Verumo

¿ Кривая дорога ~ в его глазах прямая линия ?

┳━┳

– Неважно, кто ты. Если это не срочно, я бросаю трубку и больше не отвечу. – Твоя манера речи совсем не изменилась за семь лет, Чонгук. В трубке раздался глухой стук, словно захлопнули дверцу холодильника, а затем – резкий выдох. Голос, звучавший из динамика, вероятно, стал для него полной неожиданностью. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять ночей и суток полного молчания со стороны той, закрытой реальности. Опасной, пахнущей жжёной резиной и манящим бензином, преследующей со всех сторон. Семь лет тишины и забвения, когда горячий руль, испещрённый мозолями от ежедневных тренировок, больше не ощущался в ладонях, разбились вдребезги от одного знакомого голоса из прошлого. Если бы только собеседник по ту сторону знал, как Чонгук, едва держась на внезапно дрожащих ногах, добрался до потрёпанного диванчика, чья серая обивка под стать хмурым облакам, и резко плюхнулся на него, заставляя пружины противно заскрипеть. – Хэй, ты там не помер? – Нет... Подожди. Блядь. Старый друг, очевидно, ожидал такой реакции и послушно замолчал, терпеливо выжидая, пока Чонгук придёт в себя от звонка из того мира, где моторы неустанно ревут, а неоновые огни города отражаются в разноцветных металлах. Где оглушают крики ликующей толпы, где всего три цифры, и адреналин зашкаливает во всём теле. От головы до пяток. Где умер... – Это ты, Юнги? – Я очень рад, что великий Чонгук ещё не забыл такого старого друга. Облегчённый, тихий смех Юнги ничуть не успокоил Чонгука, который сидел, тупо уставившись на обшарпанные, тоже серые обои с какими-то странными узорами, и отчаянно боролся с диким, нарастающим желанием сбросить трубку и тут же заблокировать номер. – Зачем ты мне звонишь, Юнги? Голос был уставшим и совершенно пустым, словно в человеке не осталось души, лишь оболочка и автоматизированный голос для окружающего мира. Таким был Чонгук: ленивый работник в маленькой забегаловке, безразличный к течению своей однотипной, новой жизни. Утро настало, и ладно. Этого Чонгуку вполне хватало, чтобы не думать и не чувствовать тоску по прежнему себе, по давним годам, наполненным яркими красками и бурными эмоциями. Только вот проклятый звонок заставил мимолетно уловить призрачный запах кожаного салона, а в нём – вплетённый аромат приятных, сладких, вишнёвых сигарет и чужой кожаной куртки с манящим одеколоном. Нос до сих пор помнит его. Мята с примесью кофейных зёрен. И чего-то неуловимого. Родного и знакомого. Секундно услышать у себя в голове, способный вызвать губительный тремор всего существа Чонгука, низкий, всегда с небольшой хрипотцой голос. Спокойный, ленивый, но ужасно добрый и нежный. С нотками ехидства и искренности. И направленный исключительно только в сторону Чонгука. Для остальных незнакомых же, голос становится опасным и пугающим до мурашек. Дежавю, уйди, исчезни уже из мозга. Чёртов Юнги. Чёртово Сакраменто. Чёртово тридцать первое мая. Выдержит ли он этот день, чтобы заснуть на следующий, не вспомнив тёплые, сияющие счастьем и больше, чем обычной любовью, родные сердцу и душе глаза? Зачем это время настало? Почему, Юнги, сломанный мотор тебя подери, именно сейчас? – Чонгук, – голос теперь звучал более серьёзным. Тот самый строгий тон, который не допускал перебиваний, пока не закончит свою мысль. В этом Чонгук был полностью уверен, как и семь лет назад. Но когда это его беспокоило? Правильно, никогда. Тем более он прекрасно понял сразу, о чём тот хотел начать разговор. Зачем давишь на кровоточащую рану? Зачем посыпаешь её солью? Она же не зажила. И, видимо, никогда больше не затянется. Даже шрама не останется, ведь её судьба – вечно истекать жидкостью, отравляя и пачкая все нетронутое вокруг Чонгука. Он весь в грязи. Хаки давно уже утонул в ней. – Не смей, Юнги. Тот мир уже забыл