Сашенька

Никогда не почувствуешь ничего лучше, как расслабленность от очередной дозы приятных веществ. Это приятное томное послевкусие, свобода в мыслях, словно становишся на время другим человеком, у которого свои правила и свои законы. Когда ты уже не пафос культуры и высоких ценностей, когда становишся словно блядское животное, но зато под просто ахуительным кайфом.

***

На нем не темный унылый бадлон, а удобная для него олимпийка с надписью "Зенит". Он не носит очки, не помнит что такое культура речи. Он другой человек. Это его другая личность - личности разбитого Саши Романова тут нет. Тут есть только Шура и есть только Думский. И ему это нравится, его устраивает эта его другая сторона. Ему нравится, как судорожно его любимый цепной пес Москва печатает ему сообщения, на его выплюнутое на кануне "Сегодня не приезжай". Ведь тот знает - он снова не сдержался. Снова мысли поглотили его душу и порезали итак изранненое сердце. Но две полоски чего покрепче - и тебе плевать. У тебя уже нету сердца. Шура стоит у подъезда, с абсолютно нечитаемым взглядом смотря куда-то перед собой. В тонких бледный пальцах правой руки тлеет сигарета, как тлеет закат меж домов. Он знает, что сейчас за ним приедет московская псина, он знает и ждет. Ждет чтобы хорошенько его возбудить как последняя шлюха, а потом сделать так, чтобы он взял его грубо, так как умеет только Москва. Ему хочется лишь одного - чтобы его хорошенько трахнули, как это было всегда, а потом снова бросили где-нибудь, как последнюю суку. Бояться ему нечего. Черная иномарка подъезжает со всем близко, небрежно паркуясь. Думский видит, как из нее выходит Московский, как непринужденно идет к нему, а в глазах читается тревожность. В этих блядских голубых глазах читается эта душащая забота. Шуру от нее тошнит. Где его паришивый Москва, который с таким удовольствием готов прижать его к любой стене и грубо трахать до потери пульса? Вместо него эта наивная псина. - Саш, - на выдохе произносит Миша и тянется рукой к худому плечу. - Еще раз меня так назовешь и я тебе въебу, - он дает каснуться своего плеча лишь на мгновение, а затем дергается, как от огня. Думский поднимает на него глаза, чувствуя как напрягся внутри Москва, - Что, цепной песик приехал чтобы утешить меня? Он улыбается, улыбается словно ему весело. За расширенными зрачками почти не видно стальной радужки, хотя, может и хорошо. Ведь глаза всенда говорят больше, чем действия, а если их не видеть, значит и прочесть человека нельзя. Думский небрежно бросает сигарету куда-то в сторону на асфальт и теперь уже сам проявляет интерес к Москве, подходя ближе. - Возьмешь меня прямо здесь или дойдешь хотя-бы до подъезда? - он хищно улыбается. - Прекрати, ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь ничего делать. Он хватает Думского под локоть и ведет к двери подъезда. Уверенно достает из кармана своих джинс ключи - дубликат, который сделал именно для таких случаев - и прикладывает к старенькому, потрепанному домофону. Пронзительный писк режет по ушам, давая сигнал о том, что дверь открыта. Москва дергает дверь на себя, затаскивая внутрь Шуру, а последний в свою очередь только улыбается. Все равно знает, что его возьмут, это вопрос времени и места. - Какие мы нежные, раньше мог хоть на улице меня раздеть. Теряешь хатку, Миша. Он словно выплевывает слова, пытаясь язвить как только ему вздумается. Но Миша не оборачивается на него, не пытается дернуть, ударить и швырнуть куда-нибудь на пол темного подъезда. Он продолжает тащить его наверх, в до боли знакомому квартиру на третьем этаже. Снова звенит связка ключей, когда Москвоский пытается найти нужный. Отпирает дверь, затаскивая внутрь Думского, но не насильно, скорее просто чуть торопя его зайти внутрь. Снимает обувь, словно ему важен порядок и чистота в квартире. А кажется, что тут только она не меняет личности, сохраняя именно натуру Романова. Шура криво усмехается, откидывая свою обувь куда-то к двери и тянет Москву на себя так, что тот по инерции как бы прижимает его к стене. В глубине голубых глаз мелькнул почти что страх. Думский улыбается так приторно, так сладко, словно минут пять назад в мыслях не душил Московского своими же руками. - Наш верный песик поджал хвостик, а, Москва? - он словно змея обвивает шею Москвоского, насильно притягивая ближе к себе и заставляя уперется как минимум одной рукой в стену рядом с головой. - Саша, давай мы сделаем все как только ты придешь в себя? Звонкий шлепок. На щеке Москвы отпечаток, который с каждой секундой становится ярче. Он сдавленно и глухо шипит сквозь сжатые зубы, но в ответ ничего не делает, лишь хватая руки Шуры и сцепляя их над его же головой, чтобы глупостей больше не творил. - Я же сказал, что въебу, - уже без улыбки поясняет Питер, но потом снова усмехается, чувствуя как его руки прижали к стене, - Что? Хочешь ударить меня? Давай, тебе же всегда нравилось так делать.        