Иной

Кейске Баджи лежал на продавленном диване в квартире, которая уже полгода как числилась его официальным местом жительства, и задумчиво наблюдал за тем, как его лучший друг, а по совместительству — тайный (ну, почти) парень, пытается попасть ключом в замочную скважину. Это было зрелище. Чифую Мацуно, прижимая к груди пакет с продуктами, сосредоточенно водил ключом где-то в районе косяка, периодически пиная дверь ногой для острастки. — Эй, Чифую, — лениво протянул Баджи, не меняя позы. — Если ты сейчас вынесешь дверь, мне придется снова объяснять хозяину, почему у неё слетели петли. В прошлый раз ты перепутал её с мордой хачировского прихвостня. — Заткнись, Баджи, — беззлобно огрызнулся Чифую, наконец, справляясь с замком. — У тебя руки из жопы, когда ты эту дверь ставил. Я вообще удивляюсь, как она до сих пор держится. Дверь распахнулась, и Чифую ввалился в прихожую, громыхая пакетом. Баджи даже не пошевелился, только перевел взгляд на светлый затылок друга. Чифую стянул кеды, бросил их прямо посередине прохода. Баджи мысленно поставил галочку: «сделано», и прошел на кухню, даже не взглянув в гостиную. — Я пиво купил! Никогда не думал что школьникам продадут — крикнул он оттуда. — И ту лапшу, от которой у тебя потом изжога, но ты все равно ее жрешь пачками. Баджи ухмыльнулся. Чифую был единственным человеком в мире, который знал о его слабости к дешевой лапше быстрого приготовления и при этом не пытался отнять у него последнюю пачку, а молча покупал новую. Это была забота. Такая, знаешь, по Чифуевски: грубая, с подколами и обязательным пинком под зад, но забота. Баджи наконец соизволил подняться с дивана. Он прошел на кухню босиком, в одной лишь расстегнутой рубашке, накинутой на голое тело. Остановился в проеме, прислонившись плечом к косяку, и сложил руки на груди, наблюдая, как Чифую с остервенением пихает банки в пустой холодильник. — Слушай, — начал Баджи. — А ты чего такой дерганый? — Я? — Чифую обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то странное. — С чего ты взял? Просто гребаный день. Эта старая карга с нижнего этажа опять вызвала полицию, потому что я якобы громко хожу. Представляешь? Громко хожу! Я ей сказал, что если она еще раз тронет мои кроссовки, которые я оставил сушиться на лестнице, я ей эти кроссовки в очко засуну. — И как, помогло? — лениво поинтересовался Баджи, подходя ближе. — Не, она врубила какую-то буддистскую музыку на всю грлмкость. Думает, если она на картошку в «Севене» экономит, то у нее карма очистится? — Чифую захлопнул холодильник и, развернувшись, чуть не уткнулся носом в грудь Баджи. Баджи даже не думал отодвигаться. Наоборот, он навис над Чифую, сверху вниз глядя на его вечно нахохленную физиономию. — Слышь, Мацуно. Ты мне зубы не заговаривай. Я про другое спрашиваю. Чифую дернул плечом, пытаясь сбросить невидимый груз напряжения. Он отвел взгляд в сторону, уставившись куда-то в угол, где стояла раковина с немытой посудой. — Нормально все, — буркнул он. — Устал просто. Так заебался. Теперь иногда понимаю Санзу. Он же христианином был..... Теперь буддист. Баджи прищурился. Его Чифую врать не умел совершенно. Он начинал отводить глаза, дергаться и становился еще более колючим, чем обычно, менял тему. Баджи знал это как свои пять пальцев. — А ну смотри на меня, — голос Баджи стал тише, но в нем появились металлические нотки. Не угроза, нет. Просто требование. Чифую неохотно поднял глаза. В них действительно читалась какая-то тревога, которую он отчаянно пытался спрятать за своей обычной маской раздраженного идиота и уставшего от жизни школьника. — Говори, — Баджи качнулся вперед, почти