Энтропия

      Микаса сбрасывает очередной звонок. Блокирует экран и запихивает телефон поглубже в сумку. Подальше. Чтобы не слышать вибраций, не чувствовать ничего.       В светлой тишине любой шорох отдается в ушах, словно в десять раз усиленный тревогой. То, что еще пару месяцев назад было сердцем, разодрано в клочья. Впрочем, как и руки.       Микаса никогда не имела привычки вредить себе, но на нервах расцарапала места между пальцев. Даже не замечала, как раз за разом трет мелкие царапины, сдирая едва успевшие образоваться корочки. Обрезанные по такому случаю ногти ситуацию не спасали. Она все равно умудрялась до красноты растирать кожу.       Телефон завибрировал снова. Микаса игнорировала звонок так долго, как только могла, но вибрация не прекращалась. Телефон все вибрировал и вибрировал, и Микаса нервно затормошила сумку, отыскивая проклятый смартфон.       Она надавила на кнопку выключения и держала палец, пока экран окончательно не погас, а потом отбросила и телефон, и сумку подальше.       Микаса приходила сюда, потому что здесь было тихо. Никто не докучал ей, не заговаривал с ней, не выражал соболезнования и не пытался помочь. Ей уже не нужна была помощь. Внутри ничего не осталось.       Армин, Жан, родители Эрена, все пытались навязаться ей. Вытащить куда-нибудь. Развлечь. Ей это не нужно. Родителям Эрена это нужно. Они делают это для себя. Хотят удержать часть его рядом. Но Микаса больше не может видеть их лица. Слишком сильно лицо Эрена похоже на лицо матери. От одного вида Карлы ее тошнит, а ее истинно женская теплая забота душит.       Нет, Микаса не придет на ужин. И не сходит завтра за покупками. И не вернет давно подаренный Эреном шарф. И утешать их она не станет.       Кто придумал, что горе нужно переживать вместе? Она не хочет. Она хочет остаться в полном одиночестве, закутаться в кокон из своей боли, и вариться в ней, словно растворившееся тело гусеницы. Стать бездумной тупой жижей из клеток. Может, хоть тогда станет легче?       Микаса трет щиплющие от слез глаза. Сколько уже времени прошло со дня похорон? Легче не стало до сих пор. Казалось, невозможно лить слезы так много, но Микаса справлялась с этим на ура.       Она сидела здесь достаточно долго, чтобы выплакать сегодняшнюю порцию. Микаса поджала колени к себе, обхватила их руками, облокачиваясь щекой.       Справа ровный ряд могил с идеально стриженым газоном. За все это время Микаса успела запомнить имена каждого, навечно упокоенного здесь. У самого края, докуда дотягивалась острота зрения, какой-то Майк. Чуть ближе плита с вензелями, будто для кого-то очень важного. Микаса всего раз бросила взгляд на непримечательную фамилию «Смит», но из-за вычурности плиты запомнила.          Она отвлекалась от тяжелых мыслей разглядыванием чужих могил: напоминаниях о чужом горе, слезах.       Здесь всегда было тихо. Даже птицы, казалось, не задерживались на лысеющих ветках деревьев, оберегая вечный покой.       По мягкой траве зашуршали шаги.       Микаса вздохнула, отвернулась. Не важно, кто пришел. Важно, что она больше не одна, и не может в полной мере впитывать печаль кладбища. Приходится делиться с кем-то еще.       Кто-то проходит за спиной, и любопытство берет над ней верх, она мельком оглядывает человека и сразу же узнает.       Видела его уже не раз, хотя могила, у которой он стоял, уже поросла мхом. Так часто приходили только на совсем свежие. Такие, как у нее.       Микаса затихла. Дожидалась, пока он насмотрится на своего родственника и уйдет. Он проводил здесь минут по десять, а затем шаги за спиной оповещали о его уходе. Десять минут — ничтожно малое время, особенно, когда в твоем расписании нет никаких дел, кроме горевания.       — Привет, — зазвучал голос за спиной, и Микаса вздрогнула.       Здесь никто не заговаривал с ней. Да и вообще никто ни с кем не разговаривал. Мешать другому человеку на кладбище — дурной тон. Ей казалось, что всем это известно.       Микаса оторопело вскинула голову, пробурчала приветствие и снова уткнулась лицом в колени. Что ему нужно?       — Я тебя не в первый раз вижу. Каждый день, что ли, приходишь?       Микаса молчит. Отвечать совсем не хочется. Скоро ему надоест ее молчанка, и он уйдет. У нее совсем нет желания отвечать.       — Знаешь, я не ходил сюда так часто раньше. Брат погиб пару лет назад, я свое уже отгоревал. Надо было навестить, а тут ты зареванная. Я как чувствовал, что ты еще придешь.       — Что в этом удивительного? — Микаса не выдерживает, огрызается, оборачивается на парня.       Он смотрит на нее с каким-то удивлением, его пшеничные волосы поблескивают на солнце золотом. Он пожимает плечами:       — Не хотелось, чтобы ты в одиночестве тут торчала. Вот и прихожу.       — Я люблю одиночество, — говорит Микаса, отворачиваясь.       — Брось. Никто не любит. Так только больнее. Варишься и варишься в своих мыслях…       — Не твое дело. Мне не нужны утешения от незнакомых людей.       — Порко. Очень приятно. От знакомых нужны?       Микасу он бесит. Отвлекает. Отвечать ему больше не хочет. Она и не отвечает, пока тишина не оплетает ее новым коконом. Она не слышит, чтобы ее новый знакомый уходил.       Наконец, тишина лопается от взмаха крыльев какой-то птицы, и за спиной шуршат шаги. Ушел, наконец.       Микаса попыталась сконцентрироваться вновь. О чем она думала?.. Об Эрене, конечно. Об их последних встречах, о планах на будущее. Несостоявшихся, естественно, от того еще более несуразных и наивных. Но снова вернуться в скорбное состояние не получается.       Настроение этот парень ей, конечно, подпортил. Микаса зло поднялась с травы, стряхнула налипшие травинки с юбки, подобрала сумку и пошла прочь.