Он подается грудью вперед, чувствуя, как бешено бьётся сердце Миши, как судорожно заходится грудная клетка. Чувствует, чувствует и это терпит его самолюбие, но ему не нравится. Его Москва любил грубо, любил ударить в ответ и обозвать каким нибудь подлым словом, которое комом в груди застревало. Его Москва не любил разбираться и нежиться, а эта жалкая породия так и стоит, молча смотря ему в глаза, в которых сейчас такая тосква собасья, словно этого пса долго не пускали к хозяину. - Саша-.. -Заткнись, ты прекрасно занешь, что Саши Романова здесь нет, - плюет словами Петербург, а в души огонек злости, - И хватит меня так называть. - Нет, он здесь, стоит передо мной, - он говорит ровно, спокойно, не обращая внимания на плевки со стороны человека, который забыл себя где-то в глубине души. - Я же сказал, этого нежного растяпы больше здесь нет. Его растоптали, бросили в угол как ненужную шавку, - Шура дернул на пробу руками, но кисти не высвободились. Тогда в голове совсем горячо от злости стало, как и на душе, - Твоего любимого смазливого мальчика здесь нету. Бедный, он столько натерпелся, столько плакал, когда ты его ударял или плевал в него своими чудесными словами. Рука Миши дрогнула, а Думский только тихо смеется, чувтсвуя, как ломается ненаглядная златоглавая Москва под натиском колкой правды. Он понимает, что это ложь, что его Сашенька все еще здесь, просто... Иначе. Но слова всегда ранят, особенно слова очень близких людей. Ранят и так изранненое сердце и душу. - Сашень-.. Шлепок. Это Шура, резко дернув руками, ударил Московского наотмашь по щеке. На бледноватой коже щеки сразу начал темнеть красный отпечаток ладони. Москва сквозь зубы прошипел от лёгкой боли, отшатнувшись на пару шагов от Питера. - Что? Хочешь ударить в ответ? Давай, тебе же так нравилось это делать! - огрзыается Думский, теша свое самолюбие. Но Миша стоит на месте, не поднимая на него взгляда. Он не кречит, не пытается ударить в ответ. Он просто поднимает голову, а у Шуры словно все внутри сжалось, не в силах вымолвить и слова. Голубые глаза смотрели на него без обиды, смотрели на него словно отражая, смотрели без злости. А ведь глаза не врут. Его глаза не врут, его блядские голубые глаза никогда ему не врали. И Шура хочет из-за них ударить еще раз и еще, чтобы не видеть этот ублюдский взгляд полный любви к нему. Любви... Он не хотел себе призноваться, что видит в этих, блять, голубых глазах любовь. Такую наивную, но крепкую, трепетную и искриннюю, что невольно хотелось смотреть в эти омуты вечно. Шура продолжает стоять, а Миша делает шаг, еще шаг. - Саша. Еще шаг, расстояние между ними, кажеться, меньше десяти сантиметров. - Сашенька. Он шепчет одними губами, шепчет от сердца, изливая в это краткое имя душу. Тянется руками к Питеру, мягко заключает в объятия, чувствуя как тот начинает омитрать и бить куда рука дотянется. Вот удар по плечу, потом боль в бедре от легкого удара коленом. И в грудь уперлись руки, бессильно пытаясь отодвинуть его. А Москва стоит и не выпускает, принима все на себя. Он заслужил, сейчас его бьют совершенно заслуженно. Пусть ему больно, но зато Шура может выплеснуть эмоции на нем. Все что накопилось. Но потом тихий всхлип. Слезы. Эти блядские слезы от усталости жить. Слезы, которые показывают тяжесть и все раны на сердце. Думский еще раз бессильно бьет его по плечу, утыкаясь лицом в место на чужой груди, где бьется сердце. Подводка течет от соленых капель, будто бы стерая личность Шуры и превращая его в Сашеньку. Того Сашу Романова, который любил Москву до дрожи в коленях, до кратких поцелуев в Зимнем Дворце, до любовных писем, до ласковых касаний. - Ненавижу, - шепчет дрожащим от слез голосом Шура, сминая футболку на плечах Москвоского, - Ненавижу тебя. - А я тебя люблю. Люблю тебя до безумия, - так же шепотом произносит Москва, утыкаясь носом в темные пряди каштановых волос, - И полюбил еще давно, полюбил того маленького мальчика, что смотрел на меня с искрами в глазах, - продолжал бормотать тот, стараясь успокоить Думского, который только всхлипывал, - И до сих пор люблю, люблю тебя таким, какой ты есть. Так они и стояли в обнимку, залечивая душевные раны друг друга. Стояли, и шептали, иливаясь друг другу и тихо друг друга любили.