обо мне, как имя случайного прохожего. Я живу так, как хочу, и сейчас моя жизнь меня полностью устраивает. Полная спокойность и тиш... – Нет, Чонгук, ты не понял. А вот теперь он почти шипел сквозь зубы, как озлобленный кот, у которого шерсть встала дыбом. Типичная последовательная реакция. Однако Чонгука это совершенно не волновало. Его не устраивало только то, что у него стынет на столе безвкусный суп и засыхает хлеб, а бутылка любимой газировки со вкусом вишни, вытащенная из холодильника, теперь начинает терять свою прохладу и нагреваться до комнатной температуры. Прошло уже восемь минут. Нужно поскорее закончить. – Ты правда за все эти семь лет мозги пропил? Или в ту же ночь выкинул его к чертям собачьим? Я не понимаю, почему ты так тогда поступил, ничего не объяснив, уехал от нас, и главное – ни слуху ни духу. И в том мире, как ты говоришь, забыли тебя, как имя случайного прохожего, – а сейчас в трубке слышны частые вздохи вперемешку со льющимися словами, а после ожидаемо категоричный и суровый голос, взявший под контроль ход мысли, – бред полнейший. Никто из наших людей, даже общих соперников из других городов, не предал забвению в гонках Сакраменто прославленного Хаки. Хаки. Давно Чонгук не слышал своего прозвища от чужих голосов, которое придумал по глупости и в ранней молодости, в возрасте тринадцати лет, когда впервые сел за водительское кресло совсем не новой тачки, а богом забытой – папиной. Чонгук тогда даже не знал, какая у нее была модель. Ха, вот это парадокс, конечно. Увидел свободный руль и тут же назначил его своим, так сказать, тренировочным хватом, не забыв обусловить папу, что эта машина теперь будет его, для уличных гонок. Тот тогда лишь посмеялся по-доброму над рвением Чонгука, погладил по взъерошенным чёрным волосам, но всё же помог ему. Научил правильному расположению газа и тормоза, как снимать ручник, как управлять старушкой, не сшибая мусорные контейнеры по пути. Научил чувствовать колёса под собой, как продолжение своего тела. Ведь для гонок важно ощущать то, что не понадобится для обычной езды. Всё началось с папы, когда Чонгук случайно увидел его за рулем тёмно-красной машины из окна дома. А прозвище Хаки, своё второе имя, ему пришло в голову, когда однажды на прогулке он увидел фиолетовые большие цветы, да так они и привлекли его естественным необыкновенным видом, что Чонгук рискнул поискать их в книге растений. И спустя полдня, из-за того, что пришлось менять источники информации, он всё же нашёл. Колхикум. Слово, которое подарило ему многое и почти недосягаемое многим. С самых первых секунд, когда Чонгук назвал себя Хаки для мира уличных гонок, все остальное без его ведома перевернулось вверх дном. Будущее. – Чонгук, все эти семь лет... – Он умер, Юнги. Нет, Чонгук больше не может. Слишком. Все это слишком вспоминать для текущей жизни в Вонджу. Сейчас, никому не знакомый Чонгук в Корее, а известный Хаки погиб в Сакраменто, как ни прискорбно, тридцать первого августа две тысячи семнадцатого года. Через три месяца будет восьмой год с момента его исчезновения с уличных гонок, где он начинал свой первый путь, на своих собственных первых колесах. В памяти Чонгука это был Jaguar XE S AWD, оживающий, словно магнит, притягивающий взгляд своей алой дерзостью. Красный. Настолько яркий, что казалось, будто он вырвался из самой души, отчаянно требуя быть замеченным среди серой массы остальных машин. Тогда, семь лет назад, для Хаки это было не просто авто, а настоящее воплощение мечты, вершина его стремлений. Он любил её, эту машину, всем своим существом, как любят только самое дорогое. Как же Хаки обожал этот автомобиль. Каждый поворот трассы становился для него вызовом, площадкой для танца с дорогой. Он вписывался в них боком, с визгом шин, опережая соперников, оставляя за собой лишь мигающий след красных