Лимб.

      Небо такое ясное и невероятно яркое, будто на него вылили литры голубой краски. Солнце слепило так сильно, что без очков – ходить только с вечным прищуром. Как хорошо, что у Нико всегда при себе тонированные солнцезащитные очки. А у Габриэля... бразильские корни, ему полезно посмотреть на родное солнышко. Небось соскучился по витамину D после облачных и дождливых деньков в других странах.       Кажется, погода просто невероятна. Она сказочная. Или это просто атмосфера такая располагающая? Справедливости ради, из-за пасмурных дней в последнее время, непривычно видеть небосвод абсолютно без единого облачка. Яркая высокая трава блестела под лучами тёплого солнышка, отливая салатовым цветом. Это поле вообще выглядело как та самая «атмосферная» картинка из интернета.       Но на самом деле – вживую картина гораздо красивее. На горизонте, где заканчивалось зеленое поле высокой травы, начинался хвойный лес, что тянулся огромным полотном вдоль холмов, пока все не перешло в дальнюю синеву. Самым главным и невероятным зрелищем были горы с острыми скалами наверху. Эти хребты поставили не просто точку на этом превосходном пейзаже, они расписались размашистым почерком и поставили восклицательный знак. Прямо сейчас бери этот вид и делай из него открытку.       «Таких видов просто не существует», – подумалось Нико. Он ни в одном буклете, ни в одном гугле не видел настолько идеального обзора на природу. Это было похоже на странный вымысел или, быть может, сон. Только сны немцу не приходили, особенно такие невероятные. И во снах обычно не маячила на периферии макушка с кудряшками во все стороны.       Габи выполз из-за спины Нико, следуя прямо по следам той же вытоптанной тропинки. Его сбивчивое тяжёлое дыхание было слышно сейчас так отчётливо, будто он стоял и утыкался прямо в чужой затылок. Вот к чему приводит зимний перерыв. И нечего так расслабляться. Нико легонько качнул головой, словно соглашаясь с собственными мыслями. Правильно, нужно держать в тонусе этого несносного мальчишку, чтобы тот не задыхался уже спустя несколько сотен метров.              – Это. Просто. Вау. – выплеснул на одном дыхании Габриэль и поравнялся с мужчиной, поправляя следом съехавший набок рюкзак. – Нико! Это просто невероятно! – лицо бразильского солнца исказилось в непостижимом восторге.              Улыбка озаряла лицо, морщинки скопились на щеках и под глазами. Нико смотрел на этот профиль, на яркое, от эмоций и падающих солнечных лучей, лицо и не мог налюбоваться. Он уже было хотел сказать, что ничего более потрясающего, чем его бразильская улыбка, просто не существует, но в последний момент одернул себя. Проницательный Габи заметил взгляд на себе и теперь уже Нико находился под прицелом этих довольных глаз. Ответная улыбка тронула губы немца, а в глубине зрачков разлилось тепло. Габриэль отвернулся, взялся за лямки рюкзака и подтянул его выше, продолжая ход, чтобы встать повыше.              – Какая же тут красотища, это невероятно. Я такое только в ТикТоке видел, с профессиональными камерами и ракурсами. – отозвался бразилец, потянувшись рукой в карман за телефоном.              – Вживую это гораздо лучше, согласись.              – Да... – одними губами пролепетал Бортолето.              Теперь уже Нико поравнялся с Габриэлем. Рука старшего потянулась к кудрявой макушке, зарываясь пальцами в непослушные волосы. Габи достал телефон и ожидаемо открыл камеру, дабы сделать пару фоток и заснять одно видео, предварительно приказав напарнику заткнуть рот, чтобы получилось без лишних звуков. На это все немец лишь усмехнулся и манерно закрыл рот ладонью. Все еще не выпуская телефон из рук, Габи схватил под руку Нико и прижался вплотную к его плечу, в момент переплетая пальцы с чужими. Засранец сделал селфи быстрее, чем Нико успел сделать более собранный вид. Мужчина выхватил телефон из чужой руки и выставил камеру дальше, чтобы было видно хорошо горы. Рука сама собой правильно легла поверх, обнимая бразильца за плечи и прижимая к себе. Слишком хорошо. Слишком идеально.       Габриэль прошёлся взглядом по довольному лицу Нико, облизнул губы и сделал рывок. Поцелуй оказался смазанным, между чмоком в щеку и влажным придыханием в уголок губ. На это старший выгнул бровь, зарылся рукой в кудрявые волосы на затылке и прильнул к чужим губам. Вот так нужно целовать: неспеша, с чувством ритма, с влажностью на губах и спутанностью в голове. Так правильно.       Идиллия долго не длилась, ведь мелкая язва, воспользовавшись положением, вырвала телефон из рук и хихикнула прямо в чужие губы, резко отстранившись.              – Догоняй, старпер!              Вот же бразильский жук. Невыносимая заноза в заднице. И почему-то именно в этот момент, когда Габи начал бежать по склону, Нико захотелось запечатлеть этот миг. Телефон в руках лёг правильно, как и всегда, когда дело касалось Габи. Видео захватило в себе все: смеющегося бразильца, что бежал сломя голову, оборачиваясь на зависшего Нико и зазывал за собой руками. Стихийное бедствие выглядело идеально среди этого зелёного хаоса. Под стать форме Кик Заубер. Под стать бразильскому флагу. Под стать его свободной душе и ярким эмоциям. Это станет одним из самых любимых его видео с этой поездки.       Халк рванулся следом за стихийным бедствием с кудрявыми волосами. Габи уже спокойно шёл по поляне, сбежав со склона, пока сзади приближалась лавина.... Лавина под названием Нико Хюлькенберг. И эта лавина была гораздо быстрее, сильнее и тяжелее. Габи успел только хрипло и высоко пискнуть, когда Нико налетел на него со всей скоростью после разбежки. По инерции они завалились прямо на траву, но не сказать, что это смягчило удар, особенно для Габи. Немец, конечно же, завалился прямо на бедного парня, придавив своей массой.              – Нико! Ты двинутый! – прогремел младший, ладонью отпихивая чужое лицо от своего, попутно коленом пытаясь его столкнуть с себя. – Слезь с меня!              – Мммм... а ты лучше попроси, и я подумаю. – протянул Нико в чужую шею и, как назло, вцепился в юношеское тело своими руками. Это было больше похоже на капкан, а не на объятия.              – Я тебе сейчас врежу, если не слезешь.              – Не убедительно. – Нико расплылся в улыбке и как кот заглянул в чужое лицо с ехидным прищуром.              – Старик! Хватит!              Габи в очередной раз попытался провести контратаку, вжимаясь руками в чужие плечи, а коленями пытаясь ударить прямо в пах или живот. Безуспешно. Нико все также оставался лежать сверху, сдавив мальца руками.              – Аггххх.... ты просто невыносим. Кто тебя такого терпит вообще? Я им сочувствую.              – Ты меня терпишь. – учтиво напомнил простую истину Халк.              – Себе я сочувствую ещё раз в десять больше.              Нико фыркнул и подполз выше, утыкаясь своим носом в ложбинку под подбородком. Вдох. Нежный поцелуй рядом с кадыком. Судорожный выдох со стороны недовольного Габи. Руки парня прошлись по чужой спине, нащупывая выпирающие лопатки и продолжая путь к затылку блондина. Пальцы просочились в мягкие волосы мужчины, оттягивая от себя в лёгком движении.              – Ну Нико-о-о.... Ты ужасен.              – Всё для тебя. – ласково прошептал немец, наконец отрываясь от бедняги и заваливаясь рядом на спину.              Габриэль наконец-то вдохнул полной грудью. И вообще, жизнь после этого явно стала легче. Только боль в груди, после приземления на неё тяжёлого немецкого крейсера, давала о себе знать. Ещё и рюкзак в спину неприятно давил...              – Ты мне, кажется, ребра сломал, – недовольно пробурчал Габи и повернулся на бок, подпирая голову рукой. Его взгляд пронизывал немца насквозь. – Я требую компенсацию за принесенный физический и моральный вред.              – Хмм.. вот как, – Нико неопределенно пожал плечами, поворачивая голову в его сторону. – И как же я должен возместить этот ущерб?              – Носить меня на руках весь оставшийся день.              Нико вопросительно вздернул бровь. В воздухе повис немой вопрос, мол, с какого это черта. Габриэль в свою очередь уловил этот вопрос в лоб без единого намёка. Поэтому эмоционально взмахнул руками, будто это было и без пояснений ясно.              – Что? Я невероятно устал, так ещё и ты меня раздавил своей тушей. Непростительно, я считаю. Это ещё малая цена за такой проступок.              – Приношу свои глубочайшие извинения. Тронул за самое больное, а, малыш Габ? – Нико по-свойски уложил руку ему на талию и аккуратно повёл ладонью в сторону грудной клетки. – Иди ко мне.              Нико сунул ладонь под лямку рюкзака Габи и дернул её в сторону, чтобы снять через руку. Парню пришлось извернуться, дабы высвободиться из заключения цепкой руки и лямки. Он привстал и оглянул лежащего довольного Нико, словно уже давно выиграл эту войну. Словно Габи остался все также лежать на траве, раздавленный в лепёшку. Наглая довольная морда.       Габриэль резко скинул с себя рюкзак, что тот аж на метр в сторону отлетел. Нико отпустил тихий смешок, глядя на взъерошенного пацана. И в этот же момент бразильская морда навалилась на лежачего, пытаясь специально задавить. Мужчина рвано выдохнул и засмеялся, обхватывая того руками и прижимая к себе.              – Ну давай, ползи сюда.              Нико схватил мальчишку за бедро и потянул выше, пока второй рукой поддерживал его за плечи. Габи уткнулся лицом ему в шею и шумно выдохнул.              – Ты же понимаешь, что я просил тебя носить меня на руках, но не лежа? – беззлобно пролепетал парень, зарываясь носом под ухо и вдыхая родной запах.              – А это так принципиально важно?              – Ну вообще-то да. Иначе весь смысл в слове «носить» теряется. – Габи приподнял голову, чтобы оказаться на уровне чужих глаз.              – Почему же?              – Я на тебе сейчас лежу, как думаешь это одни и те же понятия?              Нико на это лишь неоднозначно пожал плечами и тихо промычал в раздумьях. А Габи в очередной раз раздражённо фыркнул. Этот старикан специально это делает. Поэтому, когда Бортолето ударил того в плечо, это явно не стало для Нико удивлением, а послужило поводом для более широкой улыбки, от которой в уголках глаз собирались старческие морщинки. И даже так Габи казалось, что он... невероятен. В своей наглости, конечно. Ну... и ещё в невероятной красоте, естественно.              – Тише-тише, разбушевался. – немедленно отозвался Нико и сощурился, показушно прикрываясь рукой. А потом... резко, хватая рукой за затылок, притянул к себе и прошептал тихо на ухо. – Хочешь, чтобы я тебя на ручках покатал? Твои влажные фантазии, м? Любишь, когда над тобой берут контроль и доминируют?              Габриэль резко отстранился и выпрямился, тут же звонко ударяя руками по чужой груди. Нико простонал и закашлялся, отворачивая голову в сторону.       И вовсе это не его влажные фантазии. Что за чушь этот старпер высказал? Но лицо предательски стало горячим и явно покраснело, будто его только что пять минут беспрерывно щекотали, или словно он пробежал стометровку за семь секунд. Какая разница, что мировой рекорд бега сто метров вообще девять с половиной?              – Какой же ты дурак, Николлета. – это было не просто утверждение, это было неизменным фактом. По крайней мере из уст Габриэля – точно.              Но Халку даже напоминать об этом не нужно. Он и так это знает. Знает, что его напарник так влияет на него. Рядом с бразильцем он становится беззаботным ребёнком, который ведёт себя слишком распутно. Даже Уитли в прошлом году любезно упомянул, что у него 3 ребёнка, но уже сомневается в этом, когда приходит в паддок и видит этих двоих. Теперь у Джонатана 5 детей, причём двое из них – несносные взрослые дядьки, у которых на счетах миллионы. И Нико не совсем уверен, что хоть что-то изменилось в их поведении, чтобы Уитли перестал считать их детьми.       И это, должно быть, странно, что рядом с Габриэлем Бортолето, немецкий дисциплинированный гонщик, что умеет чётко и верно подбирать слова и оценивать ситуацию, становится беспорядочным глупым подростком. Должно быть, все дело в том, что Габи – новичок. Молодое поколение. Нико старается быть с ним на одной волне. По крайней мере сам Халк так и считал, вернее, старался себя в этом убедить. Но он никогда не бывает с собой честным. Врёт себе в лицо и никогда не краснеет. Ложь с губ слетает всегда уверенно и без запинок, а в голове все просто глушится и любые порывы осознать правду – тут же пресекаются.              – Хочешь сказать – это неправда? Думаешь я ошибаюсь? – выпаливает в пол тона мужчина после того, как наконец откашлялся. – Мои расчеты всегда верны, я пилот со стажем. Читаю болид, как открытую книгу. И людей я читаю на достойном уровне. Включая тебя.              – А вот ни черта ты не научился еще! Я тебе не машина и не статистика телеметрии. – Габриэль выбрался из цепкой хватки пальцев и устроил ноги с обеих сторон, умастившись на живот Нико.              – Ну, конечно, ты та ещё смесь из «посмотри, что сейчас выкину» – немец последние слова выделил кавычками, демонстративно перед лицом Габи, чтобы тот уже который раз недовольно фыркнул.              – Да иди ты!              Бразилец замахнулся, чтобы ударить обидчика в плечо или грудь, или вообще в голову, куда придется, но кулак резко перехватили и потянули на себя. Габи от этого неожиданного маневра вновь упал на мужчину. Рука оказалась по итогу вытянутой и расположенной поверх плеча, а пальцы касались мокрой травы. Её острые кончики слегка щекотали подушечки пальцев, отчего парень инстинктивно сжал ладонь в кулак. Когда Габриэль отстранился от груди и приподнял голову, обнаружил на себе нечитаемый взгляд виновника торжества.       Поправка. Улыбающегося виновника торжества.       Постскриптум. Все еще чертовски красивого и нереально горячего виновника торжества.       