касаясь губами его лба. Не поцелуй, а так, жест собственника, будто помечая его. — Да отвали ты, — беззлобно огрызнулся Чифую, но на долю секунды прикрыл глаза, словно поддаваясь этому невысказанному теплу. — Чего пристал? Пиво пей давай. Ты же так хотел. Или что? Уже всё? Не актуально? Он ловко вывернулся из полукольца рук Баджи, открыл холодильник, выудил две банки и одну с размаху швырнул Баджи. Тот поймал ее одной рукой, даже не глядя. — Ты в зеркало сегодня смотрелся? — вдруг выпалил Чифую и тут же сам замер, будто сказал что-то лишнее. Баджи моргнул. — Чего? — Да так... — Чифую уже отвернулся, открывая свою банку. — Забудь. Померещилось. — Чифую. — Баджи шагнул к нему, поставил банку на стол и положил тяжелую ладонь ему на плечо, разворачивая к себе. — Ты меня знаешь. Я люблю, когда мне выносят мозг, только если это делаешь ты своим телом в моей постели. В остальных случаях — колись давай. Что за хуйня с зеркалом? Чифую дернулся, но не сбежал. Он стоял, уставившись в пол, и молчал. Баджи терпеливо ждал. Он умел ждать, когда дело касалось Чифую. Этот дурак мог молчать часами, но Баджи знал: если просто стоять рядом и не давить слишком сильно, он в конце концов треснет. — Я сегодня в лифте ехал, — наконец выдавил из себя Чифую, не поднимая глаз. — Лифт у нас, сам знаешь, с этим зеркальным говном на задней стенке. Ну, стал поправлять волосы, глянул в него... — он запнулся. — И мне показалось, что я там не один. Будто там ещё хуета какая рядом со мной стоит. Баджи нахмурился. — В смысле? Кто-то сзади стоял? — Да нет же! — Чифую дернулся, сбрасывая его руку. — Там никого не было. Но мое отражение... оно смотрело не туда, куда я. Оно смотрело мне за спину, а потом резко — прямо на меня. И ухмыльнулось. Понимаешь? Я не улыбался. А оно — ухмыльнулось. И потом я увидел хуету рядом со мной.... Ну типо рядом её не было но в зеркале была! Эта чёрная нечто сидело на моём плече. Повисла тишина. Баджи смотрел на Чифую и видел, что тот абсолютно серьезен. Для Чифую, который мог в одиночку пойти против десятка враждебных бандюг и при этом не моргнуть глазом, такой испуг был дикостью. — Слышь, Чифую, — мягко сказал Баджи. — Может, ты перегрелся? На солнце сегодня был? — Да не было там солнца, идиот! — огрызнулся Чифую, но в его голосе проскользнули нотки сомнения. — Ладно, забей. Наверное, показалось. Темно было, лампа в лифте мигает. Он схватил свою банку и, обойдя Баджи, вышел с кухни. Упал на диван, закинул ноги на журнальный столик и уставился в потолок, делая большие глотки. Баджи постоял еще немного на кухне, глядя ему в спину. Потом пожал плечами и последовал за ним. Он плюхнулся рядом, практически придавив Чифую своим весом к дивану, и бесцеремонно закинул руку ему на плечи, притягивая к себе. — Сдурел? Жарко! — Чифую попытался вырваться, но скорее для формальности. — Не ной, — Баджи ткнулся носом в его макушку, вдыхая запах шампуня, смешанный с запахом улицы и пота. — Если тебе там всякая херня мерещится, значит, будешь теперь в туалет с открытыми глазами ходить, чтобы я тебя прикрывал. А в лифт вообще пешком. Десятый этаж — полезно для задницы. — Сам ты задница, — буркнул Чифую, но спорить не стал и даже чуть расслабился, привалившись к боку Баджи. Так они и сидели: два хулигана, гроза района, в обнимку на дешевом диване, попивая теплое пиво. Баджи рассказывал какую-то тупую историю про то, как он вчера пытался заставить кота соседки драться с дворовой собакой, а Чифую слушал вполуха, прокручивая в голове жуткую ухмылку своего собственного лица. Чифую заснул первым. Баджи это почувствовал, когда голова Чифую окончательно упала ему на