задних фар. Это было не ради победы, не ради зрелища, а потому что это приносило ему неподдельное, детское, чистое наслаждение. В те моменты настоящий ребёнок Чонгук, под прозвищем Хаки, был по-настоящему жив, свободен и счастлив. – Хаки проиграл в ту ночь. И сделал то, что обещал. Умер в Сакраменто на гоночной дороге. Уговор есть уговор. Ты же знаешь, что я всегда исполняю обещания, когда они даже иногда бывают не в мою пользу. А при вызове, не исполнить – предать себя и правила гонок. Я проиграл. – Любишь же ты себя терзать, Чонгук, – обреченностью так и веяло от голоса Юнги, который, услышав всё это, воспринял в штыки и не хотел, чтобы Чонгук додумался до того, чего не следовало, и теперь просто напросто оборвал связь окончательно, – Так вот знай, никто из нас, твоей команды, кроме тебя самого, не считает проигравшим. Ты же всё знал. С самого начала его приглашения на гонки, знал, что всё было подстроено, но наплевательски принял и поехал. В чём была цель той ночи? Что крутилось у тебя в башке, что ты не удосужился рассказать нам? Пауза. Действительно, что же происходило в голове у девятнадцатилетнего Чонгука в ту ночь? Почему он выключил телефон, не оставив никому ни слова о своих намерениях? Неужто решил, что стал достаточно взрослым, чтобы не отчитываться о принятых решениях? И уж тем более перед ним. Предал, скрыл правду, обманул. Оборвал разговор, когда протянутые руки, казалось, могли его удержать. Чонгук хотел – так сильно хотел – сделать шаг навстречу, но почему-то испугался. Чего? Он уже не помнил. Сделал шаг назад. Дурак. Жгучее желание вернуть время и сейчас пульсирует внутри, рвётся изо всех сил накричать на себя тогдашнего, ударить не щадя. Но Чонгук не мог. И это сдавливало горло ещё сильнее, не давая вздохнуть. — Не могу рассказать. Знаю, Юнги, что другие когда-нибудь узнают об этом звонке, поэтому простите... — голос Чонгука задрожал, а подступающий комок в горле обрекал его на явную дрожь. — Я знаю, что не заслуживаю прощения, но мне станет немного легче, если я хотя бы попытаюсь. Горький смешок сорвался с подрагивающих, потрескавшихся губ, а вместе с ним – первая слеза за долгие семь лет. Боже, как же Чонгук скучал по ним. По их тихим, уютным вечерам, наполненным простыми, но такими ценными разговорами. Эта слеза была не просто водой. Она была сгустком боли, скопившейся за годы разлуки. Слезами несбывшихся надежд, недосказанных слов, невысказанных чувств. Каждая капля – отголосок времени, проведенного вдали, когда каждый рассвет встречался в одиночестве, а закат окрашивал небо в цвета тоски. Он вспоминал его улыбку. Тёплую, искреннюю, всегда готовую поддержать при поражении и разделить радость победы. Теперь же, владелец этой улыбки казался таким далёким, почти призрачным, но его крошечный свет всё ещё грел замёрзшую душу. Воспоминания накатывали волнами: смех на общих победах, заботливые, весёлые взгляды, когда кто-то из них выигрывал очередной заезд, даже мелкие бытовые ссоры, которые теперь казались такими незначительными и такими драгоценными. Как много Чонгук потерял. Как много упустил. Эти мысли жгли его изнутри, наполняя сердце мучительным сожалением. Семь лет. Семь лет боли, пустоты, бесконечной борьбы за выживание. Он почти забыл, как звучит их смех, забыл блеск глаз, отражающих ночные фонари во время стоянок у машин, готовых сорваться в любую секунду, чтобы как всегда урвать своё место. Забрать выигранные деньги и расслабленно уехать жарить мясо ночью под открытым небом. Но сейчас, в этот момент, когда горькая слеза проложила путь по засохшей щеке, воспоминания ожили с новой, пронзительной силой. Это было не просто воспоминание, это было вторжение прошлого в настоящее, болезненное, но такое желанное. Казалось, вот-вот откроется дверь, и они войдут, такие же, какими он их помнил, полные жизни и