Придурок. Ну что за идиот. И этому человеку тридцать восемь лет? Да не в жизнь не поверишь, что за тридцать восемь лет у этого полудурошного не прибавилось мозгов. Кто знает, что еще у этого немца в голове творится...       Нико тянет голову к лицу Габи, и его попытка выглядит чертовски комично. В своей абсурдности, нелепости и этих вытянутых в трубочку губах. Волей не волей, а на смуглом и влажном от пота лице появляется улыбка, самая искренняя из всех возможных. Нико стукается о чужой нос – своим, а очки съезжают вплотную к бровям, и оба в моменте начинают смеяться, как умалишенные. Звонкий смех бразильца, яркий и заразный проходит вибрацией по груди немца, пока тот уже чуть ли не хрипит и давит в себе стоны. От смеха уже предательски крутит живот, а глаза щиплет от подступающих слез. Спустя полминуты воцаряется тишина. Смешки наконец затихли, а в этом пространстве между ними остается только тяжёлое сбившееся дыхание с резкими вздохами и попытками вновь не рассмеяться. Их взгляды устремлены друг на друга и, кажется, полностью поглощены этим процессом игры в гляделки. Габи выглядит невероятно. Его красное запыхавшееся лицо, мокрое от слез и пота, выглядит как никогда лучше. Когда с лица Нико спадает его улыбка, а рука ложится на щеку, так плавно и четко, Габи перестаёт дышать. Боится испортить момент. Нико вновь тянется и в этот раз попадает в цель, да с такой выверенной точностью и аккуратностью, что Габи не может в это поверить. Губы немца слегка сухие и потрескавшиеся, должно быть сыграла свою роль погода на вершине, с ветром и ярким солнцем. Этот поцелуй слишком контрастирует с тем, что было между ними только что. В нем столько щемящей нежности и аккуратности. Той нежности, с которой Нико всегда относится к Габи.       Бразилец аккуратно уложил руки ему на шею и подался вперёд, наклоняя голову и продлевая этот контакт. Напирает. Он хочет, чтобы немец позволил углубить поцелуй. И парень для этого все делает. Яростно впивается в губы, проводит по ним языком и подцепляет верхним рядом зубов нижнюю губу, слегка оттягивая. Халк ведётся. Не может сдержать эти провокации и приоткрывает рот, немедля впиваясь в чужие уста: жадно, жарко, липко, слишком активно и ненасытно. Габриэль отвечает тем же, запуская чужой язык себе в рот и касаясь кончиком этой изворотливой плоти. В очередной раз, переворачивая голову в другую сторону и перехватывая позицию, Нико неожиданно задевает очками чужое лицо, что заставляет обоих немного отпрянуть. Мужчина недовольно шикает, а Габи тихо усмехается. Нельзя винить его в том, что эти очки – его прямое продолжение. Уж слишком хорошо они ему идут. Младший аккуратно поддевает пальцами дужки и тянет очки на себя, отодвигая их на макушку. Голубые радужки тут же впились в лицо жадным голодным взглядом. В то же мгновение Нико схватился рукой за затылок и вновь впился губами в чужие уста. Поцелуй стал несдержанней, активнее, более горячим и влажным. Этот активный язык проходился по небу так, что по затылку пробегали мурашки.       Габриэль взялся ладонями за щеки немца, не желая его отпускать ни на секунду. Большие пальцы аккуратно гладили щетинистые скулы, а руки Нико спускались с шеи на лопатки и гладили выгнутую спину. Парень пропустил одну руку дальше, зарываясь в волосы на затылке. Пальцы перебирали блондинистые локоны, поглаживая кожу головы. Это слишком хорошо. Невероятно хорошо. Нико невероятен.       Габи первым оторвался и провел языком по потрескавшимся губам. На лице расцвела лукавая улыбка. Бразилец продолжил такой интимный контакт, оставляя на губах немца лёгкие короткие поцелуи с характерным чмоканьем. Не сказать, что Нико был против, наоборот, только податливо подставлялся, прикрыв глаза. Это было похоже на самый лучший сеанс терапии и медитации. Сильные руки мужчины проходились по бокам и сжимали, не сильно, будто боясь причинить вред.       Серия ленивых поцелуев растянулась. Они иногда отстранялись и долго смотрели друг другу в глаза. Дыхание у молодого парня сбивалось, стоило посмотреть в эти бездонные голубые глаза, цвета бескрайнего утреннего неба, и видел в них отлив зелёных красок. Ближе к зрачку выцветший зелёный цвет манил своей безграничностью. Он был не похож на цвет травы или листвы деревьев, он напоминал... сухую растительность после жаркого лета. И когда Габи перевёл взгляд на слегка нахмуренные брови – его озарило, невероятный цвет был схож с блондинистыми волосами немца. И эта необычайная находка отразилась на лице мальчишки таким успехом, будто он только что вырвал зубами для команды ценные шесть очков. Кажется, это лицо, полное счастьем, заметил и сам Нико.              – Ты чего такой довольный? – горячее дыхание обдало губы юноши, и такая близость показалась не просто интимной, а сакральной. Самой настоящей истиной в последней инстанции.              – Люблю тебя просто очень. – бразильская улыбка казалась невероятной. Широкая, искренняя, без всяких условностей и недомолвок.              – Как мило. – Нико аккуратно переложил свои руки на чужую поясницу и усмехнулся.              Тишина стала непрямым продолжением разговора. Она была умиротворяющей, спокойной, легкой. В этой тишине слова тонули и заглушались. Они были излишни.       Но на самом деле, они никогда не были в тишине по-настоящему. Тишина абстрактное понятие, звуки всегда окружают людей. Тишину может услышать по-настоящему только глухой. Вокруг них сейчас цвела жизнь, в которой было полно красок и неподдельных ощущений. Ветер вдали шелестел хвойники, где-то приглушенно звучало пение птиц. По-настоящему приятные звуки природы. Слегка влажная трава отдавала своей свежестью. Пахло озоном, травой, рыхлой влажной землёй и где-то вдали, на периферии, хвоей. Так ощущалась свобода, отрешенность от социума и принятия себя и природы. Но самый лучший и привычный запах исходил совсем близко. Одеколон с пряным привкусом на языке и сводящий с ума аромат гладкой кожи вперемешку с потом. Нико был не один, на груди мирно покоилось молодое тело, что сейчас довольно своей мордой дышало ему в губы и щеку. Вместе с ним здесь было невероятно спокойно. Возможно, именно такой стабильности он хотел в своей жизни. Возможно, именно так он хотел бы жить, без всех тех опасностей вне этого места.       Нико откинул голову назад и запустил руку в кудрявую волосню, а после спокойно прижал чужую головешку к своей шее. Это было так близко, что Габи мог ухом услышать, как пульсирует кровь мужчины, как сердце гоняет её по всем артериям. Захотелось остановить время. Чтобы Нико его больше никогда не отпускал. Чтобы они остались здесь и сейчас. Вдвоём. Наедине с природой.       Мерное поглаживание по голове убаюкивало бразильца. Он чувствовал себя в безопасности, как ребёнок чувствует себя защищенно на руках у своей матери. С губ сорвался тихий смешок, который утонул вибрацией в чужой шее.              – Тебе не тяжело, старик? – не отрываясь от чужой шеи пролепетал парень и прислонился губами к щетинистой коже.              – Ощущение, будто меня в лепёшку раскатали.              – Пффф, так тебе и надо.              – За что ты так со мной? Ужасно. Никакого уважения от нынешнего поколения, – Нико театрально прикрыл ладонью глаза.              – Слышишь ты, доисторическое животное! Совсем уже обнаглел, – Габи цокнул и резко подорвался, усевшись на чужом животе, что заставило мужчину тяжело выдохнуть. – То, что ты разваливаешься на ходу – не моя проблема.              Нико поднял голову и упёрся взглядом в это бразильское лицо напротив. А после взял и со всей силы ударил парня по бедру со смачным и громким звуком. Габи ошалело раскрыл глаза и открыл рот, чтобы издать хоть звук, но он застрял где-то в глотке. В этот момент Габриэль понял: войны не избежать. Мирного решения не будет. Да, они, взрослые люди в комбинезонах, гоняющие в тесных и быстрых болидах, серьезные на брифингах, и на съёмках для спонсоров, сейчас вели шуточную драку, как малые дети. Они всегда были малыми детьми, когда дело касалось их двоих.       Габи ударял куда придется: в грудь, плечи, предплечья. Нет, не сильно. Когда он добрался до чужой головешки он только чисто символически отвешивал подзатыльники и пощечины. В ответ Нико бил его по бёдрам, спине и заднице, в перерывах между защитой от прилетающих ударов по голове. И все это действо под аккомпанемент бурных вздохов, сиплых постанываний и тихих смешков.       Когда они наконец-то выпустили пар, Габи с громким вздохом отстранился и упал рядом на траву. Близко. Так, чтобы можно было уложить голову на чужое плечо. Нико раскинул руки и подложил их под свою голову, и тут же ощутил, как кудрявая макушка уложилась поверх плеча. Приятная тяжесть успокаивала.              – Фух, устал я от тебя.              На это заявление Нико лишь басисто рассмеялся. А после мужчина затих. Ему и в правду хорошо с Габи. Повернувшись, он смотрел на бразильца и пытался запомнить все его черты. Он так молод, красив и чертовски горяч. Нико никогда его не заслуживал. Ему ещё совершать столько достижений, все ещё впереди. Мужчина высвободил одну из рук и провел ею по щеке своего родного мальчика. Тот довольно прищурился и улыбнулся. Даже несмотря на недавнюю перепалку, он хотел нежиться в чужих объятиях и прикосновениях. Нико провел большим пальцем по краю нижней губы и вдоль по скуле, зарываясь пальцами в волосы у виска. А после аккуратно приблизился и оставил поцелуй на противоположном виске, что был ближе всего. Габриэль довольно вытянулся и хихикнул.              – Ладно, пойдём, старикан. Отдохнул и довольно, – Габи еле поднялся и начал отряхиваться от влаги и прилипшей почвы. – Давай, не будем же мы тут лежать весь день.              – Нет, конечно. – Нико прикрыл свои бесконечно голубые светлые глаза с отливом зеленого и улыбнулся. А после ещё и натянул на лицо привычные солнцезащитные очки.              – И где твои сподвиги встать, м? – бразилец потянулся за рюкзаком и также начал его отряхивать от налипшей грязи.              – А я тебе фору даю.              – Ой как снисходительно, Ваша милость, – Габи фыркнул, но улыбку сдержать не смог. – И для чего же мне нужна фора?              – Хммм... дай подумать.... – Нико почесал подбородок, а после повернулся в сторону парня. – Кто быстрее доберётся до хвойника – выиграет.              – И что же тогда победитель получит? – протянул Габриэль, натягивая на спину рюкзак.              – Оу, ну, думаю он получит самые шикарные блюда в ресторане, что сам же и выберет. Ну и спецпредложение лично для тебя: годовой запас КитКата.              – Ну, удачи, старикан, валяйся сколько влезет, а я побежал!              Когда Нико поднял голову проверить наличие кудрявой макушки рядом – ничего не обнаружил. И след простыл. Малой уже бежал к своей заветной мечте. А Нико довольно хмыкнул. Он всегда вёлся на такие провокации, просто ещё юный и активный ребенок, что с него взять.       Но сам Нико встать уже был не в силах. На этом их пути расходятся. Он не сможет дальше идти, как бы не хотелось следом за Габи. Ноги уже не те, да и голова ужасно тяжёлая.       Сквозь солнцезащитные очки небо казалось не ярко голубым, а темно синим, зато не резало глаза. Только что пространство вокруг него было заполнено ярким бразильским солнцем, от которого веяло счастьем и теплом. Теперь же влажная земля, казалось, проходила по телу могильным холодком, а воздух, наполненный озоном, резал легкие своим острым запахом. В глазах скапливалась влага и не ясно от чего: может солнце было слишком ярким или едкий запах разъедал ноздри, а может просто одиночество оказалось больнее чем удар в живот или голову.       Но он останется здесь и Габи выиграет эту гонку.       Он заслуживает своего годового запаса КитКата.              Габи запыхался и уже еле перебирал ногами, когда обессиленно приложился к ели. Он бежал не оглядываясь, учитывая все способности немца и его ежедневные утренние тренировки по расписанию, он действительно боялся, что догонят его легко и безо всяких усилий. Но он здесь. И он чувствует себя чертовски хорошо.              – Ха! И кому ещё нужно было фору давать? Я выиграл, Нико!              Габи расхохотался и начал вертеть головой в поисках бегущего немца, но на свое удивление не обнаружил на горизонте подобной картины. На горизонте вообще ничего не маячило. Тогда парень замотал головой по ближайшему сосняку, но там тоже ничего не обнаружилось. Не было ни единого места, где мог бы быть Нико. И тогда бразилец нахмурился и скривил губы. Он, что, даже не пытался его догнать? Он, что, блять, даже не вставал?! Вкус триумфа тут же перебился горьким, терпким привкусом поражения и обиды. Переиграл сам себя.       Он зажмурил глаза и отстранился от дерева, намереваясь идти обратно к тому же месту, где они недавно валялись, но в один миг его мир перевернулся и тело безвольно упало на землю. В темноте и диком писке Габриэль почувствовал, как собственное сердце сжимается, а грудь давит, словно в тисках.              Он открывает глаза и больше нет ни светлого неба, ни яркой поляны, ни хвойного леса, а запах больше не напоминает свежесть, теперь он перенасыщен металлом и гарью. Небо было тёмным, но на периферии горели синие и красные огни. Перед лицом маячит человек в медицинской спецодежде. Он громко оповестил других таких же коротким «Ритм есть!» и отстранился, позволяя людям с тележкой-каталкой подойти к экстренному пациенту.       А Габи.. он ничего не понимал. Что произошло? Где он? Что за резкая смена обстановки? Пока санитары аккуратно грузили парня на каталку, Габриэль пытался осознать происходящее. Он замотал головой и зацепился взглядом за других людей в спецодежде, что вытаскивали окровавленное тело из машины, что больше напоминала помятую консервную банку. И тут мир Габриэля Бортолето резко рухнул от осознания.              – Нико?...                     

