ткань куртки. — Даже когда думал, что ты уйдешь.       Я бы не ушёл.       Жизнь без тебя — всё равно, что добровольно остаться в иллюзиях Векны.       — Всё, что я сказал в фургоне о картине, о сердце было от меня… Джейн не знала о ней.       Грудь вздымалась слишком быстро и Майк уже не понимал, где начиналось его сердцебиение и где оно принадлежало Уиллу.       Я схожу с ума.       Мы сходим с ума вместе.       Я не хочу, чтобы это прекращалось.       Мир действительно сужался, рассыпался на тысячи осколков, он плыл перед глазами. Один лишь Уилл, его лучший друг, больше, чем друг не терял очертаний. Один только он всецело завладел вниманием Майка.       И он терялся в нём. Искал ориентиры так, как хотел именно сейчас: отстранился лишь на мгновенье, только для того, чтобы пылко припасть губами к скуле, к линии челюсти, чувствительному месту за ухом, всё ниже по шее, прямо по артерии, внутри которой циркулировала сама любовь, так сильно, что казалось лопнет в любой момент, не сможет вынести столько всего внутри.       — Это был ты… Только ты. Всегда ты, — так тихо, так откровенно шептал парень и руки естественно скользнули в тёмные кудри на затылке, оттягивая, подстраиваясь под движения, подставляясь под поцелуи.       Я задыхаюсь.       Я не могу надышаться тобой.       Я так нуждаюсь в тебе.       Я люблю тебя.       Как же я люблю тебя.       Уилл был создан для того, чтобы его любили, выткан богами из чистой любви, великолепия, обожания. Он — искусство, им невозможно наполниться за раз. Его нужно вкушать, разглядывать часами, находить новые мазки, глубину, чувства. И любить, любить, любить…       Майк слышал каждый вздох, ощущал каждую дрожь, каждую мурашку, что бежала по коже, когда он не сильно, но ощутимо прикусил тонкую кожу на изгибе шеи, присосался, пробуя её соль на языке. И снова целовал, целовал, целовал... Артерии, ямочку меж ключиц, сами ключицы, родинки: всё до чего мог дотянуться, всё, что вело его в бреду вперёд.       — Я боюсь, Майк… Не знаю чего, но так боюсь.       — Я тоже, — отлипнув от шеи друга, они снова нашли друг друга взглядами и в них было столько несказанного, столько того, что нельзя было передать простыми словами. Оба понимали это. Оба терялись в этой откровенной близости. — Я держу тебя.       — Поцелуй меня, Майк.       Губы Уилла хотелось изучить вдоль и поперёк, до каждой трещинки, царапинки… Они были шершавыми, обветренными, но всё таки ожидаемо мягкими. Майк коснулся их даже не раздумывая и секунды, наплевав на стыд, который всегда копошился под кожей, на тот внутренний голос, что походил на заурядно надоевшую заевшую пластинку. «Не правильно», «гадко», «никто не поймет»… Всё это — чистой воды ложь.       Только это действие за всю его жизнь было правильным.       Он касается его на пробу, боязливо, словно впервые доводилось подобное, совершенно невинно чмокал уголок губ, другой, очаровательную родинку над губой, что всегда цепляла его взгляд… Эта игра была невинной. Детской. Целомудренной.       Уилл изгибался, жался ближе, сначала смущённо выдыхая между короткими чмоками, потом же настырно хватался за ворот толстовки Уилера, протягивая ближе, требовательно целовал в ответ, набирал обороты, раскрыв рот шире.       Уилл не был девчонкой. Целовать его ощущалось совсем иначе. Он был напорист, руки его сжимали сильнее, а изгибы тела — острее, крупнее, твёрже.       Чёрт возьми, Майк целовал парня. Своего лучшего друга. И впервые чувствовал то, как идеально дополняли друг друга их вздохи, как правильно, не сговариваясь дыхание распределялось между ними, как сердца бились в унисон. С Джейн было забавно целоваться… С Уиллом забавы не было — один сплошной наэлектризованный триггер, нежное электричество.       