света. Всегда готовые погонять друг с другом по всему Сакраменто. Но реальность ударила по сознанию жестокой пощёчиной, оставляя лишь эхо утраченного счастья. Смех оборвался, превратившись в тихое, надрывное рыдание. Чонгук хотел к ним. К нему. Очень сильно. К своим братьям, которые были рядом с самого начала пути Хаки в мире гонок. И с ним, с маленьким Чонгуком, простым душой и целеустремлённым когда-то. Но та ночь всё сломала. А точнее, он сам всё разрушил и оборвал на корню, забывая, что те корни просачиваются в самую глубь и будут вновь прорастать. Погубил своими руками, как сказал Юнги, православного Хаки, который десять лет назад произвёл фурор своими непрерывными победами над профессионалами и непредсказуемыми действиями против соперников. Его никто не мог победить целых три года. Двенадцать сезонов подряд. Он не подпускал других гонщиков ко второму месту. Помнится, считал, что никто не достоин стоять рядом с Хаки, кроме него. Да уж, было громкое время. Но Чонгук его выключил. Тот самый звук, который приносил ему удовольствие и полное доверие к рёву машин. Он сам виноват. Принял совершенно ненужный вызов, хотя смутно чувствовал в нём что-то неправильное, что-то вроде куска стекла в обуви. Знал, но всё равно надел ботинок. Чонгук тогда был глупо бесстрашным. И таким же остался сейчас. Но ушло одно. Бесстрашие. — Я полный урод, Юнги. Честно? Не хватит плохих слов для меня. Хоть, и остальные не разговаривают со мной, я понимаю их, поэтому скажу через тебя. Спасибо за всё, что сделали для меня. Спасибо за то время, что подарили мне. Спасибо за доверие между нами тогда... — очередной всхлип вырвался слишком громко, наверняка остался услышанным, но Чонгуку было всё равно. Он расскажет и заблокирует номер, как и хотел. — Надеюсь, у вас там всё хорошо, Нэвэсы. Никого не пускаете на свои победные места. Заслуженные, я замечу. Так же держите шестёрку лидеров в Сакраменто. Правда, надеюсь. Очень. Нехватка воздуха от горечи в горле не давала говорить нормально, что пришлось остановиться и восстанавливать дыхание тихими, глубокими вдохами. Двадцать минут. Пора. Страшно до тошноты, но нужно закончить. Только... — Только можно один вопрос, Юнги? — Всё, что захочешь. — Хорошо. Хорошо... — нервы Чонгука сдались окончательно, как и мысли о дальнейших словах Юнги на желанный всей душой вопрос, — как он? Молчание. Оно стало для Чонгука настоящим полем битвы, где каждая секунда ожидания превращалась в пытку. Пальцы, сжимающие телефон до побеления, казалось, готовы были сломать хрупкий пластик, выпустить пар, клокочущий внутри. Вопрос, заданный им, был прост, настолько прост, что казался смехотворным в своей обыденности. Но именно эта простота вызывала бурю сомнений. Почему так сложно ждать ответа, когда сам вопрос не требует долгих раздумий? Почему тревога, словно ядовитый плющ, обвивает сердце, терзая его без видимой причины? Но стоило Чонгуку хотя бы на миг представить его лицо, услышать его голос, и тревога отступала, уступая место иному чувству. Чувству, которое он не мог ни объяснить, ни укротить. Трепет. Это было нечто большее, чем предвкушение, нечто глубже, чем простое желание. Он знал, что это чувство никогда не покинет его. Чонгук не хотел, чтобы оно исчезло. Этот трепет, эта сладкая агония ожидания, были частью его самого. Они были доказательством того, насколько сильно он любил, насколько глубоко был увлечен. Эта зависимость от одного лишь взгляда, от одного лишь слова, была его крестом и его благословением. Он принимал её, как принимают судьбу, с готовностью и даже неким смирением. Тишина затягивалась, становясь всё более удушливой. Чонгук чувствовал, как кровь стучит в висках, а каждый вдох давался с трудом. Он знал, что этот момент определит всё. Ответ Юнги, даже если он будет коротким, станет откровением, которого Чонгук ждал долгие