грудь, а дыхание стало ровным. Он осторожно забрал у него пустую банку, поставил на пол и укрыл парня пледом, который валялся тут же. Сам Баджи спать не хотел. Он смотрел на светлую макушку и чувствовал, как внутри разливается глупое, почти нежное тепло, которое он ни за что не признал бы вслух. Кейске Баджи был дебоширом, задирой и, по мнению многих, просто отбитым на голову придурком. Но был один человек, ради которого он был готов разорвать глотку любому. И этот человек сейчас мирно сопел у него на груди, сжимая во сне край его рубашки, как маленький. В комнате было темно. Только свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя полосы на полу. Баджи лениво скользнул взглядом по комнате и замер. В углу, на старом трюмо, стояло зеркало. Обычное зеркало, которое Чифую притащил с помойки пару месяцев назад, потому что «нормальное зеркало лучше отражает свет и не так бесит, как твоя рожа по утрам». Баджи тогда просто закатил глаза. Сейчас в этом зеркале отражалась комната. Диван, на котором они сидели. Столик. И он сам с Чифую на груди. Но что-то было не так. Баджи не сразу понял, что именно. А потом его прошиб холодный пот. Его отражение смотрело прямо на него. Баджи смотрел в зеркало. А его отражение… его отражение смотрело не на свое реальное тело, а куда-то в сторону. А потом медленно, очень медленно, перевело взгляд и уставилось прямо в глаза Баджи. И на губах отражения появилась та самая ухмылка, о которой говорил Чифую. Ухмылка, полная злобы и предвкушения. Баджи моргнул. В зеркале, как и положено, сидел он сам с сонным Чифую на груди. Никакой ухмылки. Никакого странного взгляда. — Показалось, — прошептал Баджи одними губами, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Твою мать, Чифую, ты меня заразил своей паранойей. Он крепче прижал к себе спящего парня и закрыл глаза, решив, что завтра все это покажется полной ерундой. Он не видел, как в темноте зеркала его собственное отражение медленно покачало головой, словно с сожалением глядя на эту картину умиротворения. На следующий день Баджи проснулся от того, что кто-то бесцеремонно пинал его под ребра. — Вставай, сонная тетеря. Я есть хочу. Чифую уже стоял над ним, одетый, с мокрыми после душа волосами, и выглядел так, будто вчерашний инцидент с лифтом был вычеркнут из его памяти начисто. Баджи прищурился, глядя на него снизу вверх. Никакой тревоги. Обычный колючий Чифую. — Сам сходи, — прохрипел Баджи, переворачиваясь на другой бок. — Иди ты. Деньги давай. — У тебя свои есть. — Я их продул в автомате вчера. Баджи вздохнул, полез под подушку, выудил оттуда мятую купюру и, не глядя, швырнул в сторону Чифую. Купюра описала дугу и упала на пол. — Подай, — скомандовал Баджи, зарываясь лицом в подушку. Чифую фыркнул, но наклонился. И замер. Баджи краем глаза видел, как он застыл в неудобной позе, глядя куда-то в сторону. — Чифую? — Чего? — голос парня был на удивление спокойным, но слишком спокойным. — Да так, муха. Дай сюда свои грязные деньги. Он резко выпрямился, схватил купюру и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Баджи проводил его взглядом, а потом резко сел на кровати. Чифую смотрел в сторону трюмо. В зеркало. Баджи вскочил, натянул первые попавшиеся джинсы и выбежал в коридор. Чифую уже натягивал кроссовки у входной двери. — Эй, — окликнул его Баджи. Чифую дернулся, как от удара током, и резко обернулся. В его глазах мелькнул настоящий, животный страх, который тут же сменился привычной злостью. — Чего тебе? Сказал же, за едой иду. — Ты чего там увидел? В зеркале? — прямо спросил Баджи, подходя ближе. — Ничего, — отрезал Чифую, отводя глаза. — Слушай, не бери в голову. У меня, наверное, крыша едет от того, что я с тобой живу. Ты постоянно разбрасываешь свои шмотки, храпишь по ночам и жрешь мою лапшу. Нормальный человек от такого тронется. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Баджи остался стоять в прихожей. Чифую врал. И врал отвратительно. Баджи прошел обратно в комнату и остановился перед трюмо. Он смотрел на свое отражение. Обычное, уставшее, с опухшим после сна лицом и взлохмаченными белыми волосами. Баджи помахал рукой. Отражение послушно повторило жест. — Ну и что вы там оба высматриваете? — буркнул он зеркалу. — Ни хрена же нет. Зеркало молчало. Баджи провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить, и тут его пальцы наткнулись на что-то странное на стеклянной поверхности. Он присмотрелся. В самом углу зеркала, там, куда редко попадал свет, была тонкая, едва заметная трещина. Или не трещина? Это было больше похоже на царапину, оставленную, возможно, ногтем. Но Баджи точно знал, что вчера, когда он засыпал, этой царапины не было. Он провел по ней пальцем. Она была холодной и гладкой, как и остальное стекло. — Странно, — пробормотал он. Остаток дня прошел в странном напряжении. Чифую вернулся с продуктами, молча сгрузил их на кухне и уткнулся в телик, делая вид, что его интересует какая-то дурацкая передача про рыбалку. Баджи сидел рядом, листая журнал про мотоциклы, но краем глаза постоянно наблюдал за другом. Он заметил, что Чифую старается не смотреть в сторону трюмо. И на любую отражающую поверхность — экран телевизора, когда тот гас, стекло на фотографиях в рамках, даже на блестящий бок чайника. Вечером, когда Чифую пошел в ванную, Баджи насторожился. В ванной было большое зеркало над раковиной. Он подождал минуту, другую, а потом услышал приглушенный звук. Словно кто-то ударил кулаком по стене. Баджи рванул с дивана, в два прыжка преодолел коридор и влетел в ванную, вышибая дверь плечом. Чифую стоял, вцепившись обеими руками в края раковины, и тяжело дышал. Его лицо было белым, как мел, а глаза, широко распахнутые, были прикованы к зеркалу. — Чифую! — Баджи подскочил к нему, схватил за плечи, разворачивая к себе. — Что случилось? Чифую молчал. Он только часто и мелко дышал, глядя сквозь Баджи. Потом перевел взгляд на его лицо, и в глазах постепенно начало появляться осмысленное выражение. — Оно… — прошептал он. — Оно там. Оно смотрит на меня. И… оно не я. Баджи резко повернул голову, глядя в зеркало. Там, как и положено, отражалась ванная: он сам, держащий за плечи бледного Чифую, за их спинами — душевая кабина, стиральная машина. Ничего необычного. Абсолютно нормальное отражение. — Там никого, — твердо сказал Баджи. — Смотри. Это я. Это ты. Всё. Чифую мотнул головой, не желая смотреть. — Оно улыбалось мне, Баджи. Моим лицом. И шевелило губами. Оно что-то говорило, но я не слышал. Оно… оно звало меня. Оно хотело, чтобы я подошел ближе. — Твою мать, Мацуно, — выдохнул Баджи, прижимая его к себе, игнорируя тот факт, что Чифую мокрый после душа и холодный. — Это просто игра света. У тебя бессонница? Ты мало спишь? Это все нервы. Чифую уткнулся лицом ему в шею и молчал. Баджи чувствовал, как дрожит его тело. Его Чифую, который мог голыми руками вырубить троих амбалов, дрожал от страха перед собственным отражением. — Пошли отсюда, — скомандовал Баджи. — Закроем эту ванную на хрен. Будешь мыться, когда я рядом. А это зеркало… — он глянул через плечо Чифую в стекло, и ему почудилось, что отражение Чифую у него за спиной на мгновение посмотрело не на них, а куда-то в сторону, но Баджи списал это на блики от воды. — Завешу его тряпкой. Он вывел Чифую из