В какой-то момент Майк открыл глаза, натыкаясь на длинные ресницы, которые при желании мог бы и пересчитать в такой близи… А затем невольно бросил взгляд за спину парня: на тень распятого Христа, что глядел прямо на них, на то богохульство, что он устроил прямо на амвоне, так бесстыдно прижимал Уилла к кафедре, где должны читаться проповеди и прочие священные писания, совершено однозначно блуждал руками по его телу, изучая новые маршруты для себя.       Это было настолько же греховно, насколько захватывающе и интригующе. Ему казалось, что занимаясь подобным баловством те цепи, что удерживали его всю жизнь трескались, исчезали на глазах, а посему хотелось бросить вызов всем тем глупым правилам и нарративам, что прививали с раннего детства.       Он поддался провокации Уилла, прислушиваясь к языку его тела, открыл рот навстречу, углубляя невинный поцелуй… Больше это не походило на милое воркование, теперь было во сто крат жарче, мокрее и интенсивнее. Язык врезался в чужой, ласкал губы и время от времени зубы смыкались на нижней, достаточно опухшей от их махинаций, оттягивая лишь для того, чтобы так же игриво захватить её в плен снова.       Он совершенно не знал, сколько времени они так увлечённо позабыли обо всем вокруг, об апокалипсисе, изнанке, всех бедах, что до этого били барабанами по головам… Губы немели, слюна стекала по подбородку, собственное бедро с каждым разом всё увереннее натыкалось на чужую очевидную эрекцию. Весьма ожидаемо, сам Майкл не мог похвастаться железной выдержкой и отсутствием стояка.       Уилл отлип от него первым, вытянув руку между телами. Глаза были практически стеклянными, заволоченные томной вуалью, брови заломлены домиком, а губы блестели от слюны.       — Красивый… Какой же ты красивый, — язык, кажется, расплёлся окончательно, так что Майк перестал сдерживать всё то, что кричало в голове, выдавая всё как на ладони.       — Майк… Надо остановиться. Долго я не протяну.       — Боишься позорно кончить в штаны от одних поцелуев?       — Заметь, я такого не говорил! — возмущённо фыркнул Байерс, закатив глаза в своей манере. И этот стервозный жест лишь сильнее улыбнул Майка.       — Но ведь подумал.       В другом развороте событий Майк бы, может, действительно остановился и спустил бы всё на самотёк, но точно не в этой реальности. Это больше не имело значения. Ничего не имело значения, кроме Уилла, такого разнеженного и податливого в его руках прямо сейчас… Его хотелось любить. Его хотелось обожать. Ему хотелось поклоняться.       На секунду он замялся, быстро боднув парня в лоб, а затем нарочито медленно повёл руками вдоль талии, подбираясь к краю джинсов, подтягивая за ремень.       — Могу я?..       — Мгм... О чём ты?       — Ты ведь отлично понял, о чём я.       Уилл правда понял, когда его глаза округлились, а член дернулся, опираясь о чужой пах, так что скрыть это было просто невозможно.       — Тебе не нужно…       — Уилл, пожалуйста.       И то ли Уилл был так сильно иступлен, то ли на него так действовал щенячий взгляд парня, ведь после секундной заминки он осторожно отпустил предплечья Майка, опираясь ладонями о кафедру позади, сжимая до побеления костяшек.       И Майку не надо было повторять дважды.       В неловком молчании щелчок пряжки ремня звучал оглушительно, а звон ширинки практически — выстрел в голову… Это что-то новое, непривычное, но до дрожи желанное. Майк не знал, как и что делать правильно, оттого полагался на интуицию, глядел на реакцию Уилла, нежно целуя губы, кожу лица и шею, пока расправлялся с тканью, медленно, осторожно стекая ниже и ниже, пока не опустился на колени.       