Сказка, которой не было в книге

Меня зовут Эмили. Мне двенадцать, и каждый мой день — это серая пыль на подоконнике и бесконечное «пора взрослеть» от родителей. Моя жизнь заперта в четырех стенах, но по ночам я открывала окно и выпускала на волю письма. Десятки бумажных самолетиков, исписанных надеждой, улетали в темноту, пока я до боли в глазах всматривалась в небо. Я перечитала все книги о нём, знала каждую строчку, и эта вера была единственным, что не давало мне окончательно утонуть в скуке. В тот вечер всё было особенно невыносимо. Очередная ссора, захлопнутая дверь и тишина, которая душила. Я забралась на подоконник, прижалась лопатками к холодному косяку и открыла створку. В комнату ворвался колючий лондонский ветер. Свернувшись комочком, я не заметила, как уснула, чувствуя щекой прохладу дерева. Я проснулась от резкого изменения запаха. Комната больше не пахла воском и старой бумагой. В воздухе застыл густой, почти осязаемый аромат мокрой хвои, морской соли и дикого, вольного ветра. Сквозь полусон я ощутила странное покалывание в кончиках пальцев — воздух словно наэлектризовался. Моё сердце, до этого бившееся ровно и устало, вдруг пропустило удар, а потом затрепетало, как пойманный мотылек. Я приоткрыла глаза, боясь шевельнуться. Прямо на краю моего окна, на фоне серебряной луны, сидел он. Он был точь-в-точь как в мультфильме, но куда более живым и пугающе реальным. Костюм из пожухлых и свежих листьев, подпоясанный грубой бечевкой, рыжеватые, растрепанные ветром волосы и острые, как у эльфа, кончики ушей. Его кожа была смуглой от вечного солнца Неверленда, а в уголках глаз затаились морщинки от частых улыбок, которых я сейчас не видела. Питер не бросился ко мне. Он сидел на корточках и разглядывал меня с диким любопытством. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий. В его глазах не было ни капли узнавания, только острый интерес исследователя. Внутри меня всё сжалось от сладкого страха: а вдруг я сейчас моргну, и он исчезнет? Он бесшумно спрыгнул на пол. Я ощущала его присутствие всем телом. Когда он подошел ближе, я почувствовала исходящий от него жар жизни и холод ночного полета. От него веяло приключениями и чем-то первобытным, лесным. Питер медленно обошел меня по кругу. Я слышала его дыхание — легкое, частое, как у лесного зверька. Он склонился так низко, что я ощутила его теплое дыхание на своей щеке, пахнущее сладостью и озоном. Каждая клеточка моего тела кричала: «Это он!», но я оцепенела. Он осторожно, самым кончиком пальца, коснулся пряди моих волос, пробуя их на ощупь, и тут же отдернул руку, когда я судорожно вздохнула. — Ты... — мой голос превратился в едва слышный шепот. — Ты настоящий? Он не ответил. Вместо этого он подошел к столу и ткнул пальцем в стопку моих писем. Он взял одно, понюхал бумагу и смешно сморщил нос, забавно дернув плечом. — Это от тебя несло чернилами на всю улицу? — спросил он звонким, чистым голосом, в котором слышался звон стали. — Ты звала меня этими белыми щепками? Он снова подошел вплотную. Я смотрела в его ярко-зеленые, светящиеся азартом глаза и понимала: вся моя скучная жизнь была лишь долгой прелюдией к этой минуте. Питер пригнулся, изучая моё лицо так близко, что наши дыхания смешались. Он словно решал — стою ли я того, чтобы остаться. — Зачем ты это делала? — он хитро вскинул бровь. — Зачем так сильно звать того, кого совсем не знаешь? Я глубоко вздохнула, не отводя взгляда от его светящихся глаз. Моя ладонь всё еще чувствовала тепло его плеча, и это давало мне сил сказать то, что я хранила внутри годами. — Потому что это был единственный способ не задохнуться здесь, Питер, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была вся та горечь серой жизни, от которой я бежала. — Родители, школа, правила… всё это как пыль. Они пытались убедить меня, что магии нет, что мир заканчивается за порогом этого дома. А я знала, что где-то там есть ты. Мои письма — это не просто бумага. Это были мои крики о помощи. Я звала тебя, потому что ты — единственная правда в этом фальшивом, скучном мире. Я чуть сжала его плечо, словно боясь, что он улетит, не дослушав. — Я не знала тебя лично, но я знала твою душу по каждой строчке в книгах. И я верила тебе больше, чем всему, что видела своими глазами каждый день. Питер замер. Его дерзкая ухмылка на мгновение исчезла, сменившись странным, серьезным выражением. Он изучал мое лицо так пристально, будто впервые в жизни пытался понять человеческую грусть. Он перевел взгляд с меня на открытое окно, где в вышине мерцали звезды, а потом снова посмотрел на мою руку, все еще лежащую на его плече. — Ты звала не сказку, — медленно произнес он, и в его голосе больше не было насмешки. — Ты звала выход. Он вдруг накрыл мою ладонь своей и резко, с мальчишеским азартом, потянул меня на себя, заставляя чуть податься вперед, навстречу ночному ветру. — Ну что ж, Эмили… Раз ты так громко кричала в пустоту, пришло время проверить, хватит ли у тебя смелости шагнуть в неё. Он хитро прищурился, и в его глазах снова вспыхнули те самые озорные искры. — Готова оставить свои чернила и пыль здесь, в этой скучной комнате? Я чуть сильнее сжала его плечо, чувствуя, как под пальцами перекатываются его живые, настоящие мышцы. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его через кожу. Я посмотрела в окно — там была лишь бездонная ночная синева и пугающая пустота в несколько этажей до мостовой. — А как... как летать? — мой голос сорвался на шепот, в котором смешались восторг и первобытный страх. — Если у меня не получится? Если я просто... упаду? Я на мгновение представила лица родителей, их строгие правила, тяжелые книги... всё это тянуло меня вниз, словно невидимые гири на ногах. Я всё еще чувствовала себя обычной девочкой из серого Лондона, прикованной к этому подоконнику. Питер вдруг рассмеялся — это был чистый, звонкий звук, в котором не было ни капли издевки, только искреннее непонимание того, как можно бояться неба. Он резко перехватил мою руку, сплетая свои пальцы с моими. Его ладонь была горячей и надежной. — Упадешь? — он лукаво прищурился, склонив голову набок. — Эмили, ты столько лет строила мосты из бумаги и слов, неужели ты думаешь, что воздух тебя не удержит? Он подался еще ближе, так что я ощутила его дыхание, пахнущее озоном и дикими травами, прямо у своего лица. — Чтобы летать, не нужны крылья. Нужно просто выкинуть из головы всё это «не получится», «нельзя» и «так не бывает». Это всё тяжелый мусор, который набили тебе в голову взрослые. Оставь его здесь, на этом пыльном полу. Он на мгновение замер, прислушиваясь к чему-то в ночи, а потом подмигнул мне. — Нужно просто подумать о чем-то настолько чудесном, что ты сама станешь легче этого ветра. О чем-то, от чего у тебя внутри всё поет. О приключениях, о русалках, о том, что больше никто не заставит тебя быть «взрослой». Он потянул меня за руку, заставляя подняться и встать на самый край подоконника рядом с ним. Ночной воздух ударил в лицо, развевая мою пижаму. — Ну же, Эмили! О чем ты мечтала, когда писала те письма? Вспомни это чувство. Я почувствовала, как пальцы на его плече судорожно сжались. Взгляд соскользнул вниз, туда, где в темноте угадывались острые камни мостовой и холодные чугунные решетки забора. Вся моя уверенность, копившаяся годами в письмах, вдруг испарилась, оставив только липкий страх. — Я не знаю… — прошептала я, и мой голос дрогнул, утопая в шуме ночного ветра. — Я не уверена, Питер. А вдруг всё, что во мне есть — это только эти скучные книги и правила? Вдруг я слишком тяжелая для неба? Я ощутила, как по спине пробежал холод. В этот миг я снова почувствовала себя той самой маленькой Эмили, которой родители каждый день твердили: «Спустись на землю». И я спускалась. Каждый раз. Питер не отпустил мою руку. Напротив, он сжал её крепче, и я кожей почувствовала его мозолистую ладонь — твёрдую, уверенную, настоящую. Он чуть наклонился, заглядывая мне в самое лицо, и его ярко-зелёные глаза оказались совсем близко. В них не было насмешки, только странное, искреннее удивление. — Не знаешь? — он переспросил это так, будто я сказала, что забыла, как дышать. — Эмили, ты ведь уже летела всё это время. Пока ты писала те письма, пока сидела здесь и ждала меня, вопреки всему миру — ты уже была в воздухе. Твоё тело просто ещё не поняло, что пол под ногами тебе больше не нужен. Он сделал полшага назад, балансируя на самом краю бездны с такой легкостью, будто под ним была не пустота, а надежная опора. — Посмотри на меня, — его голос стал тише, перекрывая свист ветра. — Не на землю. Не на свои страхи. Только на меня. Я подняла глаза. От него веяло таким жаром и такой безумной свободой, что мой страх начал медленно плавиться, превращаясь в щекочущее предвкушение где-то в груди. — Просто забудь, что ты «должна», — прошептал он, и в его улыбке мелькнула та самая искра, которая заставляла звезды светить ярче. — Подумай о том, что ты хочешь. Подумай о том, что прямо сейчас эта комната остается позади. Навсегда. Я затаила дыхание. Мои босые пальцы нащупали самый край холодного камня подоконника. Я закрыла глаза. Я представила, как все мои тревоги, все «надо» и «должна» осыпаются с меня сухой шелухой. Вместо них пришло воспоминание о том, как я мечтала увидеть его лицо. О том, как я верила в чудо, когда весь мир говорил «нет». — Я хочу… — выдохнула я, и это было похоже на клятву. — Я хочу увидеть всё это. С тобой. Я открыла глаза и увидела, как Питер торжествующе улыбнулся. Он сделал шаг назад — прямо в пустоту — и потянул меня за собой. На мгновение сердце подпрыгнуло к горлу, я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и я... Я не упала. Воздух вдруг стал плотным, как вода, подхватывая меня под лопатки. Я ощутила невероятную легкость, будто я сама стала частью этого ветра. Моя ночная сорочка взметнулась вверх, а пальцы ног коснулись пустоты, которая оказалась надежнее любого пола. — Смотри! — закричал Питер, делая сальто в воздухе. — Ты летишь, Эмили! Ты летишь! Я рассмеялась, вытирая слезы восторга. Мой подоконник стремительно уменьшался, превращаясь в крошечную точку внизу. Я крепко вцепилась в его ладонь, боясь, что если разожму пальцы хотя бы на секунду, магия испарится и я камнем рухну вниз, на острые крыши Лондона. Питер почувствовал мой страх, но не отстранился. Напротив, он подлетел ближе, так что наши плечи столкнулись в воздухе. — Не сжимай кулаки, Эмили! — крикнул он, перекрывая свист ветра. — Воздух — это не враг, это твой друг. Представь, что ты плывешь, только в океане из звезд! Я сделала глубокий вдох. От него пахло морозной свежестью и чем-то неуловимо прекрасным, чего не встретишь в учебниках истории. Я осторожно расслабила пальцы, позволяя потоку ветра подхватить мои руки. И в этот миг я почувствовала это — невесомость. Моя ночная сорочка раздулась, как парус. Я больше не висела на руке Питера, я палила рядом. Мы пронеслись над Биг-Беном, который в лунном свете казался игрушечным. Я посмотрела вниз: крошечные огоньки фонарей, пустые улицы, спящие дома... Всё это, что раньше казалось мне огромным и незыблемым, теперь выглядело таким незначительным. — Питер! — я засмеялась, и мой смех улетел далеко вперед, в ночную синеву. — Я чувствую себя... легкой! Как будто во мне больше нет ни одной скучной мысли! Он кувыркнулся в воздухе, задев кончиками пальцев верхушку дымохода, и резко взмыл вверх, увлекая меня за собой. — Это потому, что ты наконец-то перестала сомневаться, Эмили! — его глаза сияли ярче, чем те звезды, к которым мы стремились. — Ну что, готова прибавить ходу? Нам нужно успеть до рассвета, пока облака не стали розовыми! Я оглянулась назад. Мое окно было уже едва заметной точкой, а впереди расстилался бескрайний горизонт. Я потянулась вперед, чувствуя, как упругий поток воздуха обтекает мои плечи. Страх окончательно сменился лихорадочным восторгом. Я больше не боялась упасть — я боялась только одного: что этот миг когда-нибудь закончится. — Питер! — крикнула я, перекрывая свист ветра в ушах. — А долго еще? Где она — та самая вторая звезда справа? Он резко затормозил в воздухе, зависнув в вертикальном положении, и обернулся ко мне. Его рыжеватые волосы сияли в лунном свете, а на губах играла та самая дерзкая, мальчишеская ухмылка. Он вытянул руку, указывая куда-то далеко за горизонт, где небо казалось особенно темным и глубоким. — Видишь тот яркий блеск, Эмили? Тот, что мерцает сильнее остальных? — его голос прозвучал торжественно. — Это она. Мы почти на месте. Еще пара облаков, и Лондон останется лишь воспоминанием. Я посмотрела туда, куда он указывал. Моё сердце забилось чаще. Все те годы ожидания, все те письма, которые я писала в пустоту, теперь обретали смысл. Я видела эту звезду тысячи раз из своего окна, но никогда не думала, что смогу дотронуться до её света. Я набралась смелости и, отпустив его руку всего на секунду, попробовала сделать рывок вперед сама. Воздух послушно подтолкнул меня в спину. Я летела! По-настоящему, без посторонней помощи! — Эй! Посмотри на меня! — я рассмеялась, обгоняя его на пару метров. — Я лечу быстрее, чем ты думал! Питер издал победный клич, похожий на крик лесного зверя, и в одно мгновение оказался рядом, кувыркнувшись через голову. — Осторожнее, Эмили! — подмигнул он, и в его глазах вспыхнул азарт. — В Неверленде время течет иначе, и если мы не поторопимся, русалки уйдут спать до того, как мы приземлимся! Мы неслись сквозь пушистые, холодные облака, которые на ощупь напоминали влажную сладкую вату. Я чувствовала, как с каждым метром из моей головы выветриваются последние остатки скучных правил и запретов. Мы пробили густую пелену последнего облака, и у меня перехватило дыхание. Внизу, посреди безбрежного зеркала океана, которое в лунном свете казалось расплавленным серебром, лежал Он. — Смотри, Эмили! — голос Питера прозвучал гордо, он широко раскинул руки, словно обнимая весь этот мир. — Вот место, которое ты столько раз