***

      Он пришел и на следующий день. А затем снова. Микаса не обращала на него внимания. Даже не отвечала на приветствия. Не заслуживает даже кивка головой. Она приходит на кладбище, чтобы горевать, а не чтобы разбираться с надоедливыми парнями.       Слез уже нет. Но это не значит, что ей стало лучше. Она словно законсервирована теперь, когда ее дни похожи один на другой как две капли воды. Проснуться, прийти на кладбище, выплакаться как следует, что-то где-то перекусить, лечь спать, а утром механически повторить все снова.       Жан пытался выловить ее у дома, Армин не прекращал писать надоедливые СМС. И почему они не могли просто. оставить. ее. в покое?       — У него больше никого нет? Почему ты все время одна? — раздался за спиной уже привычный голос Порко.       — Слушай, это не лучшее место, чтобы знакомиться. Не находишь?       — Согласен. Но и для живой тебя здесь не лучшее место.       Порко замолкает. Микаса разглядывает его бомбер, штаны с огромными карманами (и что только парни в них таскают?), высокие зашнурованные ботинки, больше похожие на армейские, и никак не может взять в толк, почему он лезет к ней. Может, стоило обратиться к сторожу?       — Знаешь, ты делаешь это не для него. Ему уже ничего не нужно. Ты приходишь для себя.       Внутри закипает злоба. Как смел он раз за разом мешать ей проживать свое горе так, как она считала нужным? Сначала родители Эрена, затем друзья, теперь еще и этот...       — Да что ты вообще понимаешь?! — вскрикивает она, одним движением подскакивая на ноги.       — Понимаю не меньше твоего, потому что я делал то же самое.       Микаса смотрит на него с раздражением. Часть ее хочет накричать, прогнать его прочь, а другая, еще неоформившаяся, хочет хоть немного поделиться всем, что у нее на душе. Тем, что она прекрасно понимает, что плачет не по Эрену, а по той жизни, которая могла бы у нее с ним быть.       Этот Порко чертовски прав, только легче от его правоты никому не станет.       — Мне это неинтересно. Ты на кладбище. Пришел проведать своих родственников? Отлично. Вот этим и занимайся. И не мешай другим. Я не собираюсь больше терпеть твое вторжение в мои дела!       Микаса разворачивается и уходит прочь. Запрет себя в квартире, завернется в кокон из одеял и будет жалеть себя там, в тепле их с Эреном съемной квартиры. И плевать, что от вида любой мелочи, которую они вместе купили в их дом, тянет кричать.