***

                    Время близилось к ночи. Глубокий вечер без единого намёка на закатное солнце, оно уже давно спряталось за горизонт. Привычный звук двигателя ауди создавал атмосферу избитого спокойствия и обыденности. Но ничего из этого не было правдой, все было напряжённо и натянуто, как струна, которая вот-вот лопнет. Лично Нико был как всегда спокоен, он вытянулся в удобном кресле и барабанил пальцами обычный ритм по рулю, как делал это всегда. А вот Габи, наоборот, был на взводе. Его нутро требовало вывалить эмоции, иначе ещё немного и произойдёт ка-бум. День сегодня не задался. Не один из лучших, конечно, но бывали дни и похуже, так что грех жаловаться. Габриэль выглядел очень напряжённо. Подрагивающая нога, сжатые в замок руки, играющие на скулах желваки. Его глаза прямо говорили о беспокойстве и о внутреннем пожаре. Нико, окинув своего мальчика оценивающим взглядом, быстро пришёл к каким-то выводам. Всю дорогу от мероприятия он молчал, отвечая односложно, а сейчас его челюсть была так плотно сжата, что еще немного и зубы начнут крошиться. Нико знал это состояние: Габи переваривал что-то внутри, и исход этого переваривания мог быть любым.              – Ты хочешь, чтобы я за что-то извинился? – Нико повернул голову в сторону бразильца и вскинул свою выразительную бровь.              – Что? – Габриэль повернулся к нему и потупил взгляд.              – Ну, ты явно выглядишь недовольно. Тебе не понравился сегодняшний день?              – Я... а.... – парень не смог подобрать слова. Он просто не знал, что сказать. – Я даже не знаю, Нико.              – Скажешь мне?              – Я даже не знаю есть ли мне что-то сказать... – пробубнил Габи и отвернулся. Губы сами собой поджались в тонкую полоску.              – Ты расстроен. Я просто хочу знать почему.              От немца исходило спокойствие, понимание, он не собирался вскрывать его и что-то додумывать за Габи, хотел узнать правду напрямую из чужих уст.              – Я слышал... твой разговор...              В голове тут же возникли странные сцены, отрывки прошедшего мероприятия. Официальный вечер в честь новых партнёров Audi Revolut F1 Team. Дорогие костюмы, приглушённый свет, звон бокалов. Ничего особенного, таких мероприятий у них было десятки. Они приехали вместе, как и всегда, но внутри зала старались держать дистанцию. В первую очередь они – пилоты Ауди, а уже потом – напарники, друзья... или кто они там друг другу. Габи так и не научился чувствовать эту грань. Особенно когда видел, как легко Нико улыбается нужным людям. Учтиво и обаятельно беседует со всеми.       Габи стоял в углу с бокалом, который так и не опустошил, и смотрел, как Нико беседует с какой-то длинноволосой женщиной. Он слышал обрывки разговора: «свободен», «никаких планов», «было бы замечательно». Нико говорил это легко, непринуждённо. Как человек, у которого нет обязательств. Как человек, у которого нет... его. Она касалась его локтя. А Нико... Нико не отстранялся. Габи тогда стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть.       Он знал, что это неправильно. Они не давали друг другу обещаний. Нико волен делать что хочет. Но внутри всё кипело, потому что мужчина говорил, что эти выходные они проведут вдвоём! Вдвоём! Наедине! Без посторонних! А теперь выходило, что Нико вообще-то не занят и готов строить планы с кем-то ещё.       Габи ненавидел себя за эту глупую детскую ревность, когда все внимание достается не только ему. Он был любимым младшим ребенком в семье. Возможно, частично избалованным. Внутри всё кипело, и чем больше Габи убеждал себя, что это глупо и он не имеет право на ревность, тем сильнее хотелось подойти, вцепиться в чужой пиджак и сказать: «Он мой. Даже этот вечер – не исключение». Но он остался стоять в стороне. И пить это противное шампанское. Теперь, сидя в машине, он чувствовал, как эта злость поднимается к горлу, готовая выплеснуться в любой момент.              – Ты говорил с какой-то.. дамочкой... – парню приходилось цедить слова сквозь зубы, через силу, мозг отказывался функционировать на нормальный и адекватный разговор. Хотелось просто выплеснуть ему в лицо все свои мысли, чтобы Нико это все сейчас сидел и пережевывал. И желательно, чтобы он этими раздумьями подавился.              – Я много с кем, и много о чем говорил за этот вечер, это светское мероприятие, приятель. Конкретнее.              – Ты говорил о том, что свободен и, видимо, готов построить планы и обсудить их в более близком формате! – на одном дыхании выпалил бразилец и нахмурился, зыркнув в сторону водителя.              – О... – Нико хмыкнул и снова перевёл взгляд на Габи. Дорога была спокойной и позволяла быть более расслабленным за рулём. – Габриэла, ты не совсем правильно трактовал услышанное.              – О, да? И какая же на самом деле правда? Поведай мне.              – Габриэль, ты что.. ревнуешь меня?              – Даже если так, то что? Ты весь вечер не уделял мне никого внимания, зато какие-то персоны удостоены твоих речей и приятной компании. Ах, ну, и как видимо, не только на этом мероприятии, если говорить о той особе. – Габи недовольно фыркнул и скривился, прокручивая в голове одни и те же отрывки из диалога. – Не съезжай с темы, как ты обычно это делаешь. – парень сложил руки на груди. Закрывается. Защищается.              – Я уверяю тебя, нет причин для беспокойства. Она просто...              Немец запнулся. И кто она? Если быть честным, он не вдавался в подробности. Какая-то из персон спонсоров, до жути болтливая и надоедливая. Все слова сливались в один сплошной белый шум, который заглушался очередным глотком безалкогольного коктейля. Он улыбался, кивал, пил и пропускал мимо ушей её непрекращающуюся болтовню. Так проще. Так любезно. Так правильно. Было бы просто невежливо уходить посреди диалога, который больше походил на монолог, и искать свое родное стихийное бедствие с вихрями на голове.              – Менеджер одного из партнёров, – выдыхает Нико. Звучит глупо. Первое, что пришло на ум. – Обсуждали, когда меня могут позвать на внутреннее мероприятие, чтобы сходилось с графиком.              Возможно, это и вправду звучит глупо. Габриэль тяжело вздыхает и откидывается назад. Его милый мальчик сейчас выглядит разбито. Возможно, из-за него, возможно, из-за всей этой ситуации, возможно из-за этого нудного и долгого вечера.              – Ну и когда ты планируешь... ну.. встретиться со своими.. партнерами?              – Я не назначил встречу. Я не соглашался.              – Но и не отказывал, да? – как-то грустно выдохнул бразилец и отвернулся к окну.              – Они все равно не смогут меня достать, если я этого не захочу. Так что выдохни. Я не променяю наши с тобой выходные.              Нико аккуратно и невесомо, на пробу, положил свою ладонь на колено парня. Габи нахмурился и скинул чужую руку. Все еще защищается. Не хочет, чтобы сделали больно. Душевная боль лечится труднее.              – Габи...              – Всё окей, Ник, я тебя услышал. Я тебе верю.              «Не верит» констатировал у себя в голове мужчина и со вздохом вернул руку обратно на руль. Ничего, он сейчас просто ещё не остыл. Нужно переждать и все вернётся на круги своя. Тем более за эти выходные парень поймёт, что никуда он не денется. Никаких мероприятий от партнёров и в помине не ожидается.       Спустя долгое молчание, разделяемое только звуком мотора, Габриэль повернулся в сторону рулящего и нахмурил брови. Конечно, мужчина заметил это, но предпочел проигнорировать.              – В каких мы отношениях, Нико? – сипло выдавил из себя парень и сглотнул подступивший ком. Легче не стало. Этот вопрос явно долго мучал его.              – Я... Габриэла, ты знаешь, все... – немец запнулся, подбирая нужные слова – Не так просто...              – Конечно, не просто, – Габи усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Для тебя всегда всё не просто. А я... я просто хочу знать. Хотя бы раз услышать это от тебя, а не додумывать. – казалось Габи уменьшился до состояния калачика, сжав свои хрупкие тонкие плечи.              – Габи...              – Что? Может ты начнёшь отвечать на вопросы прямо?              – Мы не можем иметь близких отношений, это слишком...              – Слишком что? Хочешь сказать наша связь неадекватная? – Габи не дал ему договорить, а в голосе сквозила неприкрытая обида. – Скажи уже прямо, Нико. Я устал быть твоим грязным секретом.              – Нет. – резко и твёрдо гаркнул Нико и взглянул на пылающее лицо бразильца. – Не смей так говорить. Никогда. Ты не... – он сделал паузу, сжимая руль сильнее. – Ты не грязный секрет. Просто... хватит перекручивать.              – Единственный кто здесь что-то перекручивает – это ты! Я понимаю все так, как слышу. И то иногда на свои вопросы я слышу аж целое ни-че-го. Пустота. Тишина! – Габриэль сделал резкий вдох и голос предательски надломился, показывая, как он сейчас уязвим. – Может я устал додумывать? Почему я вообще должен догадываться, а не знать, как все есть на самом деле? Неужели я даже этого не заслуживаю?              – Габи....              Мужчина сделал паузу, пытаясь переварить все услышанное и подумать над правильными словами. Он взглянул парню в лицо и уложил руку на чужое плечо.              – Любой спорт достаточно консервативен. И ладно, если бы это был кто-то другой... но я твой напарник. Это бросит тень на команду. На твою карьеру. Я не имею права...              – Не имеешь права? – Габи дёрнул плечом, сбрасывая руку. – А обнимать меня на публике – имеешь? Смотреть так, будто я твой? Может, целовать, когда никто не видит? Но назвать это своими именами – нет? – он постарался отстраниться, но пространства для таких маневров не хватало.              – Неужели ты против?              – Я... я не... Я просто хочу знать что ты.. к-как ты.. кто я для тебя, Нико?              – Мой любимый напарник, разве не очевидно?              Слова вылетели раньше, чем Нико успел подумать. И он сразу понял – это была ошибка. Потому что Габи смотрел на него так, будто его ударили и этот удар был ниже пояса. Будто всё, что он боялся услышать, стало правдой. Будто все мечты разом выбили из головы и осталась только зияющая дыра.              – То есть я для тебя просто напарник? – голос бразильца был тихим, сломанным, будто надломленный хрусталь. – Напарники не ездят вместе на отдых. Не живут в одном доме. Не... – он запнулся, сглотнул. – Напарники не трахаются вместе, будто любовники, Нико.              В ответ молчание. Затянувшееся. И это разъедало Габи изнутри. Нико и вправду его ни во что не ставит? Или он врёт ему? Хотя, в первую очередь, врёт самому себе. И признать этого не может.              – Я...              Нико впервые боялся подбирать нужные слова. Потому что сейчас они могли оказаться слишком критично острыми и правдивыми. Но молчать тоже уже не получится, нельзя оставить все как есть, иначе Габриэль себя заживо сожрёт. Но что ему сказать? «Я люблю тебя»? Он любил. Безумно. Как кого? Как напарника или мужчину? Очевидно, что сразу оба варианта. Он просто любит чертового Габриэля Бортолето во всех его смыслах и проявлениях.       Ну скажет он это и что дальше? Что по итогу у них с отношениями? Статус напарника все равно никуда не исчез. А официальных отношений Нико просто не сможет допустить. Это просто сложно. У них и правда все слишком сложно.       Любовники? Наверное, это одно из самых близких по смыслу слов, которое хоть как-то подходит к их ситуации. Но разве Габи хочет быть просто любовником? Нет. Он хочет того, чего Нико дать не может. Или не умеет. Или боится. Черт.       Он просто трус, что никогда не умел делать первый шаг. Был тем, кто не рисковал, кто просто оставался «стабильным средняком», кто не смог бы сказать «это мой бразилец, и я никому его не отдам». Просто, потому что так было проще, надежнее. Просто закрывать глаза и сжимать зубы покрепче.              – Габриэла, ты важен для меня, – наконец выдавил он. – Очень. Разве тебе недостаточно того, что между нами есть? Разве не понимаешь, что «просто» с напарником я бы не делил одну постель? Мы не сможем допустить чего-то большего, пойдут слухи. Это плохо. Для нас обоих.              Он знал, что это не тот ответ. Знал, что Габи ждёт другого. Но большего он выдавить из себя не мог.              – Я уже ни в чем не уверен, Нико, – Габи резко повёл плечами и стиснул зубы. Злость подходила к горлу. Хотелось прикрикнуть, но голос звучал сдавленно и устало. – Ни в тебе. Ни в нас. Ни в том, что я для тебя вообще что-то значу.              – Габи, перестань…              Мужчина недовольно нахмурился и посмотрел в зеркало заднего вида. Какой-то мудак светил дальником прямо ему в зад. Нико на автомате простым движением руки опустил зеркало заднего вида, чтобы не ослепить себя ненароком.              – Я вообще не планировал ни с кем встречаться, Габи. Это наш с тобой отдых. Без третьих лишних.              Нико повернулся и внимательно осмотрел своего мальчика. Напряжённые губы, сведенные к переносице брови... он выглядел раздражённо, но злость, казалось, медленно отпускала чужой разум. Только вот вместо злости приходило что-то другое. Что-то, что пугало Нико гораздо больше.              – Ну и почему я должен верить? Ты в последнее время скупишься на правдивые слова.              – О, Боже, Габи. И что же я должен сделать, чтобы ты мне поверил? – Нико недовольно цокнул и нахмурился. Рука снова легла на чужое колено. Просто контакт. Просто показать, что он рядом. – Мои слова имеют вес. Я не последний человек в наших с тобой отношениях, и ты правда не веришь мне?              Габриэль неопределенно пожал плечами и прикусил нижнюю губу. Как бы он не хотел дуться и обижаться, а все равно наивно верил и корил себя за это. Что его вокруг пальца водят, а он хорош собой, так легко ведётся. Это оставляло где-то внутри неизгладимый след. Он хотел услышать от Нико хоть один единственный раз те слова, которые не будут завернуты в твердую оболочку его сомнений и увиливаний. Но он снова в дураках. Без единого стоящего слова и банального «люблю».       Рука сама собой потянулась к замку пряжки ремня, чтобы отстегнуть. Хочется сменить обстановку. Он слишком устал. От этой ссоры, от этого вечера, от Нико, что в такой момент остается «хорошим напарником».       