рисовала в своих письмах. Остров Неверленд не был похож на карту из учебника географии. Он дышал и светился. Я видела извилистую Русалочью лагуну, мерцающую бирюзой даже ночью, густые изумрудные джунгли, из которых доносились странные, манящие крики птиц, и острые скалы, похожие на зубы огромного зверя. — Это... это всё правда, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы счастья. — Питер, там горит огонь! Это индейцы? — И индейцы, и потерянные мальчишки, и... — он вдруг прищурился, и его лицо стало серьезным, — и старый ворчун Крюк со своим кораблем. Видишь ту темную тень в бухте? Я присмотрелась. У берега, словно затаившийся хищник, качался на волнах огромный галеон с черными парусами. Моё сердце на мгновение сжалось от страха, но Питер тут же перехватил мою руку, и его уверенность передалась мне. — Не бойся, — он подмигнул. — Со мной ты в безопасности. Но будь готова: здесь приключения начинаются раньше, чем ты успеешь коснуться ногами земли. Мы начали стремительное снижение. Ветер свистел в ушах, а запах хвои и тропических цветов становился таким сильным, что кружилась голова. Я видела, как внизу, у костра, зашевелились маленькие фигурки — мальчишки заметили нас и начали радостно махать руками. Мы камнем бросились вниз, прорезая теплый ночной воздух, который теперь пах не лондонским смогом, а нагретым песком и экзотическими цветами. Питер звонко закричал — это был его фирменный клич, от которого по лесу разнеслось многократное эхо. В ту же секунду из-под густых крон гигантских деревьев, словно стайка испуганных, но любопытных воробьев, высыпали они. Потерянные мальчишки. В самодельных шапках из меха, в штанах из шкур, чумазые и невероятно живые. Они прыгали, кувыркались и размахивали деревянными копьями, глядя в небо. — Питер! Питер вернулся! — их голоса сливались в один радостный гул. — И он что-то несет! Или это… девочка? Мы мягко коснулись земли прямо в центре их лагеря, рядом с уютно трещащим костром. Мои босые ноги впервые ощутили не холодный паркет спальни, а мягкий, пружинистый мох. Я пошатнулась от непривычного чувства опоры, и Питер придержал меня за локоть. Мальчишки тут же окружили нас плотным кольцом. Они замерли, во все глаза разглядывая мою розовую пижаму и длинные волосы. В их взглядах было столько же чистого, неприкрытого интереса, сколько у самого Питера в первую минуту. — Она настоящая? — прошептал самый маленький из них, Нибс, осторожно протягивая руку, чтобы потрогать край моей сорочки. — Питер, ты привел нам маму? Или это новая игра? Питер гордо выпятил грудь, окинув свою команду хозяйским взглядом. — Это Эмили, — объявил он так, будто представлял королеву. — Она знала про нас всё, даже не видя острова. Она писала письма самому ветру! И она летает почти так же быстро, как я. Ну… почти. Мальчишки дружно выдохнули «О-о-о!» и начали наперебой галдеть, перебивая друг друга. Один совал мне в руки странный блестящий камень, другой хвастался зазубриной на деревянном мече, а третий просто восторженно прыгал вокруг. Я смотрела на их чумазые, счастливые лица, на свет костра, пляшущий на листьях деревьев, и чувствовала, как внутри меня окончательно затихает та двенадцатилетняя Эмили, которая боялась строгого взгляда отца. Здесь никто не собирался учить меня манерам. Я почувствовала, как мои пятки утопают в мягком, пружинистом мхе, а не в холодном лондонском паркете. Вокруг всё двигалось, шумело и дышало жизнью. Я замерла, не в силах сдвинуться с места, и просто во все глаза смотрела на них. Мальчишки! Те самые, о которых я читала под одеялом с фонариком! Они были такие забавные — в своих меховых шапках с хвостами, с чумазыми щеками и коленками в ссадинах. Они окружили нас плотным кольцом, перешептываясь и толкая друг друга локтями. — Ой! — не удержалась я, и на моем лице расплылась широкая, восторженная улыбка. — Вы... вы правда такие! Нибс! Малыш, у тебя всё та же шапка с ушками! А ты, Болтун, ты ведь самый быстрый, да? Я не могла сдержать смех. Внутри меня всё пело от осознания: «Они живые! Это не буквы на бумаге, они тёплые, они шумные, они здесь!». Я переводила взгляд с одного на другого, узнавая каждого по описаниям, которые знала наизусть. Это было похоже на встречу со старыми друзьями, которых я никогда не видела, но любила всю жизнь. Один из мальчишек осторожно потрогал край моей розовой пижамы, а потом быстро отдернул руку, испуганно глядя на Питера. — Она... она не из облака сделана? — прошептал он, округлив глаза. — Она настоящая девочка? Я присела на корточки, и мальчишки тут же облепили меня, как восторженные щенята. Один потрогал мои волосы, другой с сомнением заглянул в карман пижамы, надеясь найти там контрабандные сладости из «большого мира». Я смеялась, отвечая на их бесконечные вопросы, и чувствовала, как внутри меня окончательно тает холодная лондонская чопорность. — Эмили, а ты правда видела настоящие кареты? — шептал Нибс, прижимаясь к моему плечу своей меховой шапкой. — Видела, — улыбнулась я, погладив его по лохматой макушке. — Но здесь, с вами, в сто раз лучше. Питер, наблюдавший за этой сценой с довольным видом вожака, вдруг звонко хлопнул в ладоши. — Хватит болтать на открытом воздухе! — скомандовал он, и в его глазах блеснула тайна. — Ночь коротка, а пираты не спят. Пора показать Эмили наш настоящий дом. За мной! Мы двинулись вглубь леса. Мальчишки бежали впереди, перепрыгивая через поваленные стволы и путаясь в лианах, которые светились мягким фосфорическим светом. Я шла рядом с Питером, стараясь не отставать. Под ногами шелестела листва, а из темноты доносились звуки, от которых по коже бежали мурашки — но не от страха, а от предвкушения. — Смотри под ноги, Эмили, — шепнул Питер, придерживая тяжелую ветку папоротника. — Мы почти на месте. Мы вышли к огромному, невероятно толстому дереву, чьи корни уходили глубоко в землю, образуя причудливые пещеры. Мальчишки один за другим начали исчезать прямо в стволах деревьев. — Куда они делись? — ахнула я, оглядываясь. Питер подвел меня к одному из полых стволов, который был идеально подогнан под рост ребенка. — Это входы, — пояснил он с гордостью. — У каждого свой. Взрослый здесь никогда не пролезет — они слишком неповоротливые и полны скучных мыслей. А ну-ка, попробуй! Я подошла к «своему» дереву. Сердце забилось чаще. Это был последний шаг — войти в их тайный мир. Я ухватилась за края коры, пахнущей смолой, и, подражая мальчишкам, нырнула внутрь, чувствуя, как скольжу вниз по гладкому желобу. Секунда темноты — и я оказалась в огромной, залитой мягким светом ламп-светлячков подземной комнате. Здесь было всё: кроватки из гамаков, горы деревянных игрушек и огромный стол, за которым уже вовсю суетились мальчишки. — Добро пожаловать домой, Эмили! — воскликнул Питер, приземляясь рядом со мной со своего «входа». Я огляделась, и на моих глазах снова выступили слезы. Это было то самое место из моих снов. После шумного ужина в подземном логове Питер вдруг замер, прислушиваясь к шорохам леса наверху. Он резко спрыгнул с пня, его глаза азартно блеснули в свете светлячков. — Эмили, — шепнул он, и в этом шепоте было столько тайны, что мальчишки сразу притихли. — Пойдем. Самое интересное начинается не под землей. Он схватил меня за руку и потащил к самому высокому «выходу». Мы не просто вылезли, мы буквально вылетели из дупла, взмывая вверх сквозь переплетение ветвей. Питер двигался быстро и уверенно, он знал каждую лиану, каждый выступ коры. Мы поднимались всё выше, пока верхушки соседних деревьев не остались где-то внизу, окутанные ночным туманом. Наконец мы приземлились на огромную, широкую ветку гигантского дуба. Она была такой старой и мощной, что на ней можно было стоять, как на палубе корабля. Питер подошел к самому краю, где листва расступалась, открывая вид на весь остров. — Смотри, — он обвел рукой горизонт. — Отсюда видно всё. С этой высоты Неверленд казался живым существом. Вдали мерцали костры индейского лагеря, а с другой стороны, в бухте, черным скелетом застыл корабль Крюка. Но Питер вел меня сюда не ради пиратов. — Видишь ту полосу света над горами? — он указал пальцем в сторону горизонта, где небо начинало едва заметно светлеть. — Скоро рассвет. Но в Неверленде он не такой, как в твоем Лондоне. Здесь первые лучи солнца всегда танцуют с феями. Если смотреть отсюда, можно увидеть, как пробуждается сама магия. Он уселся на ветку, свесив ноги в бездну, и похлопал ладонью рядом с собой, приглашая сесть. От него снова повеяло тем самым холодом высоты и диким азартом. — Я привожу сюда только тех, кто умеет по-настоящему смотреть, — добавил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на доверие. — Ты ведь не зря исписала столько бумаги, Эмили. Ты заслужила увидеть это первой. Я сидела рядом с ним на огромной ветке, вцепившись пальцами в шершавую кору, которая всё ещё хранила дневное тепло. Питер замер, его профиль в лунном свете казался высеченным из камня, а взгляд был устремлён в ту точку, где ночная синева встречалась с первыми, почти прозрачными проблесками зари. — Смотри внимательнее, Эмили, — прошептал он, и я почувствовала, как он едва заметно подался вперёд. — Они не любят лишнего шума. Сначала я ничего не видела, кроме звёзд. Но вдруг одна из них — самая маленькая и яркая — сорвалась с места. За ней вторая, третья... Это не было падением метеорита. Это было похоже на рой живых, пульсирующих искр, которые неслись прямо над верхушками джунглей. — Это они? — выдохнула я, боясь, что мой голос спугнёт это волшебство. — Феи, — ответил Питер, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение, которое он редко себе позволял. — Просыпаются. Видишь, как они тянут за собой золотистый шлейф? Это пыльца. Без неё даже я не смог бы поднять тебя в воздух. Целое облако мерцающих огней пронеслось совсем близко от нашей ветки. Я видела их крошечные силуэты, оставляющие в воздухе светящиеся дорожки, которые медленно таяли, осыпаясь на листья деревьев. Воздух вокруг нас вдруг зазвенел, как тысячи маленьких хрустальных колокольчиков. Одна из фей, самая дерзкая, на секунду зависла прямо перед моим носом. Её крылышки трепетали так быстро, что превратились в прозрачный туман, а личико было сердитым и забавным одновременно. Она звонко «чирикнула» что-то, рассыпав на мои колени горсть сверкающей пыли, и пулей умчалась догонять остальных. — Она сказала, что ты слишком долго спала, — усмехнулся Питер, отряхивая пыльцу с плеча. — И что у тебя на пижаме дурацкие пуговицы. Не обижайся на них, они капризные, но без их света этот остров был бы просто куском скалы в океане. Я смотрела, как светящийся рой скрывается в глубине леса, направляясь к Русалочьей лагуне, и чувствовала, что моё сердце сейчас просто не выдержит такого объёма красоты. В Лондоне утро пахло дымом и овсянкой, а здесь оно начиналось с танца живых звёзд.Я затаила дыхание, боясь пошевелиться. В этой оглушительной тишине над джунглями каждое движение казалось значимым. Питер сидел совсем рядом — я чувствовала кожей исходящее от него живое тепло, которое странно контрастировало с прохладой ночного ветра. Между нами повисло то самое необъяснимое напряжение, которое бывает только в глубоких сумерках. Это не было похоже на сказку из книги; это было что-то острое, тягучее и очень настоящее. Я смотрела на его руки, крепко сжимающие край ветки, на его профиль, который в слабом свете звезд казался чужим и в то же время до боли знакомым. Мне хотелось что-то сказать, но слова застревали в горле — любое из них сейчас казалось слишком тяжелым и «взрослым» для этого момента. Питер не смотрел на меня, но я видела, как он замер, перестав болтать ногами. Он словно прислушивался не к лесу, а к моему сбивчивому дыханию. Воздух между нами будто наэлектризовался от той самой пыльцы, что осталась на моей коже, и это легкое покалывание заставляло сердце биться чаще. Я медленно перевела взгляд на горизонт. Небо из черного становилось густо-синим, и в этом переходе была какая-то щемящая грусть и восторг одновременно. Я чувствовала, что прямо сейчас, на этой высоте, я нахожусь в самом центре мира, и этот момент — тонкий, как нить паутины — связывает меня с ним крепче любых цепей. — Знаешь... — начал он, и его голос, ставший тише и глубже, заставил меня вздрогнуть. — В Лондоне звезды всегда кажутся приколотыми к небу. А здесь они... Он замолчал, так и не закончив фразу, и медленно повернул голову. Наши взгляды встретились. В его глазах не было привычного озорства — только странное, тягучее раздумье, от которого у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, будто пытался разглядеть во мне то, чего я сама в себе еще не знала. Это длилось всего мгновение, но мне показалось, что время растянулось, превращаясь в бесконечность. Я не выдержала этого взгляда и чуть опустила голову, чувствуя, как горят щеки. Напряжение не исчезло, оно просто стало тихим, заполняя всё пространство вокруг нас, как туман заполняет низины гор. — ...