***

      Микаса надеялась, что Порко больше не вернется.       Когда она приехала на кладбище спустя пару дней, его там, к счастью, не оказалось. Он не пришел и позже.       Казалось, так будет проще. Микаса снова была полностью предоставлена сама себе. Могла вернуться к горю и дальше изучать каждую щербинку на камне надгробья с родным именем, настолько часто произнесенном в голове, что уже почти потерявшим смысл.       Кладбище было единственным местом, в котором воспоминания не накрывали ее волной боли. Казалось, что каждая улочка, каждое кафе поблизости было пропитано Эреном. Они росли вместе, исшагали этот город вдоль и поперек. Везде осталась его частичка, и это было невыносимо.       Она не могла нормально есть, спать, дышать там, где хоть что-то напоминало о нем. Кладбище же было чисто. Если не думать о том, что тело Эрена лежит всего в метре от нее, то его здесь как будто бы не было и нет. В землю просто поместили ящик. Присыпали сверху. Последнее воспоминание об Эрене было не здесь. К счастью, не здесь...       Микаса огляделась. Становилось прохладно, и она поежилась от ветра, поднялась на ноги, прохаживаясь взад-вперед. Она мимолетно осмотрела ряды имен людей, чье существование свелось к черточкам на их могильных плитах.       К кому ходил этот парень? Тень любопытства затронула сознание. Почти что первая эмоция, которую Микаса почувствовала за все это бесконечно долгое время.       Она подошла к очередной непримечательной плите. Марсель Галлиард. От вида дат на миг ей стало стыдно. Он умер всего пару лет назад. Да и по возрасту был бы сейчас не сильно старше нее самой. Что там говорил этот парень... Это брат его что ли?..       Микаса потерла плечи руками. Тому парню, Порко, тоже нелегко пришлось. Может, ему нужны были эти разговоры...       Она потрясла головой. Самой тяжело. Она не может жалеть каждого, кто столкнулся со смертью. Кладбища — места скорби. И каждый скорбит о своем.       — Абсолютно глупая смерть.       Микаса дернулась, испугалась, словно ее поймали за каким-то ужасно постыдным занятием. Отчего-то было неловко, хотя она с таким же успехом могла стоять у абсолютно любой могилы поблизости. Но Порко застал ее именно здесь.       — Бывает другая? — спросила она, чтобы поскорее избавиться от этого чувства.       — Люди умирают от болезни, от старости. А не по глупости.       Микаса нахмурилась. Ясно. Хочет, чтобы его спросили. Она уже было сказала, что ей неинтересно, но внутри зашевелилось любопытство. Хоть какая-то эмоция, кроме апатии и печали.       — Что случилось?       — Мы были вместе на учениях в горах. На его группу напал медведь. Марсель защитил товарища. Придурок.       Микаса не знала, что сказать. Это не глупая смерть. Страшная. Но еще страшнее потерять человека таким образом. Подумать только, чтобы Эрена разодрал...       — Так ты военный? — спросила она, чтобы поскорее сменить тему.       — Был. Ушел сразу после этого. Понял, что родители не вынесут, если я вслед за братом... Мы близнецами были. Вместе с ним как будто части меня не стало. Да и в армию я из-за него пошел.       — Ясно.       Микаса поежилась снова. То ли от тревоги, то ли от холода было зябко. На Порко она не смотрела. Видела перед собой лишь имя и цифры. Всего два года. Станет ли она так же спокойно говорить об Эрене, когда пройдет еще год? Два?       Нет. От его потери она никогда не оправится. И не хочет. Она с большим удовольствием легла бы в могилу вместе с ним. На его смерти ее жизнь тоже кончилась.       — А у тебя?       Микаса вздрогнула. Вскинула голову, встретившись с внимательным взглядом золотистых глаз. Она не хочет сейчас отвечать. И Порко, кажется, понял.       — Ладно, извини. — Он посмотрел вниз, на те же армейские сапоги, всковырнул носком землю.       — Знаешь, я сегодня решил в бар пойти. Если хочешь, можем вместе.       Его лицо выражало что-то, похожее на надежду, и это ставило Микасу в тупик.       — Глупости. Я не настроена на развлечения.       — Я и не настаиваю. Ну, бывай.       Он быстро развернулся, удаляясь. Микаса смотрела ему вслед, задумавшись. А не все ли равно? Кому сейчас станет легче, если она так же выйдет отсюда, сядет на автобус и вернется в их квартиру? Ей-то уж точно не станет.       Она поспешила за ним, нагоняя. На его немой вопрос пробурчала лишь:       — Мне все равно сегодня больше нечего делать.