Когда вдруг послышался щелчок и натягивание ремня безопасности, водитель ошалело посмотрел в сторону пассажира.              – Останови, мне нужно выйти подышать.              – Ты что творишь? Пристегнись, мы сейчас здесь нигде не остановимся, здесь нет места для этого, – на него вылупились две горящих в свете фар карих радужки.              – Так найди, Нико. Останови, мне плохо. – Габи посмотрел прямо перед собой, не в силах разъедать взглядом водителя. В его голосе не было истерики. Только пустота.              – Габи... – голос Нико дрогнул. – Прошу. Успокойся. Пожалуйста.              Нико сбавил скорость и потянулся рукой за скобой ремня безопасности, которая уже успела отлететь к стенке. Пальцы ухватились за металл и одним резким движением вернули язычок к замку. Послышался щелчок и недовольный фырк со стороны бразильца. Но его руки уже спокойно покоились на коленях, а не теребили собственные плечи в попытках выстроить свою внутреннюю защиту.       Послышался рёв мотора автомобиля, что ехал позади. Пока происходила эта нелепая сцена ребячества со стороны Габи, водитель не стал терпеть низкой скорости на пустой дороге. Нико резко напрягся и оторвался от рассматривания своего партнёра. Этот придурок действительно решил обогнать его на горке, по сплошной? Ну сразу было очевидно, что у этого человека проблемы с головой. Кто ему права выдавал?       Только вот с горки показался массивный транспорт на встречной полосе. Слишком резко. Слишком мало места для маневра. Нико тут же дал по тормозам, чтобы дать шанс вернуться обгонявшему обратно в свою полосу. Все бы ничего, он отреагировал молниеносно, как полагает пилоту Формулы 1, но слышится протяжный гудок, скрип шин и бух. Удар металл о металл слышится слишком вызывающе, слишком отчётливо, как будто это точка отсчёта.       Один удар и отсчет пошел.              Раз.              Передний бампер ударяется о задний, покрышка задевает низкий обвес. Габи резко вдыхает и вжимается в кресло.              Два.              Авто резко ведёт в сторону по инерции от удара. Нико пытается отловить машину, но рассыпчатый гравий на дороге и пробитая резина делает этот маневр невыполнимым. Правое колесо задевает обочину.              Три.              Случается неизбежное. Машину заносит, кардинально, бесповоротно. Эта смесь факторов просто не позволяет отловить машину, ведь она буквально скачет по дороге. Габи хватается руками за ремень безопасности, потому что больше не за что.              Четыре.              Нико делает ошибку. Самую страшную за всю свою карьеру водителя автомобиля. Он действует по отработанному принципу, чтобы в конце концов отловить машину, что уже не слушается своего хозяина. Ауди протяжно скрипит шинами, когда её разворачивает, а Нико выворачивает руль в другую сторону. Она теряет скорость быстро, неизбежно, это важно, чтобы не воткнуться в ограждение. Но это не тот случай, когда стоило волноваться об ограждениях.              Пять.              Грузовой автомобиль на встречной полосе слепит своими фарами. Они оказываются прямиком на траектории движения другого транспортного средства. Воздух разрезает звук скрипящих тормозных дисков. Водитель тяжеловеса, что ехал аккуратно и по правилам, пытается избежать ДТП, которое было вызвано каким-то мудаком всего пару секунд назад. Машину все ещё ведёт в левую сторону, но уже есть шанс хотя бы вынырнуть в правую сторону. Нико хватается за это и жмёт газ в пол, выкручивая руль по полной.              Траектория удара меняется.              Столкновение неизбежно.              Скорость реакции – ноль целых девятнадцать сотых секунд.              И мир резко оглушается. Столкновение.              В момент столкновения мир замедлился. Нико буквально видел, насколько плоха их ситуация. Как в замедленной съёмке, он оглянул зажмурившегося Габриэля и резко схватил его за руку. Это он виноват, он не справился с управлением, он отвлекался от дороги. Но почему Габи должен пострадать? Это несправедливо. Нет. Так не должно быть.       Удар приходится почти лоб в лоб. Но в ходе столкновения тяжеловес ведет машину в бок, вывернутый руль заставляет повернуть в право, и весь основной удар приходится на левую сторону. Грузовик сначала гнет капот, а после вдалбливается в боковую дверь. Универсал оказывает попытки сопротивления, прочный каркас не дает залезть под колеса, но спустя долгие метры торможения металл сдается под напором. Авто становится своеобразной подпоркой, чтобы до конца остановить грузовик на спуске с горки. Бедняжку RS 6 Avant просто давило, как алюминиевую банку под ботинком.       Тело ведёт вперёд, кости ломаются от ремня. Голова резко ударяется о подушку безопасности. Ауди борется с давлением из последних сил, когда Нико второй раз ударяется головой, но уже о среднюю стойку и вторую подушку. Но даже так Ауди не в силах остановить поломку двери и выбитые стекла. Подушки безопасности срабатывают вовремя. Но время для Нико – сущие копейки. Теперь это точно фатальная ошибка.       Габи ловят ремень, больно впиваясь в ребра и ломая их с такой жесткостью, словно это орудие пыток, и подушка безопасности, что смягчает удар. Из лёгких выходит весь воздух, а в салоне повисает вскрик, помимо скрежета металла и рёва стирающихся в ноль шин.              Эта трагедия в пяти актах.       Или это пять секунд, за которые мир рушится на самые маленькие кусочки. Новый мировой рекорд.              Все погружается в пучину темноты и неизвестно кто закрыл глаза навсегда, а кто – лишь ненадолго зажмурился.                     Сознание возвращается не сразу. Сначала – звук. Пронзительный, монотонный писк, от которого закладывает уши. Потом – свет. Мигающий, красный, синий, он режет глаза сквозь закрытые веки.       Габи с трудом продирает глаза. Всё плывёт и пляшет, картинка распадается на цветные пятна. Он не понимает, где находится. В голове пусто. Ни мыслей, ни воспоминаний. Только одно смутное, ускользающее ощущение: только что было солнце. Было тепло. Был... кто-то, рядом.       Габриэль постепенно возвращается в реальность, и она встречает его холодом и болью. Невыносимой, растекающейся от груди по всему телу. Тяжело дышать, словно легкие зажали в тиски, приходится обходиться короткими и частыми вдохами.       Врачи в красной спецодежде кружили вокруг него и о чем-то говорили, пока не начали аккуратно перекладывать на каталку. И в этот момент мир взрывается новой вспышкой боли, такой острой, что темнеет в глазах. Перед тем как его безвольное, только что реанимированное, тело загрузили в скорую, Габи успел заметить машину. Ауди... их машина. Полностью всмятку под грузовиком.       Сердце пропускает удар. Потом бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые не могут пошевелиться.              – Нико... – тихо пробулькал Габриэль, перед тем как ему натянули кислородную маску на лицо.              Захотелось закричать. Сорвать её. Вскочить. Побежать туда, где в искореженном металле остался Нико. Его Нико. Он должен быть там. Побежать и всем в срочном порядке приказать. Там в машине тоже есть человек. Его тоже нужно достать! Он ждёт помощи. Там сидит его Нико. Он должен быть с ним. Вместе. Они всегда вместе. Пожалуйста. Спасите его.       Но тело не слушается. Как бы ему не хотелось, но из груди доносится только сдавленное и беспомощное мычание. На большее он был не способен. Сил хватает только на то, чтобы смотреть, как скорая отъезжает, увозя его всё дальше от того места, где среди обломков осталась часть его самого. После трех покачиваний скорой помощи на поворотах, его неконтролируемо вырубило.                            Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто вытаскивало его из глубокой, тёмной воды. Пришёл в себя Габриэль Бортолето уже не под писк в собственной голове, а под ритмичное звучание кардиомонитора. Габи с трудом разлепил веки. Яркий свет палаты буквально ослепил так, что глаза заслезились. С губ сорвался тихий стон. Голова невероятно гудела, а притупленная боль и жжение в груди не позволяли спокойно дышать.       Он был в больнице, бесспорно. Но что случилось? Как он здесь очутился? Что вообще стряслось? Мозг отказывался соображать. Хотя ясное дело, кто бы согласился исправно работать, когда башка просто раскалывается от давления? Хотелось подняться и осмотреться, но тело совсем не слушалось. Единственное что он смог себе позволить – помотать головой из стороны в сторону. Это была стерильная палата. А сам он покоится на мягкой медицинской кровати, с иглой в руке от рядом стоящей капельницы.       А почему он один? Где хоть кто-то? Где врачи? Где Нико?       Габриэль постарался напрячь свои мозги и постараться хоть что-то вспомнить. Безуспешно. В голове лишь писк от кардиомонитора и полное отсутствие здравых мыслей. Возможно думать ему пока что рано. Поэтому парень вновь прикрывает глаза и пытается уснуть.              Врач пришёл только спустя 15 минут, как пробудился Габриэль, как он сам предположил, потому что уснуть у него так и не получилось. Мужчина лет пятидесяти, в белом халате, с усталым, но спокойным лицом. Хотя больше подходило слово «отрешенным». Лишь сухой профессионализм и ничего лишнего. Но первое впечатление оказалось ошибочным. На его вытянутом старческом лице мягко расходились морщинки, когда он слегка улыбнулся и подошел к пациенту.       В разговоре он был приятен, очень вежливый и спокойный. Его лечащий врач тут же представился, но Габи напрочь забыл его имя сразу, как только услышал. От этого стало неудобно, ведь после замыленный взгляд так и не смог высмотреть бейджик на белом халате.       Он присел на край кровати, и Габи почувствовал, как до руки дотрагивается прохладная ткань медицинского халата.              – Вы попали в автомобильную аварию, – осторожно начал врач, высматривая в медицинской карте какие-то данные. Габи как-то испуганно отвел взгляд. Почему он совсем не помнит этого? – Переломы серьезные, но не критичные. Синдром ремня безопасности. Не переживайте, Вас быстро госпитализировали и жизни ничего не угрожает.              Мужчина аккуратно опустил руку на холодную потную ладонь Габриэля и взглянул на катетер. Габи пока не знал как на это реагировать, поэтому просто кивнул на автомате и поднял свой взгляд. Лицо бразильца было буквально разбито, в ссадинах и гематомах. Под глазами пролегли нездоровые синяки, он в принципе был очевидно нездоров. Врач перелистнул страницу в медицинской папке и размеренно выдохнул.              – Вы помните, как Вас зовут? – Заметив вскинутую бровь на вопрос, мужчина поспешил добавить. – Стандартная проверка, после аварии. Обычно у пациентов наблюдается кратковременная потеря памяти. Просто кивайте, не нужно напрягать грудь.              И Габи кивнул.              – Габриэль? – Парень кивнул. – Вы помните момент ДТП? – Габи замешкался и опустил взгляд. Нет. Этого он не помнил. – Хорошо, Габриэль, это не страшно.              Медик вытащил из кармана фонарик, приблизился, рядовым движением задрал веко кверху и посветил в роговицу. Зрачок инстинктивно немного сузился, и парень поспешил зажмуриться. Мужчина отстранился и снова сел рядом, в пол оборота, взявшись за папку двумя руками.              – Вы сейчас под морфином, поэтому в порядке вещей спутанность мыслей, сонливость, головокружение. Переломы ребер одни из самых болезненных, поэтому нужны действенные обезболивающие, – доктор сделал паузу и окинул Габриэля своим оценивающим профессиональным взглядом. – Как вы себя чувствуете? Болит что-нибудь?              Габи потупил взгляд и просто пожал плечами. Болело, но как будто эта боль была везде и сразу, и как будто слишком далеко, чтобы ее ощущать. Возможно, это был дискомфорт, он еще не до конца понял.              – У вас осложнения после перелома шестого и седьмого ребер, пневмоторакс. Если говорить простым языком, то сейчас в вашей плевральной полости скапливается воздух из легкого, которое было задето сломанным ребром. Нужно расправить легкое, поэтому мы сейчас проведем дренирование плевральной полости.              Мужчина говорил размеренно и неспеша, чтобы затуманенный мозг Габриэля успевал анализировать все услышанное. Габи похлопал ресницами и на пробу открыл рот, чтобы сказать хоть слово.               – А… – Парень запнулся. Голос был хриплым, тихим, он даже не знал, как повысить хоть немного тон. – В чем… процедура..              Кажется, врач и без этих жалких попыток подать голос прекрасно понял молодого парня. Снисходительно покивал головой и прикрыл папку, устанавливая с Габи прямой зрительный контакт.              – Процедура заключается в введении дренажной трубки в полость между ребер. Трубка присоединяется к устройству для сбора. За два-три дня воздух должен выйти. Но точнее мы уже скажем, когда будем проводить рентгеновские снимки.              – Это….. – Габи постарался вдохнуть, но давление в груди не позволило, он лишь сипло прохрипел и часто задышал. – Это.. больно?              – Не переживай, мы введем анестетик в нужный участок и уже после обезболивания будем начинать. Это все же больница, а не камера пыток, Габриэль, – мужчина весело хмыкнул и невесомо потрепал его по руке. – Я пойду готовиться, скоро медсестра принесет все нужное.              После этого он просто встал и ушел, оставив после себя нагнетающую тишину и писк кардиомонитора. Его голова и вправду была не в порядке. Давно он не ощущал себя лишь наблюдателем в собственном теле, которым даже не мог толком управлять. Самое обидное было то, что он даже не понимал, как относиться к этому. Кажется, вместе с телом, у него атрофировался мозг.       Спустя время в палату вошел медбрат с тележкой полной инструментов. От разнообразия у Габи округлились глаза. Его точно не будут пытать? Не хотелось бы такого исхода… Правда, медбрат сразу его успокоил и начал объяснять, что и в каком порядке будет идти.       Начали они с УЗИ. Молодой человек, явно старше юного Бортолето, примостился рядом на стул и разложил портативный прибор. Аккуратными движениями парень снял с лежачего медицинскую сорочку и отложил ее в сторону. Тело Габриэля было изувечено, полностью разукрашено разными травмами и красками. Бразилец сам ужаснулся этой картине. Что же такого стряслось… может ему действительно голову отшибло и поэтому теперь он бьется в догадках что же произошло. Хуже этого зрелища был только жалостливый взгляд человека рядом. Он не жалок, не нужно его жалеть. И смотреть тоже не нужно. Габи прикрыл глаза и откинул голову на подушку. Игнорирование – это лучшая стратегия.       