семь лет. Надежда, хрупкая, как птичье крыло, билась в груди, но страх разрушить её был ещё сильнее. Он представил себе лицо человека, о котором спрашивал, и его сердце пропустило удар. Эта мысль, как и прежде, приносила с собой смешанное чувство боли и нежности. Наконец, послышался тихий, едва уловимый вздох на том конце провода. Чонгук напрягся, готовясь услышать всё, что угодно, но только не эту гнетущую тишину. Слова Юнги прозвучали как раскат грома в безветренную погоду. — Он... в порядке. Живёт своей жизнью. Простые слова, но для Чонгука они означали целый мир. «Живёт своей жизнью». Эти слова будто разбивали его сердце и одновременно дарили призрачную надежду. Он знал, что это лучшее, чего он мог ожидать. Слёзы вновь навернулись на глаза, но на этот раз они были другими. В них не было той ядовитой боли, что мучила его годами. В них была горечь потери, смешанная с облегчением. Он смог. Он задал свой вопрос. Он узнал. Пусть и не получил того, что так желал, но он не сдался. Он не позволил страху парализовать себя окончательно. Этот вопрос был его последней нитью, связывающей его с прошлым, с теми, кого он потерял. — Спасибо, Юнги, — прошептал Чонгук, голос его едва дрожал. Он знал, что звонок подходит к концу. Прошло тридцать минут. Много. Слишком много давало прошлое. Ему нужно было уйти, пока он не начал говорить лишнего, пока не разрушил эту хрупкую нить, которую он так долго строил. Он запомнил этот момент. Этот звонок. Это молчание. Этот ответ. Он отпустит. Не сразу, не легко, но отпустит. Чонгук медленно опустил телефон, его пальцы перестали сжимать его с такой силой. Он закрыл глаза, вдыхая полной грудью. Воздух больше не казался таким тяжёлым. В груди Чонгука разгорелась новая волна тоски. "Живет своей жизнью" – эти слова, произнесённые Юнги, звучали как приговор. Приговор его собственным надеждам, его несбывшимся мечтам. Он понимал, что это, возможно, лучшее, что он мог услышать. Лучше, чем знать, что тот, о ком он думал, страдает или мучается. Но от этого не становилось легче. Напротив, где-то в глубине души затаилось сомнение, шепот, который нельзя было заглушить: "А правду ли сказал Юнги?" Он снова мысленно вернулся в ту ночь, семь лет назад. В ночь, когда всё рухнуло. В ночь, когда он, девятнадцатилетний, трусливый и глупый, сделал роковой шаг назад. Шаг, от которого бежал все эти годы. Ощущение предательства, вины и стыда душило его. Он предал не только других, но и самого себя, свои мечты и своё будущее. И теперь, стоя на пепелище своей прошлой жизни, он чувствовал себя полным ничтожеством. Голос Юнги, такой спокойный и ровный, казался сейчас невыносимо далёким. Чонгук представлял его, сидящего где-то в тишине, возможно, с опущенными плечами, с усталым выражением на лице. Он знал, что для Юнги это тоже было непросто – говорить с ним, отвечать на вопросы, которые, вероятно, ранили его так же, как и Чонгука. Вся эта ситуация была пропитана болью, невысказанными обидами и тяжестью упущенных лет. Но желание вернуться было сильнее. Вернуться в Сакраменто, туда, где начиналась его история, где он был счастлив. Туда, где его ждали не только воспоминания, но и, возможно, шанс всё исправить. Шанс увидеть его глаза, услышать его голос, почувствовать его присутствие. Эта жажда, эта тяга к прошлому, к тем, кто был ему дорог, стала его движущей силой, его единственной надеждой. Чонгук глубоко вздохнул, пытаясь проглотить комок в горле. Он знал, что должен жить дальше. Не зацикливаться на прошлом, как бы тяжело это ни было. Но как? Как жить, когда часть его души осталась там, в той ночи, семь лет назад? Как дышать, когда каждый вдох напоминает о том, что он потерял? Он верил, что найдет в себе силы. Он должен был. Ради себя. Ради него. Даже если тот не захочет его видеть, пусть. Главное Чонгук знает, что с ним всё в порядке.