***

      В баре грохотала музыка, заглушая даже намеки на мысли. На алкоголь не тянуло — никогда не пробовала напиться до беспамятства. А теперь и не хотелось. Чего она добьется? Головной боли на утро? Этого хватало и без коктейлей.       А вот ее новый знакомый не отказывал себе в удовольствии. В нем утопал уже третий шот, но по нему и не скажешь. Не то, чтобы Микаса часто бывала в клубах, но ей казалось, что алкоголь должен работать побыстрее.       Они сидели на диване за крохотным столиком. Рядом толпились люди, пахло дымом, потом и беззаботным вечером после работы. Тем, что для Микасы в последние дни превратилось в параллельный мир, где все так и идет своим чередом. Мир, который больше ей не принадлежит, за которым она просто наблюдает, как зрительница в кинотеатре. Эти люди развлекаются, пока она едва держится.       Микаса потягивала свой сок из гладкого и уже порядком заляпанного от прикосновений стакана, не понимая, что вообще тут делает. Зачем она пришла?       Говорить им не о чем. Их ничего не связывает, кроме странного знакомства на кладбище. Микаса чувствует себя до невозможного растеряно и неловко, но и уйти как-то неудобно.       — Шумно тут, — говорит она, просто чтобы сказать хоть что-то. Прозвучало глупо.       Порко усмехается, сверкает своими золотистыми глазами в неоновом свете ярких ламп.       — Это же клуб.       — Ну да. Просто я не ожидала.       — Зачем тогда пошла, если клубы не нравятся?       — Я не говорила, что не нравятся. Громко просто. Да я и не ходила никогда особо.       — По тебе видно.       — Правда?       — Ага. Сидишь с недовольным лицом, морщишься, когда хоть кто-то мимо проходит.       — Какое у меня должно быть лицо, когда мой любимый человек...       Микаса осекается. Не хотела вспоминать об Эрене хотя бы пару часов. Не вышло.       Лицо Порко резко меняется. Он начинает шарить по карманам, достает из бумажника пару купюр, бросает на стол.       — Пойдем, — говорит, поднимаясь из-за стола.       Микаса поднимается за ним следом. Настроение падает ниже плинтуса, но она еще держится. Поплачет еще, когда вернется домой. А пока надо хотя бы разойтись с ее новым знакомым. Знала же, что иди сюда будет глупой идеей.