Медбрат, слава богу, больше не обращал внимания на разукрашенное тело пациента, пока наносил гель на линзу ультразвукового датчика. Щекочущее ощущение влаги и холода тут же прошлись по телу мурашками. Каждое надавливание отзывалось в теле жгучей волной дискомфорта и темнотой перед глазами. Он жмурился и шипел, пока медик его успокаивал какими-то фразами, что в голове у Габи не отложились.              – Все-все, Габриэль, выдыхай. – протянул успокаивающе юноша и взял пару салфеток, вытирая с кожи следы влажного геля.              С губ сорвался тихий сиплый вздох. Горло сдавило, а к лицу наконец прилила краска. Он стал похож на обычного Бортолето, а не на бледный хладный труп.              – Воды… – прошелестел одними лишь губами парень и медбрату пришлось склониться прямо над чужим ртом, чтобы услышать просьбу. – Можно воды?...              – Конечно, Габриэль, сейчас, – медбрат развернулся и уже было подался к выходу, как резко что-то вспомнил и вновь подошел к кровати. – Давай только тебя немного приподнимем, чтобы ты был в положении полусидя.              Габи коротко кивнул и съёжился, когда медбрат пультом начал поднимать спинку. Бразилец и сам отстранился от кровати, пока мужчина подошел и вручную подправил высоту, аккуратно взбивая подушку и одним легким движением укладывая пациента обратно на кровать. Это было даже удобнее, стало полегче дышать и напряжение на грудь немного спало.       Юноша вернулся так быстро, словно и минуты не прошло. Там где-то за углом стоит кулер? Надо будет потом выяснить… Причем медик принес не просто стакан водички в бумажном стаканчике, а полноценный графин. Он плавным шагом подошел к кровати и поставил сосуд со стаканом на столик около постели. Пустой бокал наполнился жидкостью и перешел аккурат в дрожащие руки Габриэля. Он слабо кивнул и улыбнулся мужчине. Губы прилипли к краю, а такая живительная влага наконец заполнила высохший рот и горло. Неудивительно почему ему было так трудно говорить. Тяжеловато вытаскивать из себя звуки, когда во рту пустыня с перекати полем. Он высушил стакан за несколько жадных глотков и благодатно выдохнул, за что сразу же поплатился. Ноющий дискомфорт прошелся по груди и отдался в позвонках. Нельзя ему так вздыхать. Медбрат учтиво забрал из рук стакан и расположил его на том же столике.       Дверь в палату медленно раскрылась и в проеме показался лечащий врач. Он улыбчиво кивнул медицинскому работнику и размеренно подошел к постели.              – Я думал, у тебя тут уже все готово.              – Я провел УЗИ, место установки все же можно сделать четвертое межреберье, – на одном дыхании выпалил парень и взглянул на старшего врача. – Сейчас начну подготовку к процедуре.              – Ты бы хоть место накрыл стерильными простынями. – врач покачал головой и отошел в угол, откладывая на тумбочку папку с бумагами.              – Да, конечно… – парень резво подскочил к тележке и начал быстро расправлять плотные салфетки, укладывая их по краю кровати и заминая под тело бразильца. – Габриэль, подними руку, да, вот так, – медбрат помог поднять левую руку вверх, а после положил ее за голову. – Не опускай, держи так. Молодчина.              Парень повернулся за ваткой и антисептиком, и Габи потупил взгляд. Все вело к тому, к чему он еще явно не был готов. По крайней мере этого точно не понимал. Медицинский работник приложил мокрую и прохладную ватку к коже и губы сами собой приоткрылись, но из горла ничего не вырвалось, даже вздоха. Легкими движениями он проходился по бледной и болезненной коже на боку, вытирая все естественные выделения организма. Врач же за это время натянул перчатки и набрал в шприц лидокаина. Из иглы двадцать пятого калибра опасно заструилась жидкость и Габи с трудом сглотнул. Мужчина подошел, а молодой медбрат отстранился, позволяя занять свое место.              – Мы введем тебе местный анестетик прямо в зону, где будет вставлена дренажная трубка, – старший медик приблизился и на пробу прикинул, где бы ввести иглу, а у бразильца по спине мурашки побежали. – Будет немного неприятно, но вы у нас взрослый молодой человек, тем более такой сильный, что вам эти уколы, правда?              Конечно, правда. А еще, правда, Габи стыдливо побаивался уколов с самого детства. Это не страшно, но, очевидно, неприятно. Никогда не хочется это терпеть. Мужчина вошел спокойно и легко внутрь, придерживая Габриэля за подмышку левой рукой. Сначала было неприятно, но терпимо, а после, когда врач вновь и вновь поворачивал иглу, чтобы с новой силой войти уже в другой участок, пациент готов был запищать. Это было просто издевательство на каком-то высоком уровне, где Габи прекрасно понимал, что это – необходимость. Это – облегчение его боли.              – Вот и все. Осталось подождать пока анестетик подействует, и кожа онемеет, – мужчина кинул шприц в тару, где лежала вскрытая ампула и отправил в ту же стопку перчатки. – Как вы себя чувствуете, Габриэль? Голова не кружится?              – Все... все в порядке, – сипло выдавил бразилец и откинулся головой на поднятую спинку. По крайней мере его голос уже хотя бы пробивался сквозь хрипоту. – Сейчас мне уже лучше…              – Отлично, это радует, – врач раскладывал с щепетильностью скальпель, зажимы и другие приборы на тележке. – Не переживайте, сейчас разберемся с вашим пневмотораксом и через дня два станет полегче.              Прошло около трех минут, когда все было готово, а покалывание в боку после неприятного укола полностью исчезло, оставив после себя прохладный шлейф. Рука уже немного подустала, но Габи упрямо держал ее навесу, полагая, что пока еще не время расслабляться. Врач в это время разложил разные приборы по своим местам около кровати. Медбрат натянул перчатки, вслед за старшим медиком, обильно поливая руки антисептиком. Мужчина встал теперь вплотную, пока медбрат покоился за чужой спиной, готовый ассистировать. Он аккуратно поддел руками тело пациента, что тот невольно сцепил зубы и уставился на врача.              – Хочу, чтобы вы немного повернулись в правую сторону, но не ложились на бок, мне просто нужно больше доступа к межреберью.              Габи просто выполнил. Просто послушно выгнулся в спине и наклонился в право. Он слышал короткие переговоры врача и ассистента между собой. Их прикрытые лица маской казались чужими и страшными. Ситуация казалась страшной, потому что его сейчас будут резать, а он в полном и трезвом разуме. Абсурдно. И тут Габриэль почувствовал давление, невыносимо тяжелое, уверенное, непрекращающееся. Послышался звук хирургического аспиратора, и бразилец не выдержал, все же взглянул что происходит. Ком резко встал в горле, голова закружилась, а в нос ударил металлический привкус крови, которую сейчас аккурат отсасывают, пока хирург делает надрез все глубже и глубже. Мозг сам начал дорисовывать ощущения. Неприятные, отвратительные, под стать звукам. Прямо сейчас ему захотелось домой, или на трассу, в родной кокпит, или, быть может, в самые теплые и родные объятия Нико. Нико…. Так хотелось прямо сейчас вцепиться ему в предплечье и прижаться к руке, словно утопающий, зарыться носом в ворот его домашнего свитера, и вдыхать родной запах, чтобы успокоиться.              – Вам не обязательно смотреть, Габриэль. – учтиво подсказал медбрат и прислонил кончик трубки ближе к надрезу.              Габи лишь растерянно моргнул и неуверенно кивнул. Да, дальнейшее зрелище наверняка ему не понравится. Поэтому он отвернулся в сторону окна. На улице было светло, лучи пробивались сквозь тучи и пытались просочиться сквозь жалюзи. Захотелось понежиться под солнышком, чтобы оно пригрело его холодное тело. Но он здесь, в стерильной белой палате, лежит под обезболами и анестетиком и его усердно режут, чтобы просто дать шанс на выживание. В какой момент все вообще пошло не так? Что он находится здесь, без памяти и ясного представления происходящего…       Вчерашний вечер вдруг ударил воспоминаниями прямо в больную голову. Они с Нико были на каком-то мероприятии. Вдвоём. Это было обязательное мероприятие, они не могли его пропустить. Вместе собирались дома у мужчины. Он подбирал младшему «самый лучший костюм на свете», который подошёл бы к его милым кудряшкам, как тогда сказал Нико. А Габи был склонен ему верить. Боже, как не верить человеку, у которого что не аутфит, то наряд на показ мод в Париже? Это были тёплые воспоминания. На губах отразилась тень улыбки, что в данной ситуации выглядела как гримаса боли. Нико тогда очень трепетно завязывал ему чёрный галстук. Лучший из его коллекции, как выразился сам Николлета. «Потому что единственный», – пронеслось тогда у Габи в голове. Бортолето горько хмыкнул и прикрыл глаза, пытаясь продолжить эту тонкую прозрачную нить, ведущую к воспоминания о том вечере.       Он помнит, как они выехали в нужное время, в нужное место. Как проводили там время... уже обрывками, смутно. Вроде бы что-то случилось, потому что в животе крутит узел от стресса при воспоминании об этом званом ужине. Только вот что стряслось? Габриэль совершенно не мог вспомнить. Эта нить окончательно оборвалась, когда Габи почувствовал, как настойчиво раздвигают его плоть и ставят зажимы. Боли не было, но определенное давление как было, так и сохранялось, или это просто больной мозг додумывает. Чтобы отвлечься, бразилец продолжил думать о теплых руках своего немца, которые обычно сжимают крепко и ласково, а иногда игриво щипают за боки и бедра. И от этого становится спокойнее, главное не смотреть налево. Нико обязательно придет и скажет какой он молодец и взрослый терпеливый малец. Это будет в стиле Нико.       Хирург в свою очередь методично без запинок выполнял все нужные действия так легко, словно каждый день занимается этим ровно после обеда. Дренажная трубка с отметкой начинает вклиниваться между ребер и нервов прямиком к плевре. Один из кончиков был зажат зажимом, пока второй умело зажимал пальцами врач, а ассистент суетился, подтаскивая ближе гидравлическое отсасывающее дренажное устройство. Когда трубка оказалась в нужно положении, не выходя за приделы отметки, хирург посмотрел на медбрата.              – Шовная игла и нить.              – Я могу закончить, док. Думаю, я вполне об-              – Не утруждайся, мне дело на минуту всего, потом себе более подходящую практику найдешь. – прервал врач, и опустил взгляд на трубку, поддерживаемую одной рукой.              Медбрат коротко кивнул и подал в руку необходимые инструменты. Умелое обращение с иглодержателем Матье и иголкой отражало многолетний опыт хирурга на этом поприще. Работа была кропотливой, аккуратной, но при этом очень чистой и быстрой. Врачу ничего не стоило наложить кисетный шов так, чтобы эластичная трубка закрепилась тонкой кожей вокруг. Игла, ножницы и держатели были отложены на столик с характерным звуком металла о металл, и Габи впервые за все эти пятнадцать или двадцать минут взглянул в сторону, где его нещадно кромсали. Торчащая из бока трубка выглядела не только устрашающе, но и отвратительно.       Ко второму концу дренажной трубки ассистент подключил гидравлическое отсасывающее дренажное устройство, что располагалось на полу около койки. Хирург снял перчатки и в очередной раз сполоснул руки антисептиком. Медбрат встал рядом и покосился на старшего.              – Наложите повязки, я пока отойду за рентген-аппаратом. Нужно сделать контрольные снимки.              – Конечно, – медбрат понимающе кивнул и принялся разрезать марлевые салфетки. – Это дело несложное.              Молодой парень методично пропитывал повязку асептическим раствором, пока Габи не мог отвести взгляда от своего израненного тела. Он выглядел как побитый щенок, жалкий, немощный, которого еще пытались спасти ветеринары. Все расцветающие на коже багровые следы прекрасно сочетались с трубкой, что медленно окрашивалась в медный оттенок. Медбрат подошел бесшумно, не отвлекая пациента от процесса разглядывания, и начал наложение салфетки вокруг дренажа. Компрессионная повязка легла следом, так идеально перекрывая всю эту жуткую картину с швом вокруг трубки, и напоследок, врач аккуратно проверил насколько хорошо все сидит.               – Габриэль, – мягко произнес врач, чтобы парень наконец отвлекся и взглянул на него. – Все хорошо. Мы сделаем сейчас рентгеновский снимок, и вы сможете отдохнуть.              Габи неуверенно кивнул, просто не зная, как именно реагировать. Вроде он ничего и не сделал, чтобы устать, но в то же время голова гудела и хотелось закрыть побыстрее глаза. Ему даже не стыдно, он всегда был за то, чтобы весь день проваляться в постели. Нико всегда отчитывал бразильца, который мог хоть сутки напролет сидеть и скроллить ленту в ТикТоке.       Лечащий врач вернулся достаточно быстро, наперевес с портативным рентгеном. Выглядел он как какой-то чемоданчик неординарных размеров. Но, наверняка, такое чудо весило неприлично много для какого-то там «чемоданчика». Провода торчали из планшета, покоящегося прямиком на верхушке рентгена. Мужчина встал напротив изголовья, чтобы сделать снимок легких сверху, а планшет вручил ассистенту.              – Что же вы не взяли штатив, тяжело ведь… – медбрат норовит отобрать аппарат из рук у хирурга, но тот мастерски уворачивается.              – Брось, парень, тут делов-то, дольше нести всю эту аппаратуру.              Медбрат лишь устало выдохнул и включил планшет. Один снимок, сканирование, и теперь на экране оба врача увлеченно разглядывали полученную картинку. Все было на удивление хорошо, трубка была на нужно уровне, процесс расправления легкого начался.              – Что ж, все прошло успешно, Габриэль. Теперь самое важное: не двигайтесь активно, не вертитесь, следите за дренажом. Спать нужно на спине, но положение можете выбрать такое, как вам будет удобно. – начал оповещать лечащий врач, попутно складывая рентген и планшет.              – Если что, сможете всегда попросить о чем-либо меня или других медицинских работников на смене, вам не откажут.              Габи в очередной раз кивнул и выпрямил затекшую за все это время левую руку. Пальцы покалывало, а мышцы сводило судорогой. Он слегка потряс рукой и опустил ее на подушку, не осмеливаясь прикоснуться к трубке.              – Голова болит.. и кружится… тяжело… – с трудом пролепетал пациент и медбрат подошел, поправляя подушку, следом немного опуская спинку. Полотенца, запачканные кровью, оказались в чужих руках.              – Это из-за анальгетиков, нужно будет поесть и набраться сил. – спокойно ответил врач, наблюдая за медбратом, что собирал все лишнее и складывал на тележке, чтобы в конце концов выкатить из палаты под пристальный взгляд в спину.              – Я могу немного.. поспать?              – Конечно. Вам принесут ужин через, – доктор поднял левую руку, сверить время, и перевел взгляд на парня. – Примерно четыре часа. Обед уже пропустили.              – А…. – Габи помялся, опуская взгляд. – Если я пропущу и ужин?              – Не переживайте, вам принесут ваш ужин тогда, когда вы захотите. У нас не колония строгого режима. – доктор подавил неуместную попытку смешка, но глаза его отражали полный оптимизм. – О, и, кнопка вызова персонала находится справа от вас, возле изголовья.              Габи рефлекторно посмотрел в указанную сторону и увидел кнопку, удобно расположенную в зоне досягаемости. Бразилец учтиво кивнул и поднял взгляд на врача. Дедушка добродушно ухмыльнулся и потрепал его по лодыжке, укрытой покрывалом. После этого врач развернулся и пошел к выходу. У дверей он повернулся, чтобы окинуть пациента своим внимательным взглядом.              – Отдыхайте, Габриэль.              Щелчок двери и теперь Габи остался один на один с самим собой и своими мыслями. Но, если быть честным, мысли улетучивались достаточно быстро, когда голова удобно устроилась на подушке, а рука сползла ниже, не затрагивая дренаж. Единственным исполнимым желанием на данный момент был блаженный сон, который кружил над бразильцем, словно коршун. Он просто не смог сопротивляться. Царство морфея настигало постепенно, теплой негой, и от этого дыхание наконец немного выравнивалось, становилось глубже и спокойнее. В темноте было уютно. В темноте теплые руки немца всегда обнимали его во сне, прижимая к своей груди так, чтобы бразилец мог спиной почувствовать чужое биение сердца. Именно это дарило спокойствие перед тем, как полностью отключиться.              Габи вырвало из приятной опустошающей темноты легкое тормошение по плечу. Веки еле отлипли друг от друга и взгляд упал на силуэт в приглушенном свете. Он скользнул глазами ниже, на кровати стоял столик и поднос с тарелками. Парень проморгался и наконец распознал человека перед собой. Медбрат приветливо улыбнулся и придвинул к пациенту столик.              – Ужин. Я настаиваю, чтобы вы немного поели. – с этими словами мед сотрудник приподнял изголовье кровати и поправил подушку, чтобы та не мешалась.              На подносе покоилась тарелка с разделенными секциями, в каждой по небольшой порции: каша, свежие овощи, мясо с соусом и запеканка. Рядом стояли небольшая пиала с йогуртом и кружка, наверняка, с черным чаем. Выглядело съедобно, даже аппетитно, но вряд ли бразилец сможет сейчас все это впихнуть в себя, хотя поесть до отвала он любил…       Медбрат вышел из палаты, и Габриэль начал свое медленное препарирование еды. Он попробовал все, но по чуть-чуть, хотя йогурт был съеден полностью и под чистую. Еда была вполне обычной, не пресной, не жирной и не соленой, она просто была вкусной. И Габи не знает, что удивляет его больше: что еда оказалась на удивление нормальной или что он не может прямо сейчас съесть всю свою порцию. Молодой человек вернулся за подносом уже к моменту, когда Габриэль, откинувшись на спинку кровати и задравши голову, тихо посапывал.              К ночи боль начала настигать Габи. Он больше не мог лежать на спине, слишком уж она затекла. Пришлось самостоятельно поднять спинку, чтобы усесться и дать позвоночнику хоть какую-то нагрузку, даже если и было тяжеловато. Сначала боль была еле заметной, скорее просто подступающий дискомфорт, а после нарастала и становилось ноющей, основной проблемой. Грудь теперь давило очень сильно, дышать стало тяжело, и он лишь делал короткие вздохи в попытках не сделать себе хуже. Слава богу, медсестра принесла новую капельницу, предположительно с лидокаином, и сменила одну иглу на другую так мастерски, что парень даже не заметил этого. Или же он был просто очень сильно занят своей неугомонной болью в груди. Что-то одно точно из этого правда. Он даже не смог разглядеть во тьме чужой силуэт, не смог промямлить слова благодарности, да даже кивнуть не вышло. Сил хватило сомкнуть глаза и ждать когда наконец отпустит.       И мир вновь погрузился в пучину тягучего беспрерывного сна.              На следующий день ничего выдающегося не случилось. Габриэль Бортолето был полностью лишен каких-либо сил и спал без задней мысли, пропуская все что только можно. Так было проще, так было не скучно. Вряд ли бы ему дали телефон, чтобы он смог заняться одним из своих любимых дел. Между сном, бразильцу удавалось перекинуться кивками или парой фраз с лечащим врачом и медсестрой. Ну, и, конечно, еще поесть, как же без этого. На второй день еда показалась вкуснее и аппетитнее, так что в тарелке больше не осталось и крошки. После обеда врач сделал еще один рентгеновский снимок и Габи отправился спать до следующего приема пищи.       Так и прошел второй день. Практически двадцать часов в сутки ушло просто на сон. Он привык за это время спать в странных и неудобных позах, чтобы не тревожить бок с дренажом. Боль глушилась анальгетиками и беспрерывным сном, где он просто растворялся в неге от собственных представлений. Скорее всего такой хороший сон был последствием сильных обезболивающих, от которых кружилась голова, мысли путались и приглушалось ощущение реальности. Лучше так, чем терпеть невыносимую боль.              Следующий день шел по той же отработанной схеме. Время тянулось медленнее, Габи все чаще просто ворочался на кровати, изучая глазами стерильную палату и предметы. Иногда после короткого сна парень подрывался и не мог осознать, где находится, и каждый раз приходилось играть эту роль детектива с шизотипическим расстройством. Голова невовремя подкидывала странные и навязчивые мысли, которые оседали на подкорке странной тревогой. Липкий страх и колючий стресс сглаживался, когда в палату заходили врачи и возвращали Габи обратно в реальность, или пока он не проваливался в очередную дрему.              По прошествию двух дней дренаж решили снимать, после очередного рентгеновского снимка. Гидравлическое отсасывающее дренажное устройство отключили, а конец трубки засунули в колбу с водой. Габриэль пару часов просто смотрел как из трубки изредка выходят пузырьки воздуха. Это было единственным интересным занятием, перед тем как к нему в палату вернутся. Процедура вытаскивания оказалась не лучше, чем всовывания в него этого злосчастного дренажа. Пришлось склониться и скрючиться в неудобную позу, пока вокруг трубки удаляли швы. Трубку вытащили с глубоким выдохом, таким резким и сильным, как его и попросили, что в глазах на секунду потемнело. Когда пациент открыл глаза, к ране уже были приставлены иглодержатели на поводу у умелых рук хирурга, закрывая рану привычным кисетным швом. Габи снова предпочел не смотреть. Проще оставаться в неведении. Когда процедура закончилась, Бортолето снова дали время отдышаться. Через два часа снова рентгеновский снимок, смотря на который хирург просто приподнимал уголки губ и одобрительно кивал. Врач говорил, мол, подрастающий крепкий организм хорошо справляется со всеми трудностями, легкое расправилось без проблем, глядишь скоро ребра заживут. «Заживает все как на собаке», – возражал Габи у себя в голове, но молчал и не отводил взгляда от планшета в руках лечащего врача.              Но в тот же вечер случилось... неожиданное событие для Габи. Мама и брат стояли подле кровати и утешали его, словно он прошёл войну, а не разбился на машинке. Хотя с какой стороны посмотреть, конечно... Только откуда они узнали?.. неужели эти новости уже везде? Он здесь в полной изоляции от новостей, словно в коробке. Его это не сильно тяготит, но достаточно напрягает.       Поддержка семьи... на удивление, оказалась очень нужной... это самое лучшее успокоение. Он не хотел заставлять их волноваться, но они, видя его живого и относительно целёхонького, не упрекали и не серчали. Просто искренне любили и дарили свое тепло, эмоциональную подушку безопасности, в которую Габи прыгал с разбегу.              На четвёртый день Габи уже наконец начал осознавать все происходящее. Дозу анальгетиков уменьшали и на место не соображающей головы, возвращалась былая рассудительность пилота Формулы 1. Воспоминания об аварии не пришли, но понимание происходящего уже сидело внутри. Если они приехали с Нико вместе, из его дома, на его машине, то и уехать они должны были вместе. И теперь он основательно схватился за возможность и старался выцепить информацию либо у брата, либо у врачей. Они все играли в молчанку. И если Энцо он действительно верил, когда он смотрел на него такими большими глазами, полными сочувствия, любви и всеобъемлющей поддержки, то вот врачам он уже был склонен доверять в меньше степени. Они все глупо пожимали плечами. Словно это ему поможет избавиться от тревожности. Не помогало ни капли.       День разбавлялся гимнастиками для лёгких, тяжёлым отхаркиванием (в тот момент Габриэль надеялся, что выплюнет свои лёгкие и дело с концом, потому что даже под обезболом это было невероятно тяжело и невыносимо) и посещением его близкими в часы приема. Он был невообразимо рад тешиться в родных объятиях мамочки и чувствовать самую настоящую защищённость. Пока они рядом – все хорошо.              Нет. Все не хорошо. В один из дней к нему пришёл кто-то, помимо его лечащего врача и медицинских сотрудников. Это был психотерапевт, как выяснилось в ходе разговора. Он спрашивал о поступлении в эту больницу и что происходило до этого. Только вот для Габи все что было после банкета – в тумане. В полной тёмной пелене незнания. Единственное известно точно – случилась авария. Но как она случилась до сих пор никто не рассказывал. Они думают Габриэлю страшно? Да он и не на таких скоростях разбивался, быть пилотом Формулы 1 достаточно опасная работа.       Ладно, ему было страшно. Шёл уже который день, а Нико все не было и не было. А он ждал. Искренне ждал, что он к нему придёт. Ему нужна эта поддержка от старшего, вечно спокойного немца. На вопрос о Нико Хюлькенберге психотерапевт пожал плечами со словами, что постарается узнать, где и что с этим человеком. Габи хотел в это верить. Потому что с каждым днем в груди скручивало так сильно, будто это не боль в легких, а сердце разрывается на куски.              Во время посещения на следующий день, когда Габи ожидал увидеть двоих на пороге, в палату зашел только один Энцо. Он аккуратно уселся рядом на стул и положил голову на руку младшенького. Габи все еще в надежде смотрел на входную дверь, но его дорогая mamãe так и не пришла. Не через минуту, не через две. А Энцо спокойно поглаживал его костяшки, что были разукрашены ужасными синяками.              – Энцо, а где… – Габриэль слегка приподнялся и положил вторую руку поверх чужой.              – Я отправил мать домой, она знает, что я смогу позаботиться о тебе. Ей нужно было убедиться, что с тобой все хорошо.              – Она уже… почему ты не сказал, что у нее рейс? Почему мы не попрощались? Энцо-о.. – страдальчески протянул младший и закрыл глаза.              – Не вредничай, малой. – старший Бортолето боднул лбом чужую руку и улыбнулся, заглядывая в чужое лицо, что выглядело уже более живо, чем в прошлые пару дней. – Скоро полетим домой, соскучиться не успеешь. Твой лечащий врач дает хорошие прогнозы.              Габи довольно кивнул и впервые за долгое время губы разошлись в привычной мягкой бразильской улыбке. Но идиллию прервал короткий стук в дверь и губы сами собой дернулись вниз. Психотерапевт зашёл прямо во время посещения. И они вдвоем уставились на него. Габриэль по его лицу видел – сейчас будет то, что прокатит его по всем страшным американским горкам, потому что обычно от мозгоправов ничем хорошим не веет.              – Габриэль, я выяснил насчёт вашего друга, Николаса Хюлькенберга, как вы и просили.              Габи опустил взгляд и взял Энцо покрепче за руку. На лице снова появилась тень улыбки. Нико. С ним все должно быть хорошо. Только младший не замечал тревожного и стеклянного взгляда Энцо, что смотрел на психотерапевта и подавал знаки, чтобы тот умолк. Психотерапевт, видимо, эти знаки заметил и дал поле для отступления.              – Габриэль, если вы не готовы знать, мы можем отложить этот разговор на потом. Сейчас первостепенная задача, чтобы вы пошли на поправку и вас смогли выписать из больницы.              – Да, конечно, вы правы, но я вполне готов. Что там с Нико? Ему тоже досталось, да?              Психотерапевт тихо вздохнул и присел на корточки около постели, опираясь руками о край койки. Он был с ним на уровне глаз, смотрел успокаивающе и нежно. Спокойствие стало заразительным и стресс у Габи отступил на десятый план.              – Вы попали с вашим другом в аварию.              Габи кивнул. Он это понимал и осознавал, хоть деталей буквально не знал. Он сможет об этом спросить у самого немца, очевидно, что это он был за рулём ауди в ту ночь.              – Нико Хюлькенберг скончался на месте ещё до прибытия скорой помощи. – Габриэль резко поднял голову и буквально впился своими озверевшими глазами в лицо психотерапевта. Найти хоть долю шутки, хоть долю сомнения. Ничего. Абсолютно. Кажется, он забыл, как дышать. – Мне очень жаль, Габриэль... Врачи скорой помощи не смогли ему ничем помочь. Насколько я знаю, вы также умерли. Клиническая смерть с остановкой сердца на пять минут, медики сотворили чудо. Вы и сами невероятное чудо, Габриэль. – мужчина в пиджаке и белом халате выдержал паузу, поддерживая мягкий зрительный контакт. – Все будет хорошо.              Врач погладил его по бедру и встал, всем откланялся и оставил их наедине. В тишине. Пока у Габриэля на глазах была полная пелена. Он не понимал. Не хотел понимать. На самом деле он не слушал последующие слова психотерапевта, мир остановился уже после слов о смерти Нико. Он так легко это сказал, будто совсем ничего не значит. Это было невозможно. Так не должно быть. Это все не может быть правдой. Почему?              Почему он умер?              Как это произошло?              Почему Габриэль этого совершенно не помнит?                     