здесь они живые, — наконец закончил он, и я почувствовала, как он едва заметно коснулся своим локтем моего, словно случайно, но не отстранился. Я сидела, боясь лишний раз моргнуть. Каждое движение ветра, шероховатость коры, то, как Питер замер рядом со мной, превратившись в темный силуэт на фоне гаснущих звезд — всё это прошивало меня насквозь. Напряжение между нами тянулось, как тонкая золотая нить, связывая нас в этой ночной вышине. — Я бы хотела остаться тут подольше, — прошептала я, почти не дыша. — Но я так боюсь... боюсь, что когда-нибудь это станет просто воспоминанием. А потом и оно побледнеет, как те страницы в моих старых книгах. Питер медленно повернул голову. В его взгляде не было насмешки, скорее — легкое, детское непонимание. Он смотрел на меня так, будто я говорила на языке, который он когда-то знал, но давно позабыл за ненадобностью. Он не стал вскакивать или кричать. Вместо этого он чуть склонил голову набок, и прядь рыжеватых волос упала ему на лоб. — Воспоминания? — он повторил это слово тихо, пробуя его на вкус. — Зачем они тебе, Эмили? Они же тяжелые. Как камни, которые ты тащишь в карманах. Если ты будешь думать о том, как запомнить этот миг, ты пропустишь тот, что наступит через секунду. Он протянул руку и почти невесомо, лишь кончиками пальцев, коснулся моей ладони, лежащей на ветке. Это не был рывок или призыв к бегству. Это было мягкое, каноничное «здесь и сейчас». — Посмотри на небо, — он кивнул в сторону горизонта, где нежно-лиловый цвет уже перетекал в золото. — Видишь? Оно не боится, что наступит день. Оно просто меняется. В Неверленде нет «вчера», здесь всё происходит впервые. Каждый раз. Он чуть прищурился, и в его зеленых глазах отразился первый луч солнца. На его лице снова появилась та самая знакомая, летящая улыбка — беззаботная и притягательная. Он не убегал от момента, он просто приглашал меня в следующий, не давая грусти застаиваться в воздухе. — Не копи тени в голове, Эмили. Просто чувствуй, как солнце греет тебе щеки. Чувствуешь? Это и есть жизнь. А остальное... остальное — просто пыль под сапогами пиратов. Он осторожно сжал мои пальцы, давая мне время прочувствовать этот переход от ночной тишины к утреннему свету. В этом жесте была вся его натура — он не хотел драмы, он хотел, чтобы я была такой же легкой, как он сам. — Ну же, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучал тот самый азартный колокольчик. — Смотри, как просыпается лагуна. Ты ведь хотела увидеть русалок? Они не любят ждать тех, кто слишком много думает. Я глубоко выдохнула, чувствуя, как последние капли лондонской тревоги испаряются под этим золотистым светом. Его ладонь была такой надежной, а взгляд — таким искренним в своей детской вере в бесконечное «сейчас», что я просто не могла больше сопротивляться. Я медленно вложила свою руку в его, чувствуя кожей каждую мозоль на его пальцах и то невероятное тепло, которое, казалось, исходило от него самого. В этот миг я позволила себе отпустить всё: страх забыть, грусть по дому, тяжесть взросления. Если Питер говорит, что воспоминания — это камни, значит, я сегодня буду легкой, как само облако. — Хорошо, — прошептала я, и на моих губах наконец-то появилась настоящая, свободная улыбка. — Веди меня, Питер. Я больше не хочу думать. Я хочу видеть. Его глаза вспыхнули триумфом. Он не дернул меня резко, нет — он плавно подался вперед, увлекая меня за собой с края ветки. Мы не падали, мы скользили в теплых лучах восходящего солнца, которые прошивали джунгли насквозь золотыми иглами. Воздух стал плотным и сладким, как цветочный нектар. Мы летели низко над верхушками деревьев, и я видела, как просыпается остров: огромные синие бабочки взмывали вверх из-под наших ног, а внизу, в густой тени папоротников, мелькали спины диких зверей. Питер летел чуть впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не отстаю, и в каждом его движении была такая грация и такая дикая радость, что я невольно залюбовалась им. — Смотри туда! — он указал вперед, где за полосой изумрудных пальм открывался вид на тихую, зеркальную бухту. — Видишь эти всплески? Это они. Мы приближались к Русалочьей лагуне. Вода там была настолько прозрачной, что казалось, будто скалы висят в пустоте. На плоских камнях, выступающих из воды, я заметила движение — радужные блики, мелькание чешуи и длинные, рассыпанные по плечам волосы. Питер притормозил, зависнув в паре метров над водой, и обернулся ко мне, приложив палец к губам. — Только тихо, Эмили. Они ужасно капризные по утрам. Но если ты им понравишься... они покажут тебе свои сокровища. Я замерла в воздухе рядом с ним, чувствуя, как брызги прибоя холодят мне лицо. Моя новая жизнь в Неверленде только начиналась. Мы зависли над самой кромкой воды, которая в лучах утреннего солнца переливалась всеми оттенками бирюзы. Я старалась дышать тише, чувствуя, как брызги прибоя приятно холодит кожу. Питер рядом со мной замер, приняв свою любимую позу — скрестив руки на груди и слегка выпятив подбородок, с той самой каноничной, самоуверенной полуулыбкой. Сначала на зеркальной глади лагуны не было ничего, кроме легкой ряби. Но вдруг, одна за другой, из воды начали показываться изящные головы. Русалки! Их волосы — золотистые, иссиня-черные, огненно-рыжие — рассыпались по плечам, как морская пена. — Ой, смотрите! — звонко пропела одна из них, грациозно взмахнув изумрудным хвостом. — Это же Питер! В мгновение ока тихая бухта ожила. Русалки, словно стайка экзотических рыб, поплыли к нашему выступу. Они смеялись, плескались и тянули к нему свои тонкие руки, совершенно игнорируя моё присутствие в первую секунду. — Питер, где ты был так долго? — капризно надула губы красавица с жемчужной кожей. — Мы приготовили для тебя самую красивую ракушку! — Расскажи нам о своих приключениях, Питер! Ты победил Крюка? — защебетала другая, обрызгав его хвостом так, что он только весело отряхнулся. Питер явно наслаждался этим вниманием. Он подлетел чуть ближе к воде, дразня их и уворачиваясь от брызг. — Ха! Крюк слишком неповоротлив для меня! — хвастливо бросил он, сделав кувырок в воздухе. — У меня были дела поважнее, чем гонять этого старого пирата. И тут одна из русалок — самая любопытная, с волосами цвета морской волны — замерла. Она прищурилась, глядя чуть выше плеча Питера, туда, где в нерешительности застыла я. — Питер… — протянула она, и её голос стал вкрадчивым и острым, как осколок коралла. — А что это за… существо ты притащил с собой? Оно такое бледное. И на нем эти странные, розовые тряпки. Все русалки разом замолчали и уставились на меня. Я почувствовала, как под их изучающими взглядами мои щеки начинают гореть. Напряжение в воздухе мгновенно сменилось на женское любопытство, смешанное с легкой долей ревности. — Это Эмили, — небрежно бросил Питер, хотя в его голосе прозвучала нотка гордости. — Она прилетела из самого Лондона. И, поверьте, она знает о вас больше, чем вы сами! Русалки переглянулись. Та, что была ближе всех, медленно подплыла к самому подножию скалы, под которой я зависла, и, опершись локтями о камень, уставилась на мою пижаму. Я стояла на выступе скользкого, нагретого солнцем камня, который одиноко торчал из лазурной воды. Питер завис чуть поодаль в воздухе, закинув руки за голову и скрестив ноги — он выглядел абсолютно беззаботным, наслаждаясь моментом. — Ну же, Эмили, не бойся их! — крикнул он, и его каноничный, звонкий смех разнесся над лагуной. — Они просто хотят познакомиться! Русалки начали подплывать. Сначала медленно, едва показывая из воды свои макушки. Их глаза, холодные и блестящие, как мокрая галька, неотрывно следили за каждым моим мизинцем. Одна за другой они облокотились о край моего камня, окружая меня плотным кольцом. Их лица были кукольно-прекрасными, но в улыбках сквозило что-то чужое. Та, что была ближе всех, потянула руку к подолу моей розовой пижамы. Её пальцы, тонкие и бледные, были липкими от морской соли. — Какая странная кожа... — пропела она, и остальные подхватили этот шепот, похожий на шелест волн. — Такая сухая. Наверное, тебе очень больно дышать этим пыльным воздухом? Они начали тянуть руки к моим лодыжкам, нежно, почти ласково поглаживая их, но я чувствовала, как их хватка постепенно становится всё крепче. Питер сверху задорно присвистнул. — Ха-ха! Видишь, они в восторге от твоих нарядов! — он кувыркнулся в воздухе, вытирая выступившие от смеха слезы. — Давай, ныряй к ним, Эмили! Они покажут тебе кораллы! Он так искренне хохотал, поощряя их выкриками, что совершенно не замечал, как русалки переглядываются между собой. Их движения стали слаженными: одна крепко обхватила мою голень, вторая ухватилась за край камня, готовясь дернуть меня вниз. В их взглядах, направленных на меня, больше не было любопытства — только холодное желание затащить это «сухопутное недоразумение» туда, где оно больше не сможет стоять на своих нелепых ногах. Я резко дернулась, когда холодные пальцы русалки впились в мою щиколотку. Сердце колотилось в самом горле от ужаса и несправедливости. — Питер! — выдохнула я, когда очередная волна накрыла меня с головой. Он даже не шелохнулся. Только заложил руки за голову, наслаждаясь зрелищем. В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Страх сменился ледяной, обжигающей яростью. Я резко ударила ногой в чешуйчатый бок одной из русалок, оттолкнулась от дна и рывком выскочила на сухой плоский валун. Моя рука нащупала на краю камня тяжелую, обросшую острыми наростами ракушку. Пальцы до боли сжали её шершавый бок, и я, задыхаясь от возмущения, замахнулась, готовая ударить по этим цепким, бледным рукам, которые тянули меня в бездну. — Эмили, стой! — звонкий, властный крик Питера прорезал воздух лагуны. Я замерла с занесенной рукой. Питер пулей спикировал вниз, зависнув в паре сантиметров от поверхности воды, прямо между мной и оскалившимися русалками. На его лице не было ни капли тревоги — только искреннее, почти детское возмущение моим поведением. — Ты что творишь? — он рассмеялся, но в его глазах блеснул укор. — Брось это немедленно! Они же просто хотели поиграть, разве ты не видишь? Русалки тут же картинно отпрянули, состроив самые невинные и обиженные мины. Та, что только что больно сжимала мою ногу, теперь прикрыла рот ладошкой, изображая испуг, и жалобно захлопала ресницами, глядя на Питера. — Смотри, ты их напугала! — Питер сложил руки на груди и неодобрительно покачал рыжей головой. — В Неверленде так не принято. Если кто-то тянет тебя в воду — значит, тебя приглашают в самую веселую игру на свете! Не будь такой занудой, как лондонские няньки. Тяжело дыша, я согнулась пополам от очередного всплеска воды из за хвостов русалок, выплевывая горькую морскую воду. Волосы липли к лицу, платье потяжелело втрое. А Питер приземлился рядом, легкий как перышко, и заглянул мне в глаза с этой своей невыносимой, мальчишеской улыбкой. — Ну чего ты, они же просто заигрались! — он протянул руку, чтобы потрепать меня по плечу. — Ты видела, как эффектно ты вынырнула? Почти как настоящая жительница лагуны! Я наотмашь оттолкнула его руку. Его лицо вмиг вытянулось от удивления. — Заигрались? — прошипела я, поднимаясь на ноги. Ноги дрожали, но я стояла твердо. — Они едва не превратили меня в утопленницу, пока ты развлекался. Я не стала слушать его «но...» и «послушай...». Развернувшись, я пошла прочь по мелководью, прямо в мокрых ботинках. Брызги летели во все стороны. — Эй, ты куда? — донесся его голос, в котором впервые проскользнуло замешательство. — Скоро закат, в джунглях опасно! — Уж точно не опаснее, чем рядом с тобой, — бросила я через плечо, даже не замедлив шаг. Я вошла в густую тень деревьев, и звуки лагуны — этот фальшивый смех и плеск — остались позади. Сердце колотилось в горле. Я не знала, куда иду, но знала одно: я больше не буду его игрушкой. Я забрела в самую чащу, не разбирая дороги. Мокрые ветки хлестали по лицу, а тяжелое платье цеплялось за колючки, будто сам остров пытался меня удержать. В голове всё еще пульсировал смех Питера, и от этого я шла вперед ещё злее, игнорируя странные шорохи в кустах. Внезапно джунгли расступились, и я замерла, прижавшись к стволу огромного дерева. Передо мной раскинулась небольшая бухта, скрытая скалами, а у берега, покачиваясь на волнах, стояла шлюпка с черным флагом. — Капитан будет в ярости, если мы вернемся с пустыми руками! — прорычал грубый голос. Я затаила дыхание. В паре метров от меня, у костра, сидели двое пиратов. Один из них точил огромный кривой нож, а второй разглядывал помятую карту. — Плевать на ярость, — огрызнулся второй. — Крюк хочет девчонку. Он уверен, что через неё мы выманим этого летучего щенка прямо в ловушку. Ставим силки у Скалы Черепа на рассвете. Холод пробежал у меня по спине. Они говорили обо мне. Я для них — просто наживка, способ достать Питера, который даже не соизволил вытащить меня из воды! Я осторожно начала пятиться назад, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой. Но стоило мне сделать шаг, как прямо над ухом раздалось знакомое, издевательское насмешливое фырканье. — Ого, — прошептал Питер, внезапно зависнув вниз головой прямо перед моим носом. — А ты быстро нашла себе компанию позубастее русалок. Пираты внизу резко вскочили, хватаясь за сабли. Я судорожно прижала ладонь к губам Питера, чувствуя, как от страха дрожат мои пальцы. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, пираты внизу вот-вот услышат этот стук. Я смотрела на него умоляюще, одними губами шепча: «Пожалуйста, тише...» Питер замер. Его насмешливый взгляд на мгновение смягчился, когда он увидел, как сильно я напугана. Он не стал вырываться или шутить, а просто осторожно накрыл мою ладонь своей, давая понять, что услышал меня. Внизу послышался хруст веток — пираты были совсем близко. — Эй, Сми, я уверен, что слышал девчонку! — прохрипел один из них. Я зажмурилась, едва дыша. Питер медленно обхватил меня за талию и, почти не касаясь листвы, начал поднимать нас вверх, в спасительную прохладу ночного неба. Мы поднимались всё выше, пока голоса пиратов не превратились в невнятное бормотание, а костер не стал крошечной точкой внизу. Когда мы оказались среди облаков, где было тихо и спокойно, Питер наконец отпустил мою руку, но не отлетел далеко. Я всё еще дрожала — и от пережитого страха, и от холодного ночного ветра, который пронизывал мое мокрое платье. — Прости, — вдруг негромко сказал он. В его голосе не было привычного хвастовства. — Я не думал, что ты так сильно испугаешься... и их, и русалок. Я обхватила себя руками, стараясь согреться, и посмотрела на него. В лунном свете он казался совсем маленьким и потерянным, несмотря на всю свою магию. — Мне было очень страшно, Питер, — тихо ответила я, и мой голос немного дрогнул. — Я думала, ты мой друг и не оставишь меня одну. Я всё еще дрожала, когда Питер, заметив мою растерянность, вдруг перестал парить в воздухе и мягко приземлился рядом. Его ладонь, сухая и на удивление теплая, уверенно обхватила мою руку. Это не было похоже на то, как он тащил меня в полете — сейчас он просто вел меня за собой, подстраиваясь под мой шаг. — Идем, — тихо бросил он, раздвигая тяжелые, влажные лианы. — Здесь есть одно место. Туда не долетают брызги этих глупых русалок. Мы прошли через узкий расщеп в скале, скрытый за каскадом зелени. Внутри оказалось тихо и удивительно уютно. Это была крошечная пещера, пол которой был целиком затянут толстым слоем изумрудного мха. Он был таким пушистым и сухим, что казался живым ковром. Питер не отпускал мою руку, пока не убедился, что я твердо стою на ногах. Мы синхронно опустились на этот мягкий мох, утопая в нем. Здесь, в полумраке, освещенном лишь редкими светлячками под потолком, Питер сел совсем рядом. Он обхватил свои колени руками, и я видела, как он боковым зрением наблюдает за мной. Его лицо в тени пещеры казалось серьезнее, чем обычно. В этой тишине его каноничная натура — то смесь эгоизма, то внезапной детской заботы — проявилась особенно ярко. Он сидел так близко, что я чувствовала его присутствие, но он молчал, будто сам не знал, что сказать человеку, который только что чуть не погиб по его вине. — Здесь тепло, — наконец произнес он, не глядя на меня. — Мох греет лучше, чем любое одеяло. Я подтянула ноги к себе, чувствуя, как мягкие ворсинки мха щекочут кожу, и наконец-то начала согреваться.