***

      Улица обдает разогретую кожу холодом. Микаса поплотнее запахивает куртку. Хорошо, что не поленилась взять с собой. Небо переливалось лиловыми оттенками, уходя в горящий у горизонта закат.       — Извини, что навязался. Я почему-то подумал, что могу тебе помочь. Меня никто не пробовал вытащить, и мне тебя правда жалко стало. Это не мое дело, конечно, давай я тебя провожу до остановки.       — Все в порядке. Просто...       Порко достал из кармана пачку сигарет, выудил зажигалку, и красный маленький огонек замелькал у его лица. Это бесхитростное действие вернуло ее в реальность. Все же, она может сдержаться. Слезы, подкатившие к горлу, провалились вниз.       — Еще и куришь что ли?       — Ну как видишь. А ты?       Микаса качает головой. Все это время она была хорошей, правильной девочкой. Заботливой, доброй, внимательной. Она никому и никогда не сделала ничего плохого. И вот так жизнь отблагодарила ее. Несправедливая, жестокая жизнь.       — Ты не подумай. Я тоже такой не всегда. Сегодня впервые за долгое время решил расслабиться. Надоело тихо страдать. Идем?       — Извини, что прервала. Не надо меня провожать, я сама справлюсь.       — Нет, постой…       Микаса тяжело вздыхает. У нее нет сил на чужое горе. Она слышит, что Порко хочется побыть рядом. Хочется рассказать, поделиться, вылить. Но Микасе это все не нужно. Ее рана еще слишком свежа, слишком сильно болит. Но, когда Микаса шагает вперед, Порко все равно за ней следует, и она позволяет ему идти рядом.       Порко выбрасывает уже тлеющую сигарету в мусор, и она ударяется об урну, рассыпаясь маленьким фейерверком. Микаса останавливается на мгновение, засматривается на угасающие искры, и поток слов выливается прежде, чем она успевает его остановить:       — На самом деле ты прав. Я одна. Его друзья, да и даже родители уже не приходят на могилу. Они продолжают жить дальше. А у меня земля ушла из-под ног. Я не знаю, как быть. Я семью хотела. Он как будто бы и нет. Для него это все было игрой во взрослую жизнь. Отдельно от родителей пожить. Машину у отца взять покататься...       Микаса думала, что Эрен как будто бы и с ней встречаться начал, чтобы картинку дополнить. А она любила.       Сдерживать слезы становится все труднее. Она шмыгает носом, стискивает губы, чтобы не дать эмоциям прорваться. Уж точно не на улице перед клубом.       — Мне казалось, что если я намучаюсь, как следует, то мне быстрее полегчает. Каждый день на кладбище хожу, хочу вырвать всю боль из себя и там оставить. Я хочу, чтобы мне было больно.       — Ну и дура.       — Чего?       Микаса смотрит на него отупленно; ждала, что он жалеть ее начнет, утешать, а он со всей серьезностью говорил совершенно противоположное. Люди вокруг нее всегда понижали голос, разговаривали с ней, как с маленькой, будто бы боялись сказать что-то не так. Порко же был прямолинеен, как рельсы.       — Дура, говорю. Только мучаешься. Это никому не помогает. Надо отвлекаться иногда.       Микаса это знает. Все это говорят. Она видит, как другие уже снова улыбаются, как живут так, словно ничего и не произошло. Но она так не может.       — Ты хочешь, чтобы мне полегчало? Чтобы я отвлеклась? Так вот — мне больно.       Она смотрит на него, а к глазам подступают слезы. Сможет ли она еще когда-нибудь хоть что-то почувствовать? Хоть что-то, что отличается от бесконечной тоски и боли? Или она уже умерла внутри вместе с Эреном?       Микаса резко приподнимается на цыпочках, тянет Порко за воротник, замирает на мгновение в нерешительности, но все равно впивается в него поцелуем. Порко запоздало отвечает. Он пахнет сигаретами, у него горькие, горячие губы. Живые и мягкие, и стыд накрывает ее с головой.       Ей стыдно, что она целует едва знакомого человека. Стыдно, что так быстро заменяет Эрена кем-то другим. Она все еще помнит его дыхание, его тепло, и от себя становится тошно. Ей стыдно за то, что она хочет еще.       Все равно. На короткий миг ей кажется, что она сможет забыться. Лишь бы только полегчало. Хоть бы немного, хоть самую малость. Хочется вытеснить все те воспоминания, что лавиной несутся в голове. Она не хочет думать об Эрене и не может не думать. Каждая секунда ее существования отравлена им.       Порко мягко отталкивает ее. Его глаза все так же блестят теплым золотом. Так хочется быть сейчас там — на другой стороне этой жизни, где нет всей этой тяжелой, давящей скорби. Если он справляется, то, может, у нее тоже получится? Иначе зачем он так старательно тащит ее со дна?       — Не отталкивай меня, только не сейчас.       Порко мнется в нерешительности, его глаза скользят по ее лицу. Микаса видит его сомнения, как видит и то, что тоже нужна ему.       — Можем ко мне поехать. Если хочешь.       Микаса кивает. С неожиданной уверенностью понимает: хочет.