***

                    Когда хоронили Николаса Хюлькенберга погода была ясной, без единого облачка. Его будто провожала сама погода на тот свет со всеми почестями и не давала слезам дождя окутать все кругом. Будто это был не траур, а праздник. Земля была сухая и рыхлая, её запах пробирался на подкорку мозга. Это был могильный запах кладбища. Это выворачивало наизнанку.       Все кругом были в черных смокингах, дамы в чёрной закрытой одежде и траурных шляпках. Никто из присутствующих не плакал, когда открыли гроб и всем предстал не просто пилот, что добился в своей карьере всего одного подиума, а человека, что был дорог каждому здесь – по-своему.       Немцы люди очень сдержанные, только близкие люди Нико позволяли себе слезы. Его родные стояли рядом и провожали его в мир иной своим молчанием, сочувственным и глубоким, просто потупив взор на мёртвое тело. Отец Николаса рассказывал о том, какой хороший был его сын, несомненно, самый лучший на свете ребёнок. Стефани подхватывала и говорила, что не было бы такого брата как Нико, не было бы и её, как личности. Мать стояла около крышки гроба и просто молчала, склонив голову. Для неё потеря была слишком большой и всеобъемлющей. Тонкие соленые дорожки скатывались по её щекам. Атмосфера не была тяжёлой, скорее просто тоскливой, прощальной. Но для Габриэля она была просто убийственной. Он даже не слушал, о чем говорят его родные. Наверное, говорили про Нико все хорошее, ценили его как человека, а не как машину, не как статистику, а как родного ребёнка, у которого не было недостатков. Габи по большей части, конечно, улавливал суть чужих слов, но он не мог поднять взгляда и отлучиться хоть на секунду на происходящее. Он целиком и полностью был поглощён человеком в гробу. Нико выглядел таким... живым. Ощущение, будто он просто уснул. Прозвенит будильник, и он проснётся, как обычно делал это по утрам. Потому что дисциплина и привычка. Но никаких будильников на чужом телефоне уже никогда не будет. А Нико... никогда больше не откроет глаза. Издалека он выглядит слишком привычно и правильно.... но Габи знает: его тело перелопачено, а лицо разбито и склеено в единую массу, чтобы в итоге все забальзамировать. Его губы неприлично блестят в тусклом свете помещения, хотя почти всегда были сухими и потрескавшимися. Это неправильно. Так не должно быть. Он не должен был там лежать.       Губы задрожали и очки сейчас как никогда кстати спасают, прикрывая его заслезившиеся глаза. Неправильно вот так стоять в толпе, в тёмном помещении, где в центре возвышается гроб с любимым человеком, и стыдливо натягивать на лицо очки. Он не должен прятать свои эмоции и скрывать, что ему сейчас очень больно. Но за него решила толпа кругом, где все серьёзные и взрослые люди, которые принимают и отпускают потерю. А он... он как ребёнок. Чувствительный, глупый и брошенный на произвол этому суровому миру. Но почему, Нико? Почему именно ты....       Когда речи закончились, а у некоторых теплилась мягкая еле заметная улыбка от нахлынувших воспоминаний, пришло время подойти и лично встретиться взглядом с почившим. Это было не обязательно, просто последний близкий и родственный взгляд на усопшего, перед тем как его опустят в землю. У Габи дрожали колени, когда он подошёл к гробу, чуть ли не самый последний, снял тёмные очки и увидел его. Нико. Завернутый в чёрный костюм и белую манишку. Он так спокойно лежал в этом гробу из красного дерева и внутри обшитый мягкой белой тканью, чтобы спалось спокойнее. По бокам были цветы, какие-то искусственные, вроде белые, у Габриэля уже не было периферийного зрения, чтобы подмечать такие детали. Нико гримировали. Слишком очевидный контраст между воспоминаниями и представившейся картиной. Его лицо было спокойным, слегка припухлым, глянцевым и замазанным, он был похож на куклу. На нем даже не видно было привычных и таких родных морщин, что уже говорить о посмертных шрамах после аварии. В голове все вертелись навязчивые мысли «потрепай его по щеке, поцелуй в глаз, привычно почеши за ухом, и он проснется», но Габи уже который раз пытается одернуть себя и сохранить нейтральное лицо.       Он не проснется, Габ. И это была та правда, которая била сильнее всего под дых. Парень приблизился вплотную, опираясь рукой о стенку гроба. Его блондинистые локоны были аккуратно уложены гелем назад, прилизано. Он так никогда не носил свою причёску. Славился своими торчащими во все стороны волосами, особенно после изнурительной гонки. Это был не его Нико, нет. Он не мог прямо сейчас лежать в гробу, конечно, нет. Наверное, это все страшный сон и Нико разбудит дрожащего Габи прямо посреди ночи, потому что тот рыдал во сне. От правды недалеко было только то, что глаза предательски слезились, а влага скапливалась на веках. Вся реальность плыла и казалось, что не просто из-за слез, а из-за Нико, которого в его, Габи, реальности уже никогда не будет.       Наверное, на него все смотрели. Наверное, они не понимали, что значит для молодого бразильца этот человек. А он был целой вселенной. И эта вселенная вот-вот схлопнется, когда щёлкнет крышка гроба и посыплется земля. Габи уложил руку на щеку спящего, погладил большим пальцем выбритую и замазанную бальзамом скулу и в голову тут же ударили, очень больно, очень чётко. Воспоминания. Как он гладил вот так мужчину по щеке, тихо смеялся и ощущал колкую щетину под подушечками пальцев. И он не выдержал. Как бы не держал лицо и не старался не допускать проявления своих ярких эмоций. Не смог. С губ сорвался тихий всхлип и тогда он понял – в этом месте перебор только он. Не музыка, не тёплые рассказы об умершем, не сочувственные улыбки. Он сам. Что стоит сейчас над Нико и давит в себе желание закричать или заплакать, как последняя тварь. Габи наклоняется ещё ближе и бережно целует его в холодный лоб, а после, незаметно в нос и оставляет свое горячее дыхание на ледяных блестящих губах. И срывается с места – прямиком к выходу. Ему нужно подышать.       Никто не знал, насколько Габи больно и почему. Никто не смог бы понять и принять его боль. Только Нико бы смог. Но прямо сейчас его гроб пакуют, чтобы по итогу вынести к могиле и в конечном счёте закопать. Он даже мыслям своим поверить не может, но знает, все происходящее – правда. А от правды всегда больно. К нему в один момент, кажется, вернулась реальность. Всё запахи вдруг ударили в нос, а живот скрутило от стресса. Габриэль подбежал к лавочке, согнулся в три погибели и пытался отдышаться. Но содержимое желудка все равно нашло выход и теперь Габи стоял на коленях, удерживаясь одной рукой за лавочку, а второй за бордюр и бесцеремонно выблевывал остатки еды в траву. Он ужасен. Все происходящее ужасно. В носу до сих пор стоял резкий запах формалина, а ещё остаточный, от свечей и их клубящегося по всему помещению аромату. Из глаз брызнули слезы от рвотного рефлекса. Он весь был мокрый. Липкий. Неприятный. Мерзкий. К горлу подступала желчь и истерика. Ещё пара секунд наедине с самим собой и убийственными мыслями, и он действительно начнёт кричать и биться в конвульсиях от своей боли.              Прошло восемь недель. После смерти Нико прошло восемь недель и когда Габи получил это злосчастное письмо, в содержимом которого первыми словами черным по белому являлись «Траурная церемония состоится...». Именно тогда реальность внутри бразильца перевернулась. Он думал, что этот шрам заживёт, что он уже покрылся коркой. Думал, что все слезы уже давно выплакал в своей дерьмовой одинокой квартирке в Милане. Думал, что реальность не сможет оскорбить его сильнее, чем он сам, когда проходил все круги самобичевания, в очередной раз захлебываясь в своём горе, пересматривая все совместные фотографии и видео. Он думал тогда, что не сможет жить, что лучше умрёт. Но время шло, и он продолжал существовать. Один. В холодной квартире, сбрасывая звонки от родных и близких друзей. Он не сможет смотреть им всем в глаза. Он не сможет собрать себя по кусочкам.       Конечно, когда он находился в больнице, в этом злополучном Монако, к нему прилетели мама и брат. Нет, конечно, их поддержка была в этот момент очень сильно важна и нужна. Энцо, когда увидел Габи, такого побитого и сломленного после ДТП, просто напрочь отказался отходить от его постели. Он не мог представить как в тот момент у них двоих разрывалось сердце. Их ребёнок, родной человек, мог умереть. Но все же Габи был в стабильном состоянии. А водитель... О Нико ему долго не сообщали. Да и сообщать было особо нечего. Был человек и нет человека. Габриэль ещё долго не мог осознать происходящее. Тяжело на самом деле думать о произошедшем, когда каждый день для тебя пытка. Спасали только сильные обезболы. Отключали боль в груди и голову, но боль где-то внутри него самого – не совсем, она оставалась вечно на периферии.       Когда время близилось к выписке, а он начинал выкарабкиваться из этого странного вакуума, резко пришло осознание. И это осознание ударило сильнее всего на свете, выбив снова весь воздух из лёгких. Ему не хотелось дышать. Каждый оставшейся день он расспрашивал мед работников о Нико Хюлькенберге. Что с ним стряслось? Он совершенно не помнил саму аварию, но прекрасно помнил, что предшествовало этой аварии. Глупо, наверное, было сначала ожидать, что Нико где-то там, в этой же больнице, в реанимации и за его жизнь боролись лучшие врачи. Но на деле его тело, идеально вскрытое и уложенное на холодном секционном столе, покоилось на нижних этажах в морге. И ждало своего часа. Когда начнутся разбирательства с документами и доставкой грузом двести обратно в Эммерих. Потому что родные не смогут оставить ребёнка на чужой земле. Когда настойчивому больному (на голову, как считали некоторые мед работники) все же вручили официальное свидетельство о смерти Николаса Хюлькенберга, брат не отходил от постели Габи ни на сантиметр. И хорошо Энцо отправил маму обратно домой еще до этого, иначе он не знает, что бы произошло. Медсестра подсобила с успокоительными, отчего истерика младшего слегла до тихих хрипов и настойчивых потираний глаз, что были чуть ли не алого цвета из-за пролитых слез. Энцо обнимал младшего и держал его так крепко, будто если отпустит, тот исчезнет и никогда не вернётся. Возможно, так и было бы, если бы не старший. У Габи внутри, кажется, все опустело. Он просто уткнулся в шею братишки и гладил чужие волосы, зарываясь пальцами в нежные локоны. Слов на благодарность просто не находилось, но они оба знали – слов не надо. Старшему достаточно просто этого тихого сопения ему в шею и неуверенных поглаживаний.       Когда Габи выписали из больницы, он впервые за долгое время не знал куда ему идти в этом чертовом Монако. Его дома здесь не было. Здесь был Нико. А где Нико – там и дом. Энцо сам решил, как будет лучше. Он узнал у врача все нужные процедуры, все зарядки, рекомендации, ограничения, получил все нужные рецепты на лекарства, в большинстве именно на анальгетики. Он сможет позаботиться о братишке, особенно когда тот отчаянно в нем нуждается.       Габриэль осознает острую потребность в одиночестве, когда они едут в аэропорт Ницца. До их рейса в Сан-Паулу ещё около четырёх часов, а дорога до аэропорта продлится ещё примерно полчаса. Пока Энцо мирно спит, откинувшись на мягкое сиденье, Габи судорожно ищет ближайшие рейсы до Милана. Черт, хотя бы что-то ближайшее бы шло, уж как-нибудь доберётся. Хорошо, ему везёт. Через три часа рейс на Милан – Линате, самый ближайший аэропорт. Он перестаёт думать. Просто на автомате берет билет бизнес-класса и скриншотит. Экран тухнет и телефон отправляется в карман. Наверное, будь это привычная обстановка, он бы взял свои наушники и включил любимый плейлист, да желательно громкость сделать повыше, а после смотреть за дорогой через окно. Но настроение ни к черту, а на душе полный траур, не до музыки. Рука автоматически находит руку брата, что аккурат лежит на сиденье. Это его спасательный круг. И только что одним оплаченным билетом он этот круг проткнул ножом.       Для Энцо было слишком большой неожиданностью, когда он получил короткое сообщение «Бро, я лечу к себе домой. Не парься, лети к родным, передай им от меня привет.» от Габи. Он сначала... не смог понять, что все это значит, пока не услышал о посадке на рейс Ницца – Милан. Хитрый жук ускользнул на самолет под предлогом похода в туалет. Этого следовало ожидать. Как минимум от обычного Габи. Раненный своими душевными переживаниями он всегда закрывался в себе, в своей комнате, показывал свой панцирь, а внутри долго-долго терзал себя. Он никогда не был готов показывать всю ту боль, что испытывает, но на лице она всегда читалась. Габи сильный, справится, он всегда справлялся. Поэтому в ответ на сообщение после двадцатиминутного молчания Энцо присылает подробную инструкцию, как и говорил ему хирург, а после наказал по прилёту сразу записаться к врачу. Наверняка, чтобы эту тираду ему повторили по третьему кругу, он ведь с первого раза не понял. А, ну, и ещё, чтобы получить актуальные рецепты к обезболам, а то нужные бумаги были у старшего.       На самом деле причина по которой Габи струсил и не полетел вместе с братом была до боли простой. Они расстроятся. Они не смогут принять эту глубокую рану Габриэля, он не хочет их тревожить своим подавленным состоянием. Он сможет справиться с этим сам. По крайней мере он так думал и хотел в это верить. Вера в эту чушь разбилась при первом же сброшенном звонке брата, когда младший навзрыд хныкал себе в колени, среди разобранных вещей Нико. То тут, то там, каждая мелочь или стыренная вещь ранее, ныне оставляла свежий шрам. Было невыносимо больно, но Габи все равно прижимал к себе чужую футболку, обнимал её руками и вдыхал оставшийся запах. Он не сможет от них избавиться. От этих вещей. Может, когда-нибудь, но точно не в ближайшее время.       Первая неделя в одиночестве была самой тяжёлой, невыносимой. С каждым днем хотелось все сильнее и сильнее взяться за острые предметы и навредить себе. Но он терпел. Зарывался в вещи Нико, их совместные фото, переписки и говорил себе о том, что не этого бы хотел от него немец. «А я бы, черт побери, просто хотел, чтобы ты был жив» вертелось в голове, и он себя за это ненавидел. Он был таким эгоистом и таким же остался. Думал только о том, что хочет он сам. Его не интересовали желания Нико. И от этого сердце вновь болезненно сжималось.       