ванной, усадил на диван, налил ему виски (лекарство от всех болезней в понимании Баджи) и заставил выпить залпом. Чифую пил послушно, как ребенок. Баджи вернулся в ванную, сорвал с вешалки большое махровое полотенце и накрыл им зеркало, тщательно заправив края. Когда он вернулся, Чифую сидел на диване, сжимая в руках пустой стакан, и смотрел перед собой остановившимся взглядом. — Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на Баджи. Баджи плюхнулся рядом, закинул руку ему на плечи и притянул к себе. — Заткнись, дурак. Кому еще спасибо говорить, как не мне? Я ж тебя люблю, придурка такого. И не смотри на меня так, я серьезно. Чифую дернулся, словно его ударило током. Он всегда так реагировал, когда Баджи говорил о своих чувствах прямо. Он краснел, злился, начинал огрызаться. Но сегодня сил на это не было. Он только еще теснее прижался к боку Баджи и закрыл глаза. — Я тоже, — еле слышно прошептал он в ткань его футболки. — Только ты никому не говори, ладно? Засмеют. — Кто засмеет? — усмехнулся Баджи, гладя его по мокрым волосам. — Я сам кому хочешь зубы выбью. Спи давай. Ночью Баджи проснулся от странного чувства. В комнате было холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему холодно, как будто открыли окно настежь в середине зимы. Чифую спал, уткнувшись носом ему в подмышку, и даже не шевелился. Баджи поднял голову и посмотрел в сторону трюмо. Полотенце на зеркале в ванной висело, дверь была прикрыта. Но зеркало на трюмо было открыто. И там, в его темной глубине, стоял Чифую. Тот самый Чифую, который спал сейчас рядом с Баджи. Только в зеркале он не спал. Он стоял, прислонившись плечом к косяку (отражению косяка), и смотрел прямо на диван. На них. И улыбался. Это была неправильная улыбка. Чифую так не улыбался. Его улыбки всегда были или кривыми, насмешливыми, или злыми, или редкими — смущенными, когда он думал, что Баджи не видит. Эта улыбка была пустой, голодной и торжествующей. Баджи замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он хотел закричать, разбудить Чифую, но язык словно прилип к небу. Зеркальный Чифую отлепился от косяка и сделал шаг вперед. Прямо к стеклу. Он подошел вплотную и прижал ладони к внутренней стороне зеркала. Баджи с ужасом увидел, как на стекле, с его стороны, там, где ладони двойника, начали проступать влажные отпечатки. Будто он действительно был там, по ту сторону, и давил на стекло. А потом зеркальный Чифую наклонил голову набок и одними губами произнес: «Он мой». Баджи моргнул, и видение исчезло. В зеркале отражалась пустая комната: диван, столик, он сам с сидящим рядом Чифую. Только вот они оба спали. Как в зеркале могло быть отражение, где Баджи сидел с открытыми глазами? Баджи резко сел, сбрасывая с себя одеяло. Чифую заворочался, что-то недовольно пробормотал. — Тихо, тихо, — прошептал Баджи, хотя голос его предательски дрожал. — Спи. Он встал, на ватных ногах подошел к трюмо. Провел рукой по стеклу. Оно было холодным и влажным. Баджи поднес пальцы к носу. Вода. Обычная вода, без запаха. Он обернулся на спящего Чифую, потом снова на зеркало. Взял со столика тяжелую пепельницу и с размаху шарахнул по стеклу. Звук удара показался оглушительным в ночной тишине. Чифую подскочил на диване. — Какого хрена?! — заорал он спросонья, но, увидев Баджи, стоящего перед разбитым зеркалом с пепельницей в руке, заткнулся. Стекло покрылось паутиной трещин, но не рассыпалось. В каждой трещине, в каждом осколке отражалась комната, искаженная, раздробленная на сотни маленьких кусочков. И в каждом из этих кусочков, как показалось Баджи, мелькало лицо — его лицо, лицо Чифую, и еще чье-то, чужое, с