***

      Его квартира выглядит так, как должно выглядеть любое жилище мужчины, живущего в одиночестве, только-только оправившегося от горя: в коридоре как попало развешены ветровки, обувь разбросана по полу. Микаса мимолетно замечает оставленную на столе посуду. Обои в его комнате слегка потрепаны, а на кровати лежит ворох кофт и футболок. Если бы Микаса увидела вылизанную квартиру прилежного военного — сбежала бы отсюда. Она нуждается в распаде, хочет видеть, что не только ее жизнь превратилась в осколки.       Порко смахивает кучу одежды с постели, подхватывает Микасу на руки и осторожно опускает на скрипучий матрас.       — Ты правда мне понравилась. Я бы хотел, чтобы мы встретились иначе.       — Не говори ничего, пожалуйста, — молит она. Если он начнет говорить, то все это станет слишком реальным, и Порко послушно замолкает, целует шею, спускается ниже, к расстегнутому воротнику ее рубашки.       Микаса тянется навстречу, к настоящему теплому телу, живому, подвижному, желанному. Ей хочется целовать его еще и еще. То, что она испытывает сейчас — настоящий голод. Ей хочется чувствовать, и Порко помогает ей сделать именно это.       Его руки расстегивают пуговицы, гладят ее тело, изучают; внизу тепло растекается желание. Микаса изгибается на скрипучем матрасе, пока Порко освобождает ее от одежды, попутно скидывая все лишнее с себя.       Он красивый. Микаса не может этого не отметить. Бронзовая кожа натянута на крепкие мышцы, в желтом свете настольной лампы пышет здоровьем. Сама она больше похожа на наброски человека, исхудавшая и измученная. Как он может оставаться таким, когда она не может?       Она пытается ни о чем не думать, забыться, как и хотела, и концентрируется лишь на его прикосновениях.       — Ты такая нежная, красивая, — шепчет он ей толкается вперед, и внизу все сжимается вокруг него.       Микаса запрокидывает ноги, обхватывает его бока, пуская глубже, раскрываясь перед ним.       С Порко хорошо. Он не торопится, целует ее, пока она стонет в его губы. Он постепенно ускоряется, сжимает ее крепче, и Микаса поддается. Она чувствует себя так, словно с нее содрали кожу. Каждый нерв обнажен, и она наконец-то оживает. Ей хочется раствориться в нем, никогда больше не думать о той боли, что преследует ее, и тягучий спазм накатывает горячей волной, растекаясь по телу.       Порко крепко обнимает ее со спины, прижимает к себе, горячими губами касаясь плеча. В комнате тихо, где-то на кухне негромко жужжит бойлер. Молчание накрывает ее с головой. Она бы никогда не прыгнула к первому встречному в постель, и теперь одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к себе, в пустую квартиру, где каждая вещь будет винить ее в том, что она сделала, вызывает тошноту.       Надо бы встать, одеться и уйти. Ей здесь совершенно нечего делать, с этим человеком, которым она просто воспользовалась, чтобы хоть ненадолго заткнуть кровоточащую рану, но уходить почему-то не хочется.       — Можно, я останусь? — тихо говорит она, особо ни на что не надеясь.       Ответ запаздывает, и сердце снова болезненно сжимается. Если он попросит ее уйти, Микаса просто не выдержит. Но его голос отдается вибрацией в спине.       — Я бы хотел, чтобы ты осталась.       Боль постепенно возвращается, словно перестало действовать обезболивающее. Мысли, образы, вина — все мешается перед глазами, и хочется скрыться от этого, свернуться в комок и чтобы все отстали от нее, но вместо этого Микаса оборачивается на Порко и целует его снова. Слезы прорываются сквозь надежно выстроенную плотину.       Впервые за эти бесконечные недели боль не единственное, что держит ее, не единственное, что она чувствует. И этого достаточно, чтобы не отталкивать его.