Помимо душевной боли первая неделя была тяжёлой и в физическом плане. Ему приходилось спать полусидя, делать дыхательные гимнастики, что больше походили на испытания для его грудной клетки. Было трудно. Боль гасили только обезболы и то, зачастую пассивная боль все равно оставался где-то на подкорке. Было похоже на давление и тяжесть. Но только боль физическая хотя бы немного давала расслабиться и перестать думать о боли моральной. Просто переставать думать. Хотелось забыться полностью. Несмотря на отклонение звонков, спустя пару дней Габи начал отвечать Энцо на сообщения. Поддерживать связь по переписке было уже достаточно хорошим знаком. Признаком, что все наладится.       И все налаживалось. Неделя одна за другой шли, а боль медленно стихала и притуплялась. Раны как физические, так и моральные медленно затягивались. Время лечит. Регенерация работает хорошо, он молодой подрастающий организм. А вечно горевать по кому-то все равно не выйдет. Слезы всего мира все равно выплакать невозможно. У Габи вот они закончились уже на третью неделю в полном одиночестве. Он даже начал отвечать на звонки родных и списываться с друзьями. Но пока что он не готов на большее. Видеться с кем-то трудновато, хотя Энцо говорит, что это пойдёт ему на пользу и хуже точно не сделает. Возможно, в чем-то он прав. Но явно не сейчас. Рана ещё только гноится и тревожить её – опасно. Стоит переждать. Он не готов нарушать свой траур. Он в своей боли находит выход и будет продолжать, пока совсем ничего не останется.                     – О, Боже, Габриэль! – резкий голос раздался позади распластавшегося на земле бразильца. – Что с тобой?              Характерный акцент, вытягивание гласных. Это был родной голос. Отец команды, где они, Нико и Габи, были желанными первенцами. Маттиа подлетел к лавочке и склонился, аккуратно подхватывая его под руку. Он не поднимал, не тормошил, просто поддерживал. Наверное, Габи выглядел ужасно. И воняло наверняка от него дико.              – Бедный ребёнок, – еле слышно пролепетал Бинотто, поглаживая второй рукой кудрявую макушку. – Поднимайся, я сейчас принесу тебе водички.              Габи лишь устало мотнул головой. Его только перестало рвать, в носу и горле стоял прогорклый привкус, а по подбородку стекала горячая слюна. Маттиа аккуратно перехватил его и поднял на ноги, тут же усаживая на лавочку. Он окинул взглядом чужое лицо и обхватил его руками. Взгляд парня был где-то не здесь, пришлось хоть как-то его отлавливать. Большие пальцы аккуратно помассировали виски и Габи поднял свой рассеянный, полный усталости, взгляд. Бинотто прошёлся пальцами по шее мальца и схватился за воротник. Он начал ослаблять галстук, после вообще решив от него избавиться, а следом расстегнул парочку верхних пуговиц рубашки. Теперь парню должно стать легче дышать. Швейцарец потрепал его по голове и приблизился.              – Я сейчас отойду за водой, сиди здесь спокойно. – Маттиа пальцами убрал слипшиеся кудри с чужого лба. – Эй, Габриэль?              – Да?.. – тихо промычал бразилец, прикрывая глаза.              – Я хочу, чтобы ты опустил голову на уровне колен и так посидел, пока я не вернусь.              В ответ Габи вновь мотнул головой и склонился, опуская руки на колени, а голову, в свою очередь, укладывая в раскрытые ладони. Маттиа отлучился и он остался вновь один на один с самим собой. В груди снова гудело, а в животе скручивался узел. Неприятный привкус во рту только сильнее мутил, а слезы непроизвольно скатывались по щекам. Уже не ясно по какой именно причине: то ли из-за нахлынувшей рвоты, то ли из-за вскрывшихся душевных ран. Бинотто подошёл тихо, совсем незаметно. Выдал свое присутствие только лёгким прикосновением к плечу.              – Вода, Габриэль. – мужчина открутил крышку и протянул холодную бутылку прямо в дрожащие руки бразильца. Он выглядел очень бледно и нездорово. Возможно, не только стресс повлиял, а ещё и состояние здоровья после больницы.              – Спасибо – тихо просипел парень и сразу прильнул губами к бутылке.              Хотелось наконец избавиться от дурного привкуса во рту. Первые глотки были сплюнуты в кусты с этим послевкусием рвоты. Жидкость была ему сейчас жизненно необходима. Он вытянул ладонь и сложил её лодочкой, сразу выливая содержимое бутылки на неё и обмывая свое горячее лицо. Холодная вода отрезвляла и бодрила, покалывая кожу. Ему нужно было смыть с себя грязь. Всё слезы, слюни, сопли. Все что делало его липким и мерзким. Нужно было смыть с себя весь этот стыд. Перед всеми. И прямо сейчас перед Маттиа.       Рука потянулась чисто на инстинктах. Мозг приказал сделать глупость и Габи автоматически последовал этому указанию. Только вот Бинотто не пальцем деланный и предостережительно схватил мальца за руку, выхватывая бутылку. Не хватало, чтобы пацан сейчас был весь мокрый до нитки.              – Давай помогу умыться, если хочешь – мягко отозвался мужчина и взял его за запястье.              Габи на это снова сдержанно кивнул и шмыгнул носом. Руки все же выставил. Вода полилась прямо в ладони. Он смотрел, как капли стекают по коже и падают на пол. Закрыл глаза. Плеснул в лицо, растирая ладонями. Постепенно становилось легче. Лучше. Запахи отходили на задний план. Особенно запах формалина хорошо перебился кислым привкусом утреннего завтрака. Ещё пару раз ополоснувшись, Габи откинулся на спинку и тяжело вздохнул. Маттиа сел рядом, закрывая бутылку. Босс сел так близко, залезая в личное пространство, буквально упираясь коленом в чужую ногу. Так делал только Нико. На душе вновь что-то отчаянно скребется и Габи старается это задушить.              – Как ты себя чувствуешь, Габриэль?              – Всё хорошо, спасибо, Маттиа...              – Нет. Как ты себя чувствуешь? – Бинотто повернулся и посмотрел на спокойный профиль парня. – Потеря Нико была слишком большой для нас всех.              – Я в порядке, Маттиа, правда. У меня было время смириться. – Габи как-то неопределенно дернул плечами и повернулся в ответ. В глазах мальца читалась вселенская усталость и неприкрытая боль. – Просто, знаешь... непривычно, что все такие суровые. Не по себе.              – Я понимаю. – старший уложил свою ладонь на плечо в знак поддержки. В этот момент Габриэль осознал, насколько ему не хватало этого контакта. Простого контакта другого человека и утешений. Он успел соскучиться. И по Маттиа Бинотто он тоже очень соскучился.              – Спасибо... – прошелестел бразилец, склонив голову.              Они сидели так ещё минуту или две в полной тишине. Бинотто поглаживал мальца по плечу. Он ещё такой юный и глупый, у него вся жизнь впереди. Нельзя ему так себя разрушать и корить. Видно же, что осадок после аварии остался. Наверняка до сих пор понять не может, почему он жив, а старший напарник лежит в саване. Но здесь не нужно искать ответов на вопросы «почему он?», «почему это случилось со мной?». Просто, потому что жизнь чертовски не справедлива. Вот и все.              – Ты как, сможешь присутствовать на погребении? – спросил старший, и взглянул на лицо Габи – Там скоро уже будут прощальные слова.              – Да, конечно. Пойдем. Мне уже лучше. – резко выпалил в ответ Бортолето и чуть ли не подорвался с места.              Когда они пришли, все уже стояли около гроба и ямы. Совсем скоро Николас окажется в земле. И Габриэлю придётся с этим просто смириться. Тишина стала густой и гнетущей. Все понимали, что это последний миг, когда они увидят Нико наяву. Это последний шанс попрощаться и сказать самые важные слова.       Габи смотрит на него. На смысл всей своей жизни. Он вновь натягивает на лицо очки, ведь непрошенная пелена снова застилает взгляд. Как отпустить его? Как забыть? Габи не сможет без него...       Габриэль вздрогнул, когда родное лицо скрылось за крышкой деревянного гроба. Воцарилась тишина. Музыку никто не включал и Габи даже не мог предположить, что будет её ждать, потому что тишина разъедала сильнее всего. В этой тишине он снова оставался одиноким, хрупким и ранимым.       На плечо сочувственно легла чужая ладонь. Уверенно, стойко, словно Бинотто был готов взять эту ношу старшего наставника себе на плечи. Но он ошибался. Габриэлю не нужен был наставник. Не нужен был учитель. Ему нужен был Нико. А Бинотто не в силах стать им, чтобы хоть как-то помочь. Бортолето все равно благодарен ему за эту поддержку. В одиночку бы он, наверное, тут стоял из последних сил.       Гроб начали опускать в яму. Тишина резко прервалась тихими всхлипами матери Николаса. Муж аккуратно обнимал её подрагивающие плечи. Никто не готов хоронить своего ребёнка. От этого у Габи внутри все сжимается с невероятной силой. Он эгоист. Его интересует только собственное горе и собственная боль. Но у Нико были более близкие родственники, любимые ему люди. Они скучают по нему гораздо сильнее и скорбь их в сто крат больше, чем у недо-любовника. У этих людей гораздо больше сил и мужества, чем у Габи когда-либо было в принципе.       Он полный эгоист, потому что в глубине души плевать он хотел на них всех. Для него был важен только Нико.       Гроб был опущен. Родные Нико начали бросать горсть земли. Она, в этой гнетущей тишине, так громко ударилась о крышку деревянной коробки. С каждой новой горстью звук все приглушался и приглушался. Земля попадала на уже скинутую землю и это больше не откладывалось резким звуком на подкорке мозга. Когда пришла очередь Габриэля и он взял в руки рыхлую могильную землю.... Он не смог оторвать взгляда от красного дерева. Его щепотка осыпалась вниз с особой бережностью. Будто не хотел причинить вред. Будто укладывал спать, а все это – тёплая мягкая постель.              – Я люблю тебя... – одними губами произнёс парень, склоняясь над могилой. С его рта не мог вылететь ни единый звук. Наверное, даже к лучшему.              После – все как в тумане. Габи наблюдал за происходящим будто бы от третьего лица. Гроб закапывали и трамбовали с таким стойким спокойствием, как и положено могильщикам. Им от чужой смерти ни горячо, ни холодно. И хотелось бы иметь такое же отношение ко всему этому. Он стоял в прострации так долго и так недвижимо, что вырвал его из этого состояния только Бинотто. Когда все остальные уже расходились и усаживались по машинам. Большинство – на поминки, остальные по домам.              – Габриэль.              Бразилец поднял голову и посмотрел на Маттиа сквозь тёмные очки.              – Ты ведь знаешь, что мы будем рады, если ты вернёшься?              – Да, Маттиа. Мне пока по состоянию здоровья... нельзя.              – Я знаю. Я к тому, что ты останешься нашим пилотом. Конечно, тебя будет подменять резервный гонщик. – Маттиа вздохнул и положил на чужое плечо свою руку, слегка сжимая пальцы.              – Я понимаю.              – Ты все ещё хочешь гоняться?              Вопрос был словно удар под дых, ведь конкретного ответа не было. Он не забыл о своих амбициях и успехах. Его может ждать хорошая карьера в Формуле 1. Но он не знает. Не знает сможет ли пережить этот тяжёлый период. Не изменится ли его мнение за все это время восстановления?              – Хочу.              Но для Габи это единственный шанс забыться. Адреналин от высоких скоростей и плотное соперничество – это именно то, что ему нужно. Это будет его терапией.              – Будь на связи.              – Я буду рад, если вы назначите меня пока что резервным пилотом. Я.. хочу снова включиться в работу.              – Конечно, мы так и поступим. – рука босса прошлась по непослушным кудряшкам и зарылась в волосы, трепая мальца по макушке. – Обсудим все детали после, я тебя наберу. Сегодня.... отдохни. Тебя подвезти?              – Нет, Маттиа, не стоит.. Езжай с остальными на поминки. Я доберусь до дома сам. – на это бразилец получил скептический взгляд и вздернутую бровь. – Правда. Все хорошо. Я все равно не собирался ехать на этот званый ужин, а сейчас ещё и мутит. Я отдельно поеду.              – Хорошо. – Бинотто в последний раз потрепал его по голове и развернулся, все отдаляясь и отдаляясь.              И он остался один.              Нет.              С ним был Нико. Он аккурат лежал в своём закрытом домике, завернутый в тёмный костюм и манишку, пахнущий формалином и воском. На могильной плите были высечены красивым ровным шрифтом «Nicolas Hülkenberg», а снизу дата рождения и... дата смерти. Дата их аварии. Восемь недель назад решилась судьба. И Габи не готов принять такое её решение. Но он более чем уверен, что, если бы у Нико был выбор – он бы, очевидно, сделал его в любом случае в пользу Габи. Потому что это Нико.       А Габи... он должен идти дальше. Ради него. Потому что Нико бы этого хотел. Потому что другого выбора у него попросту нет.       И он смотрит на это надгробие и сердце рвётся по швам. Один за другим, остаются только ошметки. Он смотрит на холодный камень и уже не представляет, как собрать себя по кускам. Потому что винит себя. Потому что пытался поссориться. Потому что отвлек. Потому что ведёт до сих пор себя как эгоист. Но ничего не может с этим поделать. Он будет эгоистичен в своих желаниях.              Ноги уже не держат. Габриэль Бортолето падает ниц и хватается руками за холодный камень, как за последнюю опору. Будто хватается за Нико из последних сил. Дорогой костюм тотчас становится ещё более отвратным, грязным. Габи прислоняется лбом к надгробию. И тишина разбавляется надрывным плачем. Это его последнее прощание. Он должен пережить эти чувства здесь и сейчас, чтобы после стало легче.              – Нико.... прошу.... не оставляй меня, – срывается Габи, сильнее прижимаясь к плите. – Нико, прошу, пожалуйста! – руки обхватывают бесчувственный камень в попытках обнять и согреться. Но это дарит только мороз по коже. – Николлета.... вернись, я не смогу.... пожалуйста...              Но Нико останется там, на небесах. Возможно, будет гулять по ярко зелёной поляне и думать о своем маленьком мальчишке.       А Габи нужно двигаться дальше. В этом мире у живых есть время, и оно заставляет волей не волей идти дальше.       Но здесь и сейчас нет никакого времени. Есть только сломленный мальчик, которому всего двадцать один год, и его большая дыра внутри, под ребрами, и она разрушительна. С губ срывается скулеж, такой надломленный и противоестественный.       Он снимает солнцезащитные очки и укладывает их рядышком. Это по праву принадлежит Нико. Забыл их у Габи в одной из поездок на гран-при, вот бразилец и присвоил. Они ему не так идут, как шли Нико. У немца слишком очевидная привычка носить очки.                     А ещё, у Нико очень странная привычка уходить по-английски.