голодной улыбкой. — Баджи... — голос Чифую дрогнул. — Что случилось? Ты чего? Баджи медленно опустил руку, разжал пальцы, и пепельница с глухим стуком упала на пол. — Оно здесь, — тихо сказал он. — Оно хочет тебя. Следующие два дня превратились в ад. После того, как Баджи разбил зеркало на трюмо, они думали, что проблема решится. Они заклеили осколки газетами, вынесли раму на помойку и тщательно вымыли пол, собрав все мелкие стеклышки. Но стало только хуже. Чифую начал видеть «его» везде. В экране выключенного телевизора, когда проходил мимо. В стеклянной дверце духовки на кухне. В хромированной поверхности мотоциклетного глушителя, который Баджи чинил в комнате. В лужах на улице, в витринах магазинов, даже в блестящем боку проезжающей мимо машины. Везде, где была хоть какая-то отражающая поверхность, на Чифую смотрело его собственное лицо, искаженное злобной или голодной усмешкой. Иногда двойник просто стоял и смотрел. Иногда он шевелил губами, беззвучно произнося слова, которые Чифую не мог, а может, и не хотел понимать. Иногда он медленно проводил пальцем по стеклу изнутри, оставляя на той стороне мутные следы. Чифую перестал выходить из дома. Он сидел в центре комнаты, подальше от всех потенциально опасных поверхностей, и сжимался в комок каждый раз, когда случайно бросал взгляд на что-то блестящее. Баджи не отходил от него ни на шаг. Он заклеил все зеркала в квартире, завесил телевизор тряпкой, убрал все лишние стеклянные предметы. Даже часы со стеклянным циферблатом снял со стены и спрятал в шкаф. — Ты как? — спросил Баджи, присаживаясь рядом с Чифую на корточки. Чифую сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Под глазами у него залегли темные круги, он почти не спал и не ел. — Нормально, — автоматически ответил Чифую, но его голос звучал глухо, безжизненно. — Слышь, Мацуно, — Баджи взял его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты меня видишь? Это я. Кейске Баджи. Твой парень, помнишь такого? Тупой дебошир, который любит тебя до дрожи в очке. Чифую слабо улыбнулся — впервые за несколько дней. Улыбка вышла жалкой, но это была его улыбка, настоящая. — Сам ты задница, — прошептал он. — Помню я тебя. Куда ж ты денешься. — Вот и отлично, — Баджи чмокнул его в лоб. — Значит, так. Я сейчас схожу в магазин, куплю пожрать. Ты остаешься здесь. Никуда не выходи, ни на что не смотри. Если эта тварь опять начнет вылезать — закрой глаза и зови меня. Я буду через десять минут, услышу. — Не уходи, — вдруг выпалил Чифую, вцепившись в его руку. В его глазах мелькнул настоящий ужас. — Баджи, пожалуйста, не уходи. Оно… когда тебя нет, оно становится наглее. Оно подходит ближе. Баджи замер. Сердце сжалось от боли. Его Чифую, его бесстрашный воин, умолял его не уходить. — Ладно, — сказал он, садясь обратно. — Пошлем СМС Пахе, пусть принесет. Я никуда не пойду. Он обнял Чифую, прижимая к себе, и чувствовал, как тот мелко дрожит. — Я никому тебя не отдам, — пообещал Баджи в его макушку. — Слышишь? Никому. Даже твоей роже из Зазеркалья. В ту ночь Чифую впервые заговорил с «ним» сам. Баджи задремал, сидя на диване, привалившись спиной к стене, чтобы видеть всю комнату. Чифую лежал рядом, положив голову ему на колени. Было тихо. Слишком тихо. Чифую не спал. Он смотрел в потолок, пытаясь не думать о том, что в темноте любая поверхность может стать порталом. Но его взгляд сам собой скользнул в сторону старого, давно не работающего телевизора, который они забыли завесить. Экран был черным, но в нем, как в бездонном колодце, отражалась часть комнаты. Там, в отражении, кто-то стоял. Чифую замер, стараясь дышать ровно, чтобы не разбудить