Я закрыла глаза, и весь мир вокруг начал медленно растворяться в густой, бархатной тишине. После ледяного ужаса лагуны и едкого дыма пиратского костра эта пещера казалась единственным местом на земле, где время остановилось. Запах сырого мха, сладковатый аромат ночных лиан и едва уловимый, соленый запах моря, исходящий от моей одежды — всё это смешивалось в одно убаюкивающее марево. Я чувствовала, как тепло этого изумрудного ковра под нами медленно проникает в каждую клеточку тела, вытесняя дрожь. Питер сидел совсем близко. Я не видела его, но кожей ощущала его присутствие — как легкое электричество в воздухе. В какой-то момент я почувствовала, как он осторожно, почти невесомо, придвинулся еще ближе. Его плечо коснулось моего, и этот мимолетный контакт отозвался странным чувством защищенности. В этой тесной, заросшей зеленью пещере он больше не был тем недосягаемым, летающим мальчишкой — он был здесь, рядом, живой и настоящий. — Спи, — его шепот был похож на шелест листвы над головой. — На Острове сны снятся только тем, кто не боится закрыть глаза. Я не ответила, не в силах пошевелить даже пальцем. Моя голова сама собой склонилась, мягко опустившись ему на плечо. Питер на мгновение замер, я почувствовала, как он перестал дышать, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение. А потом он чуть расслабился, становясь моей опорой. Последнее, что я запомнила перед тем, как окончательно провалиться в глубокий, безмятежный сон — это ритмичный стук его сердца и едва слышное, почти кошачье мурлыканье, которое он напевал себе под нос, отгоняя ночные тени. Утро началось не с будильника и не с шума прибоя, а с ощущения чего-то невесомого на моем лице. Я медленно открыла глаза, щурясь от мягкого золотистого света, который пробивался сквозь густую завесу лиан. Питер не спал. Он сидел на корточках прямо передо мной, склонив голову набок, и с самым серьезным видом, на какой только был способен, пытался приладить к моим волосам ярко-алый лесной цветок. В его руках была целая охапка таких же бутонов, еще влажных от утренней росы. Заметив, что я проснулась, он не отпрянул и не смутился. Напротив, его глаза вспыхнули тем самым знакомым озорным огнем, а на губах заиграла дерзкая улыбка. Вся ночная тишина и его кроткость исчезли, как туман над лагуной. — Наконец-то! — воскликнул он, подбрасывая один из цветков в воздух и ловко ловя его зубами. — Я уже начал думать, что ты превратилась в одну из этих спящих скал. Ты проспала самое интересное — на рассвете мимо проплывала целая стая летучих рыб, и они чешуей сияли так сильно, что я чуть не ослеп! Он вскочил на ноги одним легким движением, словно в нем была заведена невидимая пружина, и протянул мне руку, призывая встать с мягкого мха. — Вставай, соня! — подмигнул он, напрочь забыв о вчерашних извинениях и своей ночной серьезности. — Сегодня отличный день, чтобы совершить что-нибудь безрассудное. Я слышал, как Крюк орал на своих матросов с палубы, а это значит, что у него ужасное настроение. Разве мы можем оставить это просто так? Он выглядел таким искренним в своем желании немедленно ввязаться в новую авантюру, что вчерашняя обида окончательно померкла.Весь этот день пролетел как один безумный, ослепительный всполох. С Питером время на острове не идет — оно несется вскачь. Мы забыли про вчерашние слезы и страх. Мы носились по верхушкам гигантских папоротников, перепрыгивая с ветки на ветку, и Питер учил меня понимать язык ветра. Мы обедали дикими фруктами, сок которых был слаще любого меда, и дразнили ленивых фламинго на мелководье. Питер был в своей стихии: он сражался с воображаемыми врагами, показывал мне тайные тропы, которые открываются только тем, кто умеет верить, и ни на шаг не отпускал меня далеко, будто незримо помня о ночном обещании. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в цвета спелого персика и тревожного пурпура, Питер вдруг замер, прислушиваясь. — Слышишь? — шепнул он. — Мальчишки затевают пир. Нам пора домой. Он взял меня за руку, и на этот раз его хватка была бережной. Мы не летели высоко — мы скользили почти над самой землей, пока не оказались перед огромным поваленным деревом, чьи корни переплелись в причудливый узор. — Добро пожаловать в Дом под землей, — торжественно объявил он. Питер нырнул в дупло, поманив меня за собой. Спустившись по скользкому стволу, я оказалась в просторном, залитом светом факелов зале. Воздух здесь был пропитан запахом жареных кореньев, пыли и мальчишеского смеха. Шестеро ребят в меховых костюмах тут же бросили свои игры и с криками «Питер вернулся!» окружили нас. Они смотрели на меня с таким восторгом и любопытством, будто я была самым ценным сокровищем, которое Питер когда-либо приносил с берега. Питер по-хозяйски закинул руки за голову и с гордостью обвел их взглядом. — Видите? Я же говорил, что приведу её. Теперь у нас будет настоящая сказка на ночь. Питер с гордым видом запрыгнул на верхушку огромного пня, который служил ему троном, и хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине. — А теперь — тише, мелюзга! — звонко объявил он, и мальчишки, которые только что кувыркались и в шутку тузили друг друга, мгновенно замерли. — Сегодня у нас будет не просто вечер. Сегодня у нас будет настоящая история от той, кто знает их лучше всех на свете! Шестеро парней в своих пушистых меховых костюмах — Болтун, Малыш, Двойняшки и остальные — гурьбой бросились к моим ногам. Они уселись прямо на земляной пол, поджав колени и глядя на меня снизу вверх такими преданными, сияющими глазами, что у меня перехватило дыхание. В этом подземном убежище, освещенном мягким, дрожащим светом факелов и самодельных светильников, всё казалось каким-то нереально уютным. — Сказку! Расскажи нам сказку! — зашептал Малыш, дергая меня за край платья. — Про рыцарей? Или про то, как мамы оставляют окно открытым? Я присела на поваленное бревно, которое мальчишки заботливо накрыли старым лоскутным одеялом. Питер устроился чуть выше, сложив руки на груди и делая вид, что ему это не так уж и интересно, но я видела, как он подался вперед, ловя каждое мое движение. В убежище воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль в плошке с жиром. Я обвела их взглядом — этих потерянных детей, которые так отчаянно нуждались в тепле, и нач ала.. — Слушайте, — начала я тихим, обволакивающим голосом. — Это история о самом волшебном существе в мире. Она не умеет летать, у неё нет меча, и она не сражается с пиратами. Но её сила такова, что даже самый страшный кошмар отступает перед её шепотом. Мальчишки замерли. Даже Питер, который обычно фыркал при упоминании «взрослых» вещей, сел ровнее, и его взгляд стал странно неподвижным. — Когда наступает ночь, — продолжала я, — Мама подходит к кроватке. Она не просто поправляет одеяло — она подтыкает его так плотно, чтобы ни один холодный сквозняк не пробрался внутрь. Она целует тебя в лоб, и этот поцелуй — как невидимый щит, который защищает тебя до самого утра. Я видела, как Двойняшки переглянулись, а Малыш едва слышно вздохнул. — А самое главное, — мой голос стал совсем мягким, — Мама никогда не закрывает окно. Даже если на улице лютый мороз или проливной дождь, окно всегда остается приоткрытым. Она оставляет в нем свет, чтобы, если её ребенок вдруг решит вернуться из самого дальнего путешествия, он всегда знал: его ждут. Его помнят. Его место за столом всё еще свободно. В убежище стало так тихо, что было слышно, как капает вода где-то в глубине пещеры. Мальчишки сидели, затаив дыхание, в их глазах отражались блики факелов, и в этом свете они казались совсем крошечными и беззащитными. Я бросила быстрый взгляд на Питера. Он не смотрел на ребят. Он смотрел в пустоту перед собой, и его лицо на мгновение стало таким одиноким, каким я его еще никогда не видела. Он сжал кулаки, будто борясь с каким-то воспоминанием, которое пыталось прорваться сквозь его вечную забывчивость. — И пока она спит, — закончила я, — ей снится только одно: как её мальчик открывает ту самую раму и говорит: «Я дома». В убежище повисла такая тяжелая, звенящая тишина, что казалось, даже факелы стали гореть тише. Мальчишки не шевелились. Малыш, который сидел ближе всех, шмыгнул носом и уткнулся лицом в мое колено, пряча глаза. Двойняшки переглянулись, и в их взгляде было столько недетской тоски, что у меня сжалось сердце. — Она правда... никогда не закрывает окно? — едва слышно прошептал Болтун. Его голос дрожал, и он возил пальцем по земляному полу, рисуя невидимые узоры. Я хотела ответить, но не успела. — Это всё глупости! — вдруг отрезал Питер. Он резко вскочил со своего места. Его лицо, еще мгновение назад печальное, теперь превратилось в маску упрямства и гордости. Он обвел мальчишек яростным взглядом, будто вызывая их на бой за их собственные слезы. — Окна закрывают! Всегда закрывают! — он почти кричал, и его голос эхом разносился по подземному залу. — Они забывают про нас через неделю. У них появляются другие дети, другие заботы. Не верьте в эти сказки, это ловушка! Он зашагал по кругу, нервно взмахивая руками. Мальчишки испуганно сжались, глядя на своего вожака. Питер выглядел так, будто я ударила его, хотя я всего лишь рассказала историю. Он подлетел к выходу — тому самому дуплу в дереве — и замер, тяжело дыша. — Если хотите верить в открытые окна — валяйте! — бросил он через плечо. — Но завтра не нойте, когда поймете, что на Острове нет матерей. Здесь есть только мы. И я. Он стремительно взмыл вверх и исчез в ночном небе, оставив нас внизу. Мальчишки растерянно посмотрели на меня. В их глазах застыл немой вопрос: кто из нас двоих прав? Я видела, как в глазах Малыша заблестели слезы после резких слов Питера. Ребята сидели притихшие, напуганные этой внезапной вспышкой гнева своего вожака. Я присела на корточки рядом с ними, обнимая за плечи тех, кто был ближе всего. — Тсс, не слушайте его, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и надежно. — Питер просто... он иногда забывает, как это — когда тебя любят. Но это не значит, что любви нет. Ваше место в сердце мамы — это как звезда, которая никогда не гаснет, даже если небо затянуто тучами. Я помогла им устроиться на их мягких подстилках из сухих листьев и меха, поправляя им импровизированные одеяла, как та самая мама из моей сказки. Когда их дыхание стало ровным и спокойным, а первый сон начал смыкать их веки, я тихо поднялась. Мне нужно было найти его. Я выбралась из дупла и оказалась в ночном лесу. Воздух был прохладным, а кроны деревьев шептались о чем-то своем. Я знала, что Питер не мог улететь далеко — он всегда кружил где-то рядом, охраняя свой остров, даже если делал вид, что ему всё равно. Я прошла к той самой скале, где мы были прошлой ночью. И действительно — на самом краю уступа, свесив ноги в пустоту, сидел одинокий силуэт. Его плечи были напряжены, а взгляд устремлен куда-то за горизонт, туда, где за морем лежал мир взрослых, который он так отчаянно презирал и по которому, кажется, втайне тосковал. Я подошла совсем тихо, стараясь не спугнуть этот момент. — Питер? — позвала я, останавливаясь в паре шагов. — Мальчики заснули. Они знают, что ты их защитишь. Он не обернулся, но я заметила, как он вздрогнул, услышав мой голос.Я медленно подошла к нему и села рядом, придвинувшись по ветке, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент его искренности. Ветер на такой высоте казался холоднее, но я не обратила на это внимания. Я просто села рядом, свесив ноги в пустоту, и устремила взгляд туда же, куда смотрел он — в бесконечную чернильную даль океана, где звезды сливались с отражениями в воде. Я не стала ничего говорить. Слова сейчас были бы лишними, они только разрушили бы ту тонкую нить, что протянулась между нами. Я просто осторожно нашла его ладонь, которая всё еще судорожно сжимала край коры, и накрыла её своей. Питер вздрогнул. Его пальцы на мгновение напряглись, словно он хотел вырвать руку и улететь, скрыться в ночи, где никто не увидит его слабости. Но я не отпустила. Я сжала его ладонь — не крепко, но уверенно, разделяя с ним эту тяжелую, липкую тишину и ту самую детскую боль, которую он так отчаянно пытался забыть за сотни лет игр. Постепенно его пальцы расслабились. Он не повернул головы, но я почувствовала, как его плечо чуть опустилось, теряя ту каменную жесткость. Мы сидели так долго, два маленьких силуэта на фоне огромного, равнодушного неба. В этот миг я не была для него «девчонкой из сказки», а он не был «великим Питером Пэном». Мы были просто двумя детьми, которым одинаково страшно смотреть в сторону закрытых окон. — Ты не заменяемый,Питер, — едва слышно прошептала я, скорее самой себе, чем ему. Он резко дернулся, будто хотел сорваться с ветки и улететь, лишь бы не чувствовать эту старую, непроходящую боль. Я быстро перехватила его за руку, не давая ему уйти в себя. — Питер, посмотри на меня, — я заставила его встретиться со мной взглядом. Мои пальцы крепко сжимали его ладонь, стараясь передать всё то тепло, которого ему тогда не хватило. — То, что она сделала — это её выбор, а не твоя вина. Ты не «заменяемый». Ты единственный в своем роде. И если то окно закрылось, это не значит, что ты перестал быть нужным. Я видела, как его упрямый подбородок дрогнул. Он не привык, чтобы кто-то признавал его боль, не пытаясь его «исправить» или забрать в мир взрослых. — Здесь, на острове, ты — сердце всего, — продолжала я тише, чувствуя, как он постепенно перестает сопротивляться и его рука в моей расслабляется. — Ты не тень того мальчика из спальни. Ты Питер Пэн. И я здесь не потому, что мне некуда идти, а потому что я хочу быть рядом с тобой. Не с «героем сказки», а с тобой. Питер шумно выдохнул, глядя на наши руки. Его лицо смягчилось, и в глазах на мгновение промелькнуло что-то бесконечно усталое. Он не стал смеяться или хвастаться. Он просто сидел рядом, позволяя мне разделить с ним эту старую обиду, которую он носил в себе столько лет.