Ладони ласково опустились вниз по бокам, очертили контур тазобедренных костей, пока не обхватили подтянутые бёдра. Поднял взгляд вверх. Уилл зарделся, но взгляда не отвёл, только, в казалось вечном ожидании, томительно медленно сглотнул, послушно ожидая последующий действий.       Майк улыбнулся, прежде, чем наклонится вперёд, чтобы оставить первый робкий поцелуй на самом кончике. Крупная дрожь пронзила тело Уилла. И это подстрекало на продолжение… Поцелуи спускались ниже, вскоре подключился юркий язык, сначала проводя на пробу по всей длине, после активнее и увереннее обводя край, изучая в каких местах и с какой интенсивностью стоило напрягать мышцу.       Каждый новый уверенный шаг пускал вдоль собственных костей дрожь, по чужой коже — рой мурашек, что любовно обводили пальцы… И он смотрел, смотрел вверх не отводя взгляда, стыкаясь с чужими ореховыми омутами каждый раз, всматривался в каждый изгиб бровей, как порывисто вздымалась грудь, как кадык скакал то вверх, то вниз от каждого нового, совсем тихого выдоха, срывающегося с губ Уилла.       — Майк… Боже мой, Майк… Не останавливайся…       Минутами после они перерастали в скулёж, низкие стоны, так что собственное тело откликалось на каждый звук. Никогда до этого голос Уилла не звучал так чарующе бархатно, низко и волшебно. Никогда его изящные пальцы художника не сжимали и гладили тёмные кудряшки в таком пошлом жесте.       Голова шла кругом. От того, как росла амплитуда и сила обхвата губ в глазах темнело, слезилось, стояк больно упирался в джинсы, так что Майк то и дело елозил по полу, меняя угол напора, а сердце стучало в ушах с такой силой, что смешивалась с голосом парня, превращаясь в оглушительную какофонию.       Но он не смел отнимать рук, оглаживая каждый доступные ему участок совершенного тела, ритм которого он увлечённо ловил, забивая на острую боль колен.       — Майк… Майк, я не могу… Пожалуйста, я сейчас…       И всё вокруг вспыхнуло синими и жёлтыми звёздочками, когда он отстранился лишь для того, чтобы завершить процесс ловкими движениями руки, видя как прямо перед ним сокрушался целый его мир, как Уилл Байерс ломался от судорог, цепляясь за край стола и выгибаясь дугой навстречу желанным ласкам… Как за секунду он обмяк, безвольно опускаясь рядом, окольцевав шею Майка и утыкаясь в изгиб его плеча.       И в минуте их молчания, когда каждый из них нуждался в том, чтобы выровнять дыхание было столько искрящей откровенности, столько безусловной любви, что никакие бы слова не смогли передать весь спектр этой глубины, этой сладкой неги.       Майк бросил взгляд на распятие, на руку, испачканной в чужой сперме и в конце концов снова вернулся к Уиллу, всё ещё державшем его так крепко, словно он был для него всем на свете. И невиданная нежность охватила всё его естество, и парень уткнулся носом во взмокшие пряди волос, вдыхая запах травяного шампуня и чего-то необъяснимого, особенного и родного, что могло принадлежать лишь его зомби-мальчику, оставляя кроткий поцелуй на виске.       — Где ты только научился этому? — хрипло отозвался Уилл спустя некоторое время, когда дыхание полностью пришло в норма.       — Как ни странно, нигде. Просто делал, что хотел и опирался на твою реакцию.       — Ты сумасшедший… Ты чокнутый, Майк Уилер.       — Ещё давно. Спасибо, что заметил, — усмехнулся он. — Но ты прав. Глупо отрицать, что опозорился сегодня всё таки я.       — В каком смысле? — Уилл немного отстранился, непонимающе вглядываясь в тёмные глаза парня.       — В том, что позорно и без рук кончил я.       И Уилл искренне рассмеялся от такого глупого замечания, пихнув Майка в плечо, говоря что-то о том, что тому бы стоило поучиться романтике.       И Майк был согласен на что угодно, наслаждаясь теми минутами умиротворение, что неожиданно поймали их в изнанке, перед самим надвижением конца света.

***