— Но даже если так... сейчас ты здесь. И я здесь. Он наконец глубоко вздохнул, и я почувствовала, как он в ответ едва заметно сжал мои пальцы. Это было самое честное признание, на которое он был способен.Питер резко тряхнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение той тяжелой тишины, что окутала нас на ветке. Его пальцы в последний раз коротко и крепко сжали мою ладонь — безмолвное «спасибо», которое он никогда не произнесет вслух. — Идем, — бросил он, и в его голосе снова прорезалась мальчишеская властность, но без прежней ледяной злости. — Они там, небось, попрятались по углам и дрожат. Нельзя, чтобы они думали, будто я... будто меня можно задеть какими-то выдумками. Он первым спрыгнул с ветки, плавно опустившись вниз к корням старого дерева, и я последовала за ним. Когда мы нырнули в дупло и оказались внутри убежища, там было непривычно тихо. Мальчишки сидели тесной кучкой у догорающего очага, прижавшись друг к другу. Увидев Питера, они вскочили, но не решились подбежать — слишком свежа была память о том, как он только что сорвался на них из-за твоей истории. Питер замер посреди комнаты, засунув руки в карманы и глядя на них сверху вниз. -Вы снова проснулись?..что вас побеспокоило?.. Мальчишки оглядывались между собой, взглядам давая понять, что слышали страшные звуки — Ну? — буркнул он, стараясь казаться суровым, хотя в глазах уже не было той ярости. — Чего расселись, как сонные совы? Я же сказал — всё это чепуха! Забудьте всё, что она наговорила. Всё, что касается... того дома. Это всё для тех, кто не умеет летать и не знает, что такое настоящая жизнь! Мальчишки переглянулись, всё еще побаиваясь его недавнего гнева. Питер обернулся на меня, и в его взгляде проскользнула немая просьба: помоги мне вернуть их привычный мир, где нет места старой боли. — Мы возвращаемся к играм, — объявил он, ударив кулаком по ладони. — Завтра мы навестим пиратов на берегу. Я решил, что нам нужно немного их «развлечь». Питер обвёл мальчишек прищуренным взглядом, и вдруг на его губах заиграла та самая знакомая, невыносимо задорная ухмылка. Он резко сорвался с места и в один прыжок оказался на спине у Малыша, повалив его на кучу меховых одеял. — Что, испугались?! — закричал он, смеясь и уворачиваясь от летящей в него подушки. — Решили, что я превратился в скучного взрослого? А ну-ка, ловите меня, если сможете! Это было как сигнал к атаке. Мальчишки, мгновенно позабыв про страх и недавнюю ссору, с радостными воплями набросились на своего вожака. В убежище поднялся невообразимый шум: повсюду летели перья, кто-то кувыркался через голову, а Питер, ловко ускользая от десятка цепких рук, то и дело взлетал к самому потолку, дразня их сверху. Я стояла у входа, прислонившись к деревянной стене, и наблюдала за этим хаосом. Питер на мгновение завис в воздухе, столкнувшись со мной взглядом. В этом быстром, мимолётном взгляде не было ни капли той боли, что мы разделили на ветке — только чистый, бесшабашный азарт. Но я знала, что он делает это и для меня тоже, показывая, что жизнь продолжается. — Эй! — крикнул он мне, уворачиваясь от Болтуна. — Хватит подпирать стены! Или ты тоже думаешь, что ты слишком «леди» для хорошей потасовки? Он подмигнул мне и бросил прямо в руки мягкое свернутое одеяло, призывая вступить в их сумасшедшую игру. Я хитро прищурилась, делая вид, что сдаюсь и тяжело дышу, отступая к самому темному углу пещеры. Питер, окрыленный своей «неуловимостью», завис в воздухе прямо посреди комнаты, победно заложив руки за голову и дразня мальчишек, которые тщетно подпрыгивали, пытаясь достать до его пяток. — Что, это всё, на что вы способны? — хохотал он, оборачиваясь к ребятам. — Вы медленнее, чем сонные улитки в лагуне! Он на секунду потерял меня из виду, решив, что я больше не представляю угрозы. Это был мой шанс. Я незаметно подхватила длинную веревку из лиан, которую Малыш оставил у стены, и, сделав широкий шаг вперед, с силой дернула за край огромного мехового одеяла, на котором стоял Болтун. Поднялось облако пыли, мальчишки посыпались друг на друга, создав идеальный заслон. Питер отвлекся на этот шум, а я, проскользнув под его ногами, набросила петлю из мягкой лианы прямо на его щиколотку и резко дернула на себя. Он не ожидал такого подвоха! Издав короткий вскрик удивления, великий Питер Пэн потерял равновесие и кубарем полетел вниз, прямо в мои руки и гору мягких подушек. — Попался! — выдохнула я, наваливаясь сверху и прижимая его плечи к мху, пока мальчишки с диким восторгом и улюлюканьем окружали нас кольцом. Питер лежал подо мной, тяжело дыша, его рыжие волосы спутались, а в глазах застыло крайнее изумление. Он смотрел на меня снизу вверх, и на его лице медленно расплывалась самая широкая и искренняя улыбка за весь вечер. В этой улыбке не было злости или обиды — только чистый восторг от того, что кто-то смог перехитрить самого Питера Пэна. — Ладно, — выдохнул он, пытаясь освободить руку, но я держала крепко. — Признаю... это было... не по правилам! Но это было гениально! Он вдруг резко перехватил мою ладонь, и одним ловким движением мы поменялись местами — теперь он навис надо мной, победно сверкая глазами, но продолжая смеяться.Я, все еще смеясь и пытаясь отдышаться, прижала ладонь к его плечу, останавливая очередную попытку Питера вывернуться и продолжить шуточную борьбу. — Всё, Питер, сдаюсь! — выдохнула я, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. — И вы, мальчишки, тоже угомонитесь. Хватит на сегодня сражений. Я обвела взглядом запыхавшихся ребят. У Малыша на носу красовалось птичье перо, а Болтун вообще запутался в собственных меховых штанах. Питер замер, приподнявшись на локтях, и его глаза, только что горевшие азартом, вдруг стали спокойными и сонными. — Пора спать, — тихо сказала я, потянув за край огромного, пушистого одеяла. — Давайте устроим сонный круг, как в настоящей стае. Питер сначала хотел что-то возразить — наверняка какую-нибудь колкость про то, что «настоящие герои никогда не спят», — но, увидев, как младшие мальчишки уже начали послушно укладываться на мягкий мох, просто пожал плечами. — Ну ладно, — буркнул он, но в его голосе слышалось облегчение. — Только чур я посередине! Чтобы никто не улетел случайно во сне. Мы все вместе начали устраиваться. Это было похоже на строительство гнезда: мальчишки прижимались друг к другу, делясь теплом, ворочались и сопели. Я легла с краю, а Питер, как и обещал, устроился в самом центре этого живого круга. Когда последний факел у входа начал гаснуть, погружая убежище в мягкий полумрак, я почувствовала, как чья-то рука осторожно нащупала мою ладонь под общим одеялом. Это был Питер. Он не сжал её крепко, просто коснулся кончиками пальцев, проверяя, здесь ли я. В тишине «Дома под землей» слышалось только мерное сопение потерянных мальчишек. — Спокойной ночи, — прошептала я в темноту. — Спи, — отозвался его едва слышный голос. — Завтра будет новый день. И я обещаю... он будет еще лучше. Солнечный луч пробился сквозь листву, и первое, что я почувствовала — чью-то пятку у себя на плече. Похоже, после вчерашней битвы подушками мы так и уснули вповалку прямо на полу. — Эмили, подъем! — раздался звонкий шепот Питера. Я разлепила глаза. Питер уже стоял в центре комнаты, перешагивая через спящих мальчишек. Болтун во сне обнимал подушку, как самое дорогое сокровище, а Малыш тихо посапывал, уткнувшись носом в мой край одеяла. — Тише ты, — прошептала я, аккуратно высвобождаясь. — Они же так сладко спят. — Ну уж нет! — Питер хитро прищурился и набрал в легкие побольше воздуха. — РОТА, ПОДЪЕМ! Крюк сам себя не проучит! Мальчишки подскочили как ужаленные. Кто-то запутался в простынях, кто-то по привычке начал махать кулаками, вспоминая вчерашний бой. Через минуту в убежище стоял такой гвалт, что у меня заложило уши. — Эмили, ты видела мой кинжал? — А где мои стрелы? — Мы правда зададим жару пиратам? — Малыш дергал меня за край куртки, преданно заглядывая в глаза. Я посмотрела на Питера. Он выглядел таким воодушевленным, будто вчерашнего тяжелого разговора о маме и не было, но когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул мне — по-особенному, только для нас двоих. — Собирайтесь быстрее, сони! — скомандовал он. — Эмили видела их вчера у русалок, так что они точно где-то в заливе. Сегодня мы покажем этим морским крысам, чьи это джунгли! Вся наша банда, похватав деревянные мечи и рогатки, ломанулась к выходу. Я пристроилась рядом с Питером, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Тсс! — Питер резко вскинул руку, и вся наша банда замерла как вкопанная. — Дальше идем по земле. Если полетим — мачты «Веселого Роджера» заметят нас раньше, чем мы их. Мы приземлились на мягкий мох. Я чувствовала, как сердце колотится о ребра — адреналин вытеснил остатки сна. Мы гуськом пробирались через густые папоротники, стараясь не наступить на сухие ветки. Мальчишки, на удивление, притихли: Болтун перестал тараторить, а Малыш старался дышать через раз. Впереди послышался плеск весел и грубый хохот. Мы поползли на животах к краю обрыва, заросшего густым кустарником. Раздвинув ветки, я увидела их. Внизу, в небольшой бухте совсем рядом с местом моей вчерашней ссоры с русалками, покачивалась пиратская шлюпка. Трое пиратов — среди них я узнала долговязого Билла и толстяка Старки — вытаскивали на берег какой-то тяжелый сундук. — Смотри, Эмили, — прошептал Питер мне прямо на ухо, отчего по коже пробежали мурашки. — Они закапывают награбленное. Думают, что это их личный пляж. — А русалки? — я присмотрелась к воде. Из-за валунов виднелись знакомые блестящие хвосты. — О нет, они злятся. Видишь, как вода бурлит? Пираты заплыли на их территорию. Питер хитро прищурился и обернулся к мальчишкам, которые уже достали свои рогатки и приготовили «снаряды» — липкие ягоды и сосновые шишки. — План такой, — скомандовал Питер шепотом. — Эмили, ты с Малышом и Болтуном обходите их слева, за камни. Ждете моего свиста. Как только свистну — выманиваете их к воде. Русалки им точно «обрадуются». А я с остальными зайду с тыла и отрежу им путь к шлюпке. Я сжала свой импровизированный кинжал. — Поняла. Мальчишки, за мной, только тихо! — скомандовала я, чувствуя себя настоящим лидером отряда. Мы начали обходить пиратов по дуге, прячась за огромными валунами. Один из пиратов вдруг замер и принюхался. — Слышь, Билл... мне кажется, или лесом пахнет... по-детски? — прохрипел он, хватаясь за саблю. Я прижала палец к губам, призывая мальчишек к полнейшей тишине. Мы замерли за огромным серым валуном, покрытым скользким мхом. Сердце стучало так громко, что мне казалось — пираты вот-вот его услышат. — Спокойно, — едва слышно выдохнула я Малышу, который от волнения начал слишком громко сопеть. Внизу на берегу Билл подозрительно оглядывался, сжимая в руке ржавый тесак. — Да брось ты, Старки! Это просто ветер в джунглях, — проворчал второй пират, вытирая пот со лба. — Давай дотащим этот ящик, пока Крюк не прислал за нами шлюпку побольше. Они наклонились над сундуком, подставляя нам свои незащищенные спины. Идеальный момент. Я видела, как из-за соседних кустов блеснули глаза Питера. Он выжидал секунду, наслаждаясь моментом. И тут воздух прорезал резкий, пронзительный свист — фирменный знак Питера Пена. — СЕЙЧАС! — крикнула я, выпрыгивая из-за камня. — Получайте, морские крысы! Мы с мальчишками разом выстрелили из рогаток. Липкие ягоды и твердые шишки посыпались на головы пиратов градом. Один заряд угодил Старки прямо в глаз, и он с воплем повалился на сундук. — Ах вы, мелкие дьяволята! — взревел Билл, размахивая тесаком. — Я из вас сделаю фарш для акул! Он бросился в нашу сторону, но я знала, что делать. — К воде! Мальчишки, отходим к самой кромке! — скомандовала я, увлекая пиратов за собой. Питер в это время с диким криком «Банзай!» спикировал сверху прямо на плечи третьему пирату, закрывая ему обзор своей шляпой. Всё смешалось: крики, смех, летящие во все стороны брызги песка. Пираты, ослепленные ягодным соком, пятились назад, прямо туда, где вода у берега подозрительно потемнела. Я увидела, как в паре метров от берега мелькнул чешуйчатый хвост. Русалки, всё еще злые на меня за вчерашнее, кажется, решили выместить всю обиду на незваных гостях с корабля. — Эмили, берегись! — крикнул Питер, когда Билл, споткнувшись, попытался схватить меня за ногу. Я резко отпрянула назад, и рука Билла лишь беспомощно чиркнула по воздуху в сантиметре от моих сапог. Пират, потеряв равновесие от собственной инерции, с размаху плюхнулся спиной в мелководье. — Пора плавать, Билл! — выкрикнула я, задорно подмигнув Питеру. В ту же секунду вода вокруг пирата буквально закипела. Из пены показались тонкие, но стальные руки русалок. Вчерашняя обида на меня, кажется, мгновенно переросла в ярость по отношению к этим «грязным сухопутным крысам». — Эй! Отпустите! Холодная! Уйдите, селедки переростки! — заорал Билл, когда три русалки одновременно вцепились в его камзол и потащили на глубину. Старки, видя, как его напарника уволакивают в пучину, попытался было броситься на помощь, но Малыш и Болтун ловко подставили ему подножку, и он кубарем покатился следом. Питер приземлился рядом со мной, задыхаясь от смеха и утирая слезы. — Эмили, ты видела их лица?! Это было лучше, чем любой бой на мечах! — Он хлопнул меня по плечу, и в его глазах я увидела искреннее восхищение. — Ты здорово придумала стравить их с этими врединами из лагуны. Тем временем русалки, вдоволь напугав пиратов и окунув их с головой пару десятков раз, картинно вытолкнули их обратно на берег — мокрых, дрожащих и совершенно деморализованных. Пираты, забыв про сундук, бросились к своей шлюпке так быстро, будто за ними гнался сам Крокодил. — А сундук? — спросила я, тяжело дыша и глядя на брошенный трофей. Мальчишки уже обступили тяжелый деревянный ящик, с любопытством дергая за замок. — В убежище! Живо! — скомандовала я, оглядываясь на горизонт. — Крюк наверняка уже в подзорную трубу видит, как его люди позорно драпают. Скоро тут будет жарко. Питер согласно кивнул и звонко свистнул, подзывая остальных. — Слышали леди Эмили? Хватайте этот ящик, парни! Только не уроните его на хвост какой-нибудь русалке, а то нам точно не поздоровится! Мальчишки — Болтун, Малыш и Двойняшки — облепили сундук со всех сторон. Он оказался на удивление тяжелым, обитым потемневшей от морской соли медью. С натужным кряхтением они приподняли его над песком. — Динь! — позвал Питер, и маленькая золотистая искорка тут же закружила над сундуком, осыпая его щедрой порцией волшебной пыльцы. Я увидела, как сундук вдруг стал легким, словно надувной мяч. Мальчишки радостно взвизгнули, когда их ноги оторвались от земли вместе с добычей. Мы с Питером взлетели следом, прикрывая их с тыла. — Смотри, Эмили! — Питер подлетел ближе ко мне, зависнув в воздухе спиной вниз. — Мы украли сокровища у самого Капитана Крюка! Ты понимаешь, что он теперь лопнет от злости? Я засмеялась, чувствуя, как ветер Неверленда бьет в лицо. Внизу, в лагуне, русалки проводили нас недовольными взглядами, но я всё равно помахала им рукой — в конце концов, сегодня мы были в одной команде. Мы скрылись в густой кроне джунглей, петляя между лианами, чтобы сбить преследователей со следа. Впереди уже виднелся вход в наше подземное убежище. Мальчишки с гиканьем «приземлили» парящий сундук прямо посреди нашей общей спальни, где еще пару часов назад мы устраивали бой подушками. — Ну что, открываем? — Болтун уже занес над замком тяжелый камень, нетерпеливо подпрыгивая на месте. Питер тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и на его лице расплылась самая дерзкая ухмылка, которую я видела. — Ого, смотрите! — он выхватил из сундука длинную шелковую ленту, расшитую золотом, и картинно повязал её себе через плечо, как настоящий адмирал. — Эй, Болтун, лови! Это теперь твоя перевязь для метательных ножей! Мальчишки тут же оживились. Грустное «барахло» в руках Питера превращалось в настоящие артефакты. Я подхватила игру, вытащив из сундука тяжелую шкатулку с секретом. Стоило мне нажать на скрытую кнопку, как из неё выскочила... маленькая механическая птичка, которая начала пронзительно свистеть. — Питер, смотри! — я засмеялась, показывая ему находку. — Это же идеальный свисток для засады! Если пираты его услышат, они подумают, что это какая-то тропическая птица, и не заметят нас. — Гениально, Эмили! — Питер подлетел ко мне, зависнув в воздухе. — Парни, разбирайте «снаряжение»! Сегодня мы не просто мальчишки из леса, мы — Гвардия Неверленда! Через пять минут наше убежище было не узнать. Малыш нацепил на голову кружевную салфетку как бандану, Двойняшки обмотались жемчужными бусами, утверждая, что это «магические патроны», а Болтун пытался приспособить бархатную коробку под шлем. Я нашла на самом дне сундука маленькую брошь в виде серебряного пера. — Питер, глянь, — я протянула её ему. Он взял брошь, повертел в руках и, вдруг посерьезнев, приколол её мне на куртку. — Это тебе, Эмили. За то, что не дрогнула перед Крюком в Лагуне. Теперь ты официально одна из нас. Я почувствовала такую гордость, что, казалось, взлечу без всякой пыльцы. Мальчишки заулюлюкали, празднуя наше посвящение. — Ну что, Гвардия! — Питер вскочил на стол. — Пираты сейчас рыдают над пустым местом на берегу. Самое время устроить пир и придумать, как мы вернем им этот сундук... прямо на голову! — Хватит церемоний! — звонко крикнула я, видя, как мальчишки едва сдерживаются, глядя на пустые золотые блюда. — Налетай! Это был мой любимый момент в Неверленде. Питер первым схватил тяжелую серебряную вилку, замахнулся ею в воздухе и с грохотом опустил на пустую тарелку. — Смотрите, какой огромный окорок! Весь в меду и гвоздике! — завопил он, и я буквально почувствовала, как по подземелью разлился аромат запеченного мяса. В ту же секунду магия воображения накрыла стол. Пустые кубки наполнились густым, пенящимся соком из ягод, которые растут только на верхушках самых высоких гор. На блюдах, где секунду назад ничего не было, выросли горы горячих пирожков с черникой, от которых шел настоящий пар. — Эмили, попробуй этот торт! — Нибс протянул мне невидимый кусок, но в моих руках он тут же стал тяжелым, покрытым нежнейшим сливочным кремом и украшенным сахарными фиалками. Я откусила кусочек — вкус был таким ярким, что закружилась голова. Это был вкус победы, свободы и самого сладкого сна. — Эй, Болтун, не жадничай! — рассмеялась я, когда увидела, как он пытается «откусить» кусок от огромного невидимого арбуза, который Питер только что «выкатил» на середину стола. Питер сидел рядом со мной, его плечо касалось моего. Он не просто ел — он дирижировал этим безумием. Он подбрасывал в воздух воображаемые виноградины, которые превращались в настоящие прямо в полете, и мальчишки ловили их ртами, падая с лавок от хохота. — Эмили, — Питер наклонился к самому моему уху, пока вокруг летали крошки и звенело золото. — Ты чувствуешь? Это наш остров. И теперь здесь пахнет только корицей и приключениями, а не порохом Крюка. Я посмотрела на него — в его руках был кубок, до краев полный искрящегося напитка. Он поднял его, салютуя мне, и я ответила тем же, чувствуя, как тепло разливается по сердцу. Мальчишки уже вовсю кидались воображаемым пюре, когда Питер вдруг вскочил на скамью, едва не перевернув мой кубок. — Эй, мелюзга! А ну приклейте языки к нёбу! — крикнул он, победно оглядывая комнату. — Вы едите чепуху. Настоящую добычу припрятал Капитан! Он бесцеремонно отодвинул в сторону золотой поднос с жемчугом, освобождая место прямо перед собой. Из-под стола Питер выудил нечто огромное, завернутое в грубую парусину. Сорвав ткань, он продемонстрировал гигантский пирог, украшенный сверху короной из засахаренных кокосов. — Это «Пиратская погибель»! — объявил он, вонзая свой кинжал прямо в середину. — Крюк берег его для своего дня рождения, но теперь он мой. И Эмили. Потому что она была почти такой же быстрой, как я, когда мы штурмовали камбуз! Он вырезал неровный, огромный кусок и, подцепив его острием ножа, протянул мне прямо в руки. Никаких тарелок — только пальцы, только хардкор. — Ешь, Эмили! Это тебе не овсянка в лондонских детских. Тут столько сахара, что у Сми выпали бы последние зубы! Я вцепилась зубами в хрустящую корочку. Вкус был дикий: смесь ананасов, острого перца и чего-то взрывного, от чего в носу закололо. — Ну как? — Питер жадно откусил от своего куска, и крошки посыпались ему на зеленую куртку. — Бьюсь об заклад, ты никогда не ела ничего круче! Скажи же, что я лучший добытчик в Неверленде? Он выжидающе уставился на меня, явно напрашиваясь на похвалу, и в его глазах прыгали чертики. Никакой романтики — только чистое самодовольство и радость от того, что мы обставили пиратов. — Неплохо, Пен, — ухмыльнулась я, вытирая лицо рукавом. — Но если бы я не отвлекла кока, ты бы до сих пор жевал ту парусину. Питер расхохотался, хлопнув ладонью по столу так, что кубки подпрыгнули. — Ха! Мечтай больше! Я бы справился и с завязанными глазами. Но ладно, признаю — с тобой было веселее. Он схватил целую горсть ягод и запустил ими в Болтуна, который пытался подобраться к пирогу. — Эй! Кто разрешал? Сначала тост за величайшего Питера Пена и его правую руку — Эмили! Я с трудом выдохнула, отодвигая от себя золотой кубок. Живот приятно тянуло от воображаемых сладостей и вполне реального пиратского сыра. Вокруг стоял сонный гул: Болтун растянулся прямо на ковре из алого шелка, а Близнецы мирно посапывали, положив головы на сундук с сокровищами. Питер, который секунду назад казался сонным котом, вдруг резко выпрямился. Его глаза сверкнули из-под челки. — Ну нет, — фыркнул он, глядя на засыпающих мальчишек. — Если мы сейчас же не выберемся отсюда, мы превратимся в старых ворчливых пиратов, которые только и умеют, что охранять свое золото. Он вскочил на стол, перепрыгнув через гору фруктовых корок, и протянул мне руку. Его ладонь была горячей и всё еще липкой от сока. — Эмили, вставай! Настоящая победа празднуется не в душном подземелье. Почувствуй, как остров зовет. Слышишь? Я прислушалась. Сквозь толщу земли и корни деревьев доносился едва уловимый, рокочущий гул. Водопад. Он звал нас своим мощным ритмом, обещая смыть с нас пыль сражения и липкую сладость пира. — Ты просто боишься, что я усну раньше, чем ты успеешь проиграть мне в прыжках, — поддела я его, поднимаясь со скамьи и поправляя сбитую набок жемчужную диадему. — Проиграть? Тебе? — Питер расхохотался так громко, что пара мальчишек испуганно вздрогнули во сне. — Ты бредишь, Эмили! Это от избытка сахара. Он бросился к выходу — узкому туннелю, ведущему наверх, к свету луны. Я едва успевала за ним. Мы карабкались по корням, цепляясь за выступы, пока наконец не выскочили на поверхность. Ночной воздух Неверленда ударил в легкие — свежий, пахнущий ночным жасмином и солью. Питер не ждал. Он уже несся сквозь заросли папоротника, перемахивая через поваленные стволы, как лесной олень. — Кто последний до вершины обрыва — тот вечно моет посуду за Крюком! — долетел до меня его задорный крик. Я припустила следом, чувствуя, как адреналин вытесняет сонливость. Ветки хлестали по ногам, а гул воды становился всё громче, превращаясь в настоящий рев. Мы вылетели на открытую скалу, и перед нами открылся вид, от которого захватило дух: серебряный столб воды рушился вниз, в бездну, залитую лунным светом. Питер замер на самом краю, его силуэт четко выделялся на фоне огромной луны. — Смотри и учись, Эмили, — бросил он через плечо, азартно скалясь. — Если струсишь — я не обижусь. Почти. Я медленно подошла к самому краю, демонстративно заглядывая в бездну, где ревущая вода разбивалась о камни. Ветер трепал мою одежду, а брызги уже успели осесть на лице прохладной пылью. Питер стоял рядом, весь напряженный, как натянутая тетива, готовый сорваться вниз в любую секунду. Я выпрямилась и смерила его скептическим взглядом, скрестив руки на груди. — И это всё, Пен? — я усмехнулась, кивнув на выступ, который он выбрал. — Серьезно? Я думала, мы пришли сюда прыгать, а не спускаться по ступенькам для малышей. Питер замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнул тот самый опасный огонек задетого самолюбия. — Ступеньки? — переспросил он, прищурившись. — Эмили, отсюда лететь дольше, чем ты соображаешь! Даже Болтун побоялся бы здесь просто стоять. — Ну, для Болтуна это, может, и подвиг, — я сделала шаг в сторону, забираясь на мокрый, скользкий валун, который торчал еще выше над обрывом. — А отсюда вид гораздо лучше. Хотя, если у тебя кружится голова от такой «огромной» высоты, я пойму. Можешь прыгать со своей кочки, я подожду тебя внизу. Питер в один прыжок оказался рядом со мной на валуне. Он стоял так близко, что я чувствовала его азартное дыхание. Его забавляло моё нахальство, но признать, что кто-то нашел точку круче, для него было немыслимо. — Ты блефуешь, — прошептал он, дерзко улыбаясь. — Ты просто тянешь время, потому что у тебя поджилки трясутся. Смотри на мои пятки, Эмили! Это последнее, что ты увидишь перед тем, как я обдам тебя брызгами внизу! Он внезапно подался вперед, имитируя падение, чтобы напугать меня, но я даже не шелохнулась. — Меньше слов, Капитан, — подмигнула я ему. — Кто первый коснется воды — тот забирает себе ту золотую саблю из сундука. Идет? Питер только коротко хохотнул, его тело сгруппировалось для мощного толчка. — На счет «три», Пен! — крикнула я, перекрывая рев падающей воды. — И не вздумай взлететь в последний момент, это будет жульничеством! Питер фыркнул, покрепче вцепившись пальцами ног в край скользкого валуна. Его кулаки сжались, всё тело превратилось в натянутую струну. — Летать — это слишком просто для такого прыжка, Эмили! — отозвался он, азартно блеснув глазами. — Сегодня мы падаем как камни! Раз! Сердце в груди заколотилось в такт грохоту водопада. Я почувствовала, как адреналин обжигает вены. — Два! — выкрикнули мы хором. Я краем глаза заметила, как Питер чуть подался вперед, готовясь к рывку. В этот момент я резко толкнула его плечом — не сильно, но достаточно, чтобы он на долю секунды потерял равновесие и его самоуверенная ухмылка сменилась искренним удивлением. — ТРИ! Мы оттолкнулись одновременно. Мир вокруг мгновенно исчез, превратившись в свист ветра и размытые пятна лунного света. Мы падали плечом к плечу, почти касаясь друг друга в воздухе. Я видела, как Питер в полете успел сложиться в безумное сальто, а его рыжие волосы встали дыбом от встречного потока. — Я ПЕРВЫЙ! — донесся до меня его восторженный вопль, прежде чем гравитация окончательно взяла своё. Серебряная гладь озера неслась навстречу с пугающей скоростью. Я вытянулась в струнку, прижала руки к бокам и зажмурилась. Б-БА-БАХ! Оглушительный всплеск. Холодная вода приняла нас в свои объятия, выбивая воздух из легких. Я ушла глубоко, в самую тишину подводного мира, где только пузырьки воздуха щекотали кожу. Когда я вынырнула, отплевываясь и смахивая мокрые пряди с лица, Питер уже кружил рядом, шумно отфыркиваясь и хлопая ладонями по воде. — Ты толкнулась! — прокричал он, смеясь и пытаясь обрызгать меня с ног до головы. — Это было грязно, Эмили! Настоящий пиратский прием! — Зато я вошла в воду раньше! — я победно вскинула кулак вверх. — Сабля моя, Пен! Признавай поражение! Питер подплыл вплотную, его глаза в лунном свете казались почти прозрачными от восторга. — Мечтай! Мы вошли секунда в секунду. Но... — он хитро прищурился, — за твою наглость я, так и быть, разрешу тебе подержать её до завтра.После того как мы вынырнули из ледяного озера, Питер встряхнул головой, разбрызгивая воду как пес, и тут же припустил к берегу, крича, что теперь мы обязаны «обсохнуть на лету». Весь наш день превратился в одну сплошную безумную гонку по всему Неверленду, где не было ни секунды тишины. Мы забрались в Ущелье Шепота, где Питер научил меня выкрикивать самые обидные прозвища для Крюка так, чтобы эхо разносило наше «Капитан Треска!» до самого горизонта, а мы катались по траве от хохота, представляя лицо пирата. Потом мы устроили настоящие джунгли-ралли на лианах, и я, вцепившись в гибкие стебли, пыталась повторить его мертвые петли над верхушками деревьев, пока мы с диким кличем проносились мимо испуганных попугаев. Обед мы провели, устроив засаду на мальчишек в мангровых зарослях и обстреливая их перезрелыми, мягкими плодами хлебного дерева, пока все не оказались перепачканы липким соком с головы до ног. Мы носились по пляжу, оставляя глубокие следы на золотом песке и пугая крабов, а потом лениво дрейфовали на огромном листе кувшинки, пока Питер хвастался, как однажды подменил порох в пушках «Веселого Роджера» на сушеные бобы. Мы строили из обломков старых шлюпок нелепые башни и тут же разрушали их, воображая, что это крепости врагов, и в этом дне не было ни капли усталости, только бесконечное «сейчас», где мы были полноправными хозяевами всего острова. Под конец, когда небо стало густо-фиолетовым, мы, всклокоченные, грязные и абсолютно счастливые, побрели обратно к нашему дереву, чувствуя на губах вкус соли и лесных ягод. Фиолетовый бархат ночи окончательно затопил джунгли, и только верхушка нашего исполинского дуба еще ловила призрачный свет далекой Второй звезды. Мы сидели на самой широкой ветке, прямо над скрытым входом в подземный дом, свесив ноги в пустоту. Внизу, глубоко под корнями, затихала суета: мальчишки, наевшись воображаемых сладостей и настоящего пиратского сыра, наконец угомонились, и лишь редкий сонный вскрик долетал до нас сквозь толщу дерева. Здесь, на высоте, воздух был другим — прохладным, соленым и густым от аромата ночного жасмина. Питер сидел рядом, непривычно неподвижный, обхватив руками колени. Его рыжая челка запуталась, а на щеке все еще виднелся мазок сажи после битвы. — Эй, Эмили, — его голос прозвучал тихо, почти в унисон с шелестом листвы. — Слышишь, как море бьется о скалы? Крюк сейчас наверняка сидит в своей каюте и дрожит от каждого шороха. А это просто мы. Мы, которые забрали его золото и прыгнули выше, чем он может себе представить. Я улыбнулась, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу, а кожа еще хранит холод озерной воды. — Он злится, Питер. Злится, потому что мы не боимся его пушек. Питер вдруг замолчал, вертя в пальцах сухую веточку. Он долго смотрел на горизонт, а потом резко повернулся ко мне. В его взгляде не было привычного хвастовства — только какое-то странное, мальчишеское недоумение, смешанное с азартом. — Знаешь... я ведь видел много девчонок. Они все приходили сюда, чтобы играть в «маму», рассказывать сказки про камины и заставлять мальчишек мыть руки. Они всегда смотрели на остров так, будто это просто сон, от которого пора просыпаться. Он усмехнулся и качнул ногой над бездной. — Но ты... я впервые встречаю такую, как ты, Эмили. Ты не ждешь, пока я тебя спасу. Ты сама отбираешь сабли у пиратов и прыгаешь в водопад раньше, чем я успеваю сосчитать до трех. Ты не просто гость в Неверленде. Ты и есть Неверленд. Дикая, быстрая и... настоящая. С тобой даже воображаемая еда кажется вкуснее, потому что ты веришь в это сильнее всех нас. Я замерла, не ожидая такой честности от самого заносчивого мальчишки в мире. Ветер растрепал мои волосы, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — и вовсе не от холода. — Ты обещаешь слишком много приключений на один день, Пен, — прошептала я, прислонившись головой к шершавой коре. — Для нас одного дня — целая вечность, — уверенно отозвался он, и я почувствовала, как его плечо коснулось моего. — Спи, Эмили. Завтра остров проснется только для нас. Потому что теперь мне наконец-то не скучно быть Капитаном. Я открыла глаза. В подземном доме было тихо, только слышалось сопение Потеряшек в их гамаках. Питер спал рядом, привалившись спиной к огромному грибу, — во сне он выглядел просто мальчишкой, а не дерзким предводителем. Но в груди всё еще стоял ком от увиденного во сне: мамино лицо, которое начало стираться из памяти, и открытое окно в моей спальне, которое папа вот-вот закроет навсегда. — Питер... — я легонько коснулась его плеча. Он вскочил мгновенно, сжав рукоять кинжала, но, узнав меня, тут же расслабился и самодовольно ухмыльнулся. — Скучала по мне целых пять минут, пока спала? — Мне приснился дом, — тихо сказала я, игнорируя его тон. — Питер, я... я хочу вернуться. Хотя бы ненадолго. Я скучаю по родителям. Улыбка сползла с его лица так быстро, будто её стерли ластиком. Он резко встал, отряхивая пыль с костюма из листьев. — Родители? Это те люди, которые заставляют тебя пить горькое лекарство и ложиться спать по расписанию? — он скрестил руки на груди, в глазах вспыхнул опасный огонек. — Зачем тебе туда? Здесь ты королева. Здесь мы сражаемся с пиратами! — Но они любят меня... — Глупости! — Питер топнул ногой, и в доме сразу стало холоднее. — Они уже забыли тебя. Как только ты улетаешь, взрослые ставят на окна решетки или заводят другого ребенка. Неверленд — твой дом. Я твой дом! Если ты уйдешь, ты повзрослеешь. Станешь... — он произнес это слово с отвращением, — обычной. Он подошел ближе, глядя на меня сверху вниз, и в его взгляде смешались упрямство и тихая паника. — Ты не уйдешь. Я не позволю тебе превратиться в одну из них. Забудь про сон. Наступил новый день, и сегодня мы отправимся к Русалочьей лагуне. Это приказ, понятно? — Питер... — я тихо позвала его, чувствуя, как внутри всё дрожит от остатков кошмара. — Я так скучаю по ним. Правда. Вдруг они сейчас стоят у окна и ждут? Вдруг они тоже скучают по мне так сильно, что не могут спать? Я посмотрела на него с надеждой, ожидая, что он хотя бы на секунду перестанет быть «великим предводителем» и просто поймет меня, Эмили, свою подругу. Но Питер замер, и его лицо мгновенно стало холодным, почти чужим. Он резко развернулся, и в глазах блеснула колючая насмешка, за которой он так неумело прятал страх. — Скучают? — он звонко и фальшиво рассмеялся, подлетев чуть выше, чтобы смотреть на меня сверху вниз. — Эмили, ты правда в это веришь? Взрослые — самые забывчивые существа на свете! Они поплачут пару дней для приличия, а потом просто запрут твою комнату на ключ, чтобы не пылилась. Он приземлился прямо передо мной, почти вплотную, и его голос стал вкрадчивым, пугающим: — Помнишь историю про мальчика, который вернулся? Он прилетел к своему окну, а там... там уже спал другой ребенок. На его месте. В его кровати. Ты этого хочешь? Хочешь увидеть, как тебя заменили? Его пальцы нервно сжали рукоять кинжала. Он не умел сочувствовать, он умел только удерживать то, что считал своим. — Здесь ты никогда не будешь лишней. Ты — наша, — он упрямо вскинул подбородок. — И я не позволю тебе совершить эту глупость. Забудь про них. Родители — это просто сказка, которую взрослые рассказывают, чтобы дети были послушными. А здесь сказки — настоящие! Я почувствовала, как во мне закипает обида. Его слова про «новую собаку» и «запертую комнату» ударили больно, но вместо слез пришла злость. Я сделала шаг вперед, сокращая расстояние между нами так, что Питеру пришлось чуть откинуться назад. — Ты не прав, Питер! — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Ты думаешь, что все взрослые одинаковые, потому что боишься... Боишься, что кто-то может быть важнее для меня, чем твои игры и пираты! Питер прищурился, его пальцы на рукояти кинжала побелели. — Я ничего не боюсь, Эмили! Я Питер Пэн! — Тогда почему ты так злишься? — я не отступала. — Мои родители — не сказка. Мама каждое утро оставляет окно открытым, я знаю это. Она не закроет его, даже если пройдут годы. И папа... он всегда говорит, что я его самое главное сокровище. Не золото, не приключения, а я! Они любят меня не потому, что я «послушная», а просто потому, что я — это я. Я видела, как в его глазах на мгновение мелькнула тень — старая, глубокая рана, которую он прятал за сотнями лет веселья. — Если ты так уверен, что меня забыли, — я выставила подбородок, — тогда отпусти меня! Дай мне посмотреть на это окно. Если оно закрыто — я вернусь и останусь здесь навсегда. Но если оно открыто... значит, ты ошибался. Ты готов рискнуть, Питер? Или ты просто боишься проиграть? Питер порывисто взмахнул руками, взмывая к самому потолку подземного дома. Его лицо пылало от гнева и задетой гордости. Он не мог вынести того, что я, Эмили, сомневаешься в его правоте. — Лети! — выкрикнул он, и этот крик эхом отразился от стен, заставив нескольких мальчишек в гамаках беспокойно заворочаться. — Лети и ты сама всё увидишь! Увидишь это закрытое окно, запертое на сто замков, и пыль на своих игрушках! Он резко спикировал вниз и завис прямо перед моим лицом, тяжело дыша. Его взгляд был колючим, как ледяной ветер. — Ты думаешь, я ошибаюсь? — он горько усмехнулся. — Я Питер Пэн, я видел сотни таких «любящих» родителей. Они плачут, пока не найдут замену, а потом вычеркивают тебя из памяти, как старый сон. Он резко указал рукой на выход, ведущий наверх, к звездам. — Иди, Эмили! Прямо сейчас. Но запомни: если ты увидишь там чужого ребенка или запертые ставни — не возвращайся ко мне в слезах. Неверленд не место для тех, кто верит в сказки взрослых! Он отвернулся, делая вид, что ему всё равно, но я заметила, как сильно дрожат его плечи. Питер был уверен в своей правоте, но в глубине души он до смерти боялся, что я окажусь права, и он останется здесь один. Я сделала глубокий вдох и подошла к нему почти вплотную, игнорируя его напускную ярость. Питер всё ещё стоял ко мне спиной, напряжённый как струна, готовый в любой момент сорваться и улететь вглубь острова, лишь бы не слышать моего прощания. — Питер, — тихо произнесла я, коснувшись его локтя. Он вздрогнул, но не обернулся. — Ты думаешь, что любовь — это клетка или правила. Но это не так. Мои родители любят меня так же, как я... как я дорожу тобой. Я почувствовала, как по коже пробежал холодок, но голос мой не дрогнул: — Даже если окно будет закрыто, это не значит, что они меня забыли. Это значит, что им просто слишком больно смотреть на пустую комнату. Но я хочу, чтобы ты знал: что бы я там ни увидела, ты навсегда останешься моим самым первым и самым смелым другом. Ты научил меня летать, Питер. И этого у меня никто не отнимет — ни взрослые, ни время. На секунду в доме воцарилась абсолютная тишина. Питер медленно повернул голову, и в его глазах, обычно таких озорных и дерзких, на миг отразилась неприкрытая грусть маленького мальчика, которого когда-то самого оставили одного. — Ты слишком много говоришь, Эмили, — буркнул он, но в его голосе уже не было прежней злости. Он быстро отвёл взгляд, пряча заблестевшие глаза. — Лети уже. А то пропустишь рассвет. Я вложила прохладный кулон в его ладонь, чувствуя, как в этот момент между нами словно натянулась невидимая струна. Питер замер, глядя на серебро так, будто это было самое хрупкое сокровище во всём Неверленде. — Возьми это, Питер, — прошептала я, бережно сжимая его пальцы вокруг медальона. — Если вдруг ты начнешь забывать меня… или если тебе станет слишком одиноко, просто коснись его. Это частичка меня. И пока она у тебя, я всегда буду помнить дорогу назад. К тебе. Его пальцы на мгновение крепко, почти до боли, сжали мою руку в ответ. Он не произнес ни слова, но я видела, как он быстро спрятал кулон под воротник своего костюма из листьев, прямо у самого сердца. Питер резко отвернулся, стараясь казаться безразличным, но его плечи выдавали его — он едва сдерживался. — Тебе пора, Эмили, — его голос прозвучал глухо и непривычно серьезно. — Лети. Прямо сейчас. И… просто не оборачивайся, ладно? Если обернешься, я могу тебя не отпустить. Я кивнула, сглатывая подступивший к горлу ком, и начала медленно подниматься по стволу дерева. С каждым рывком вверх я чувствовала, как магия острова уступает место обычному ночному воздуху. Выбравшись из дупла, я в последний раз взглянула на спящий лес и взмыла в небо. Впереди был долгий путь через океан, к тому самому окну, которое, я верила, всё ещё ждет меня открытым. Я летела сквозь ночные облака, и каждый взмах крыльев казался тяжелее предыдущего. В голове набатом били слова Питера: «Тебя заменят. Окно закроют». Сомнения, как липкий туман, начали окутывать мои мысли. А что, если он прав? Что, если я прилечу, а там — чужая жизнь, в которой мне больше нет места? Я представила маму, но ее лицо в моей памяти вдруг стало зыбким, словно отражение в воде. Я испугалась, что забываю звук ее голоса. — Простите меня, — прошептала я в пустоту ночного неба, и слезы обожгли щеки. — Мама, папа, простите, что я ушла. Простите, что сомневаюсь. Я уже видела вдали знакомые очертания города, но вдруг резко замерла в воздухе. Передо мной встал выбор: реальный мир с его неизбежным взрослением, обязанностями и возможной болью забвения — или вечное детство, приключения и Питер, который теперь хранит мой кулон у самого сердца. В какой-то момент страх перед «взрослой» реальностью перевесил всё остальное. Я поняла, что не смогу вынести вида закрытого окна. Лучше верить в то, что оно открыто, оставаясь здесь, чем увидеть правду и потерять магию навсегда. — Простите... — еще раз выдохнула я, глядя на огни Лондона в последний раз. — Но я выбираю его. Я выбираю быть ребенком. Я резко развернулась. Теперь я летела не просто быстро — я мчалась назад, к острову, ведомая тем самым серебряным кулоном, который оставила Питеру. Я знала, что он ждет. И я знала, что Неверленд теперь — мой единственный дом. Я влетела в подземный дом, задыхаясь от быстрого полета. Сердце колотилось в самых кончиках пальцев. Питер сидел на том же месте, у корней старого дерева, и подбрасывал на ладони мой медальон. Увидев меня, он даже не вскочил — только криво усмехнулся, хотя я заметила, как судорожно выдохнули его плечи. — О, смотрите-ка, кто вернулся! — его голос прозвучал как щелчок хлыста, звонко и больно. — Что, Эмили, окно оказалось заперто на все задвижки? Или ты увидела там другого ребенка, который доедает твой завтрак и спит в твоей пижаме? Он взлетел, кружась вокруг меня, и его слова жалили, как осы: — Я же говорил! Взрослые выкидывают нас, как старые игрушки, когда те надоедают. Ты приползла назад, потому что там тебе больше нет места. Ты там — никто. Просто тень, о которой забыли через неделю. Я стояла неподвижно, слушая его жестокую правду, смешанную с его собственным вечным страхом. Его слова ударяли в самое сердце, напоминая о маме и папе, которых я только что оставила навсегда. Но вместо того чтобы разозлиться или заплакать, я сделала шаг к нему. — Ты прав, Питер, — тихо сказала я, и мой голос был мягким, как вечерний бриз Неверленда. — Ты во всем прав. Наверное, я действительно трусиха, раз не долетела до конца. Я потянулась и осторожно взяла его за руку, которой он сжимал кулон. — Но я вернулась не потому, что мне некуда идти. Я вернулась, потому что здесь — ты. И потому что я выбираю остаться ребенком рядом с тобой, даже если это значит, что я никогда больше не увижу их лиц. Питер осекся. Его едкая ухмылка дрогнула и исчезла. Он явно ждал, что я начну спорить или кричать, но моя покорность и теплота сбили его с толку. Он отвел взгляд, его пальцы на моей руке расслабились. — Глупая... — буркнул он, но уже без прежней злости. — Ты просто не умеешь летать так быстро, как я, вот и испугалась темноты. Он неловко притянул меня к себе, пряча лицо в моих волосах, чтобы я не видела, как сильно он на самом деле рад моему возвращению. Я видела, как его пальцы еще крепче сжали серебряный кулон. В его глазах промелькнула решимость — та самая, предводительская, не знающая сомнений. Питер вдруг отстранился, его лицо снова стало маской беззаботности, но я заметила, как он хитро прищурился. — Раз ты решила остаться, Эмили, тебе больше не нужны безделушки из того мира, — заявил он, и в его голосе проскользнула собственническая нотка. — Они только тянут тебя вниз, мешают летать. В Неверленде память — это лишний груз. Он взлетел под самый потолок, туда, где сплелись корни старого дерева, образуя потайные ниши, о которых знали только он и, возможно, Динь-Динь. — Я спрячу его там, где ни один пират и ни одна взрослая мысль его не найдут, — бросил он через плечо, ловко заталкивая кулон в глубокую щель в коре, заваленную сухим мхом. — Ты никогда его больше не увидишь. А значит, никогда не вспомнишь дорогу обратно к тому окну. Я молча смотрела, как исчезает последняя ниточка, связывавшая меня с домом. Сердце кольнуло острой болью — я извинялась перед родителями в мыслях, понимая, что теперь я действительно потерянная девочка. Но когда Питер спрыгнул вниз и приземлился прямо передо мной, сияя от гордости, я лишь слабо улыбнулась. — Хорошо, Питер, — мягко ответила я, коснувшись его ладони. — Если ты считаешь, что так лучше... Пусть он останется там. Он замер, ожидая, что я брошусь за ним, буду умолять вернуть кулон или злиться. Но моя покорность обезоружила его. Он неловко кашлянул и потянул меня в сторону гамаков. — Вот и славно. А теперь спи, — буркнул он, усаживая меня. — Завтра мы научим тебя охотиться на тени. Это гораздо веселее, чем скучать по каше и чистым простыням. Он устроился рядом, охраняя мой сон, и я знала: пока медальон спрятан им, я принадлежу этому острову и ему. Навсегда. Прошли годы... или десятилетия? В Неверленде время — это лишь направление ветра. Для Эмили они пролетели как одно бесконечное, яркое лето. Ее смех стал звонче, движения — быстрее, а память о доме превратилась в прозрачную дымку, похожую на утренний туман над лагуной русалок. Я сидела на той же ветке старого дуба, болтая ногами. Мое платье из листьев давно истерлось и было заменено новым, но я всё еще была той же девочкой, что прилетела сюда когда-то. Рядом, насвистывая мелодию, которую я уже не могла узнать, сидел Питер. Он ни капли не изменился: всё тот же дерзкий взгляд и взъерошенные волосы. — О чем задумалась, Эмили? — спросил он, толкнув меня плечом. — Опять пытаешься вспомнить, как называлась та еда... ну, которую едят ложками? — Суп, Питер, — мягко улыбнулась я, хотя само слово уже казалось мне каким-то смешным и чужим. — Нет, я просто смотрела на звезды. Питер вдруг замер. Он спрыгнул на землю и подошел к корням дерева — к тому самому месту, которое когда-то было входом в наш подземный дом. Он запустил руку глубоко в расщелину, заросшую густым мхом и папоротником. Через мгновение он вытащил что-то. Металл потемнел от времени, но в свете луны он всё еще слабо поблескивал. Мой серебряный кулон. — Ты всё еще хранишь его? — я спрыгнула вниз, чувствуя, как сердце пропустило удар. Питер посмотрел на медальон, потом на меня. На секунду в его глазах мелькнуло что-то взрослое, бесконечно старое и мудрое, чего он никогда не показывал мальчишкам. — Я никогда не забывал, чей он, — тихо сказал он. — Даже когда ты сама начала забывать. Он протянул его мне, но я не взяла. Я осторожно коснулась его ладони, закрывая его пальцы обратно на холодном серебре. — Оставь его себе, Питер. Мне он больше не нужен. Мой дом здесь. С тобой. Питер ухмыльнулся — своей привычной, мальчишеской ухмылкой, — и ловко подбросил кулон в воздух, поймав его на лету. — Правильно! Зачем нам старые железки, когда завтра Капитан Крюк обещал нам грандиозную битву у Скалы Черепа? Он взлетел, увлекая меня за собой в ночное небо. Мы мчались над островом, и я знала: где-то там, за океаном, мир стареет, окна закрываются, а люди забывают свои мечты. Но здесь, в объятиях вечного Неверленда, мы с Питером всегда будем лететь навстречу утру. И на моей шее больше не было цепочки, зато в моем сердце навсегда поселилась тишина и покой ребенка, который нашел свое место. Я закрыла книгу, и шорох последней страницы прозвучал в тишине комнаты слишком громко, почти болезненно. — И они жили долго и весело, мама? — прошептала Джей, уютно устроившись под одеялом. Её десятилетние глаза блестели от восторга. — Значит, он всё-таки дождался её? Окно было открыто? Я заставила себя улыбнуться, хотя в груди привычно заныло. Я поправила её золотистые кудри — точь-в-точь такие же, как были когда-то у мальчика, чьё имя я только что произнесла вслух сотню раз. — Конечно, милая. Питер всегда держит обещания... в сказках. Я поцеловала её в лоб, выключила ночник и вышла в коридор. Спустившись на кухню, я подошла к окну и потянулась к шпингалету. Мои пальцы привычно проверили замок — окно было плотно закрыто. Наглухо. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя на далекие равнодушные звезды. Перед глазами до сих пор стояло его лицо в ту нашу последнюю встречу — не сказочное, а злое и растерянное. Его резкое: «Улетай, Эмили! Улетай, раз ты так веришь, что там тебя ждут! Думаешь, я буду держать окно открытым? Там будет другой ребенок. Всегда есть другой ребенок». И я улетела. Испугалась и выбрала взросление, как он и велел. Прошли десятилетия. У меня есть дом, муж и маленькая Джей. А у Питера — вечность, в которой мне никогда не было места. Сказка в книжке была моей единственной возможностью простить его... и себя. Я вздохнула и отошла от окна. В реальном мире окна не оставляют открытыми для тех, кто однажды решил уйти.Тишину дома разрезал резкий, ни на что не похожий звук — скрип оконной рамы в комнате Джей. Тот самый звук, который я не слышала целую вечность, но узнала бы из тысячи. Сердце пропустило удар, а затем забилось в самом горле. Я рванула вверх по лестнице, молясь только об одном: чтобы это был просто грабитель. Кто угодно, только не он. Я распахнула дверь. Комната была залита неестественным лунным светом. Джей стояла на подоконнике, её ночная сорочка развевалась на ветру, а в глазах застыл тот же опасный, лихорадочный восторг, что когда-то погубил меня. А перед ней, паря в воздухе, замер он. Всё тот же. Ни на день не повзрослевший. С той же дерзкой улыбкой... которая мгновенно сползла с его лица, как только его взгляд упал на меня. — Питер... — выдохнула я, и моё имя, слетевшее с моих «взрослых» губ, прозвучало жалко. Я ждала чего угодно: ярости, грусти, может быть, капли того старого веселья. Но Питер лишь поморщился. В его глазах не было узнавания — там было брезгливое отвращение, с каким смотрят на увядший цветок или покрытый плесенью фрукт. — Ты... — его голос прозвучал как удар хлыста. — Что это с тобой? Ты стала такой... тяжелой. Старой. Он облетел вокруг Джей, словно защищая её от меня, и этот жест отозвался во мне острой физической болью. Я была ошарашена. Вся моя любовь, все те десятилетия, что я берегла память о нём, рассыпались в прах под этим холодным, чужим взглядом. Для него я больше не была Эмили. Я была «взрослым» — врагом, шумом, мусором. — Мама, он сказал, что мы полетим! — радостно крикнула Джей, не замечая моей агонии. — Она не полетит, — бросил Питер, не сводя с меня полных гадливости глаз. — От тебя пахнет пылью и заботами, Эмили. Ты пахнешь концом. В этот момент я поняла: он не просто не открыл окно. Он забыл меня, как забывают надоевшую игрушку. И то, что я видела перед собой, было не прекрасным прошлым, а жестоким вечным циклом, в котором мне больше нет места. Слова Питера о «пыли и заботах» ударили наотмашь, но внезапно эта боль отступила, сменившись странной, кристально чистой ясностью. Я посмотрела на свои руки — руки взрослой женщины, которые каждый день обнимали Джей, готовили завтраки, чинили одежду. Да, я пахла реальностью. И в этой реальности не было места полетам. Но Джей... Она светилась. В её глазах горел тот самый огонь, который я когда-то потушила в себе, закрыв окно. — Мама? — Джей на мгновение заколебалась, глядя то на меня, то на Питера, который уже протягивал ей руку с нетерпеливым, почти злым оскалом. Я сделала шаг вперед. Питер дернулся, в его взгляде мелькнуло неприкрытое отвращение, словно я была заразной. Он не видел во мне Эмили — он видел клетку, которая хочет запереть его новую птичку. — Иди, родная, — мой голос дрогнул, но прозвучал твердо. Ошарашенная, Джей замерла. Она ждала запретов, криков, слез. Но я лишь слабо улыбнулась, чувствуя, как по щекам катятся слезы — не от горя, а от страшного, невыносимого освобождения. — Лети, Джей. Не оглядывайся. Там... там всё так, как в моей сказке. Даже лучше. Я понимала: я отдаю её монстру. Вечному мальчику, который забудет её имя через неделю после того, как она повзрослеет. Но я также видела, что в этом сером, душном мире взрослых ей уже мало места. Она была рождена для неба, которое я потеряла. Питер перехватил её ладонь. Его лицо мгновенно разгладилось, вернув себе маску юного божества. На меня он больше не смотрел. Я перестала для него существовать в ту секунду, когда разрешила дочери уйти. — Пойдем! — крикнул он, и они рванулись вверх, в холодный ночной воздух. Я стояла у открытого окна, глядя, как две тени — одна быстрая и уверенная, другая маленькая и нелепая в своей ночной сорочке — растворяются среди звезд. Мое сердце разрывалось на части от огорчения, от осознания, что я только что навсегда потеряла своего ребенка. Но в глубине этой раны теплилась странная радость. Я дала ей то, чего не смогла дать себе — шанс на чудо. Пусть и недолгое. Пусть и обманчивое. Я не стала закрывать окно. Я просто села на пол в пустой детской и впервые за много лет заговорила с тишиной: — Прощай, Питер. Спасибо, что вернулся хотя бы за ней. Я не пошевелилась. Холодный ночной воздух врывался в комнату, раздувая занавески, словно призрачные крылья, но я не чувствовала холода. Мой взгляд был прикован к той точке в небе, где только что исчезли две тени. Питер сказал, что окно будет закрыто. Он сказал, что там всегда будет другой ребенок. Он смотрел на меня с отвращением, видя во мне лишь «взрослую», которая забыла, как летать. Но он ошибался. Я медленно поднялась с пола и подошла к подоконнику. Мои пальцы коснулись рамы — той самой, которую я когда-то так боялась увидеть запертой. Теперь всё было иначе. Я не была той испуганной девочкой, и я не была тем бездушным Питером, который легко меняет людей. Я широко распахнула обе створки, впуская в дом шум ветра и запах далекого моря. — Я не он, Джей, — прошептала я в пустоту ночи. — Я буду ждать. Даже если пройдут еще десятилетия. Даже если ты вернешься седой и усталой, как я. Это окно больше никогда не закроется. Я оставлю его открытым — как маяк, как обещание, которое Питер не смог сдержать, но которое исполню я. Пусть он видит в этом лишь пыль и старость. Для меня это была единственная правда, которая осталась: мать всегда ждет своего ребенка домой. Я вышла из комнаты, не оборачиваясь, но оставив свет ночника включенным. Пусть он горит. Пусть она знает, куда лететь, когда сказка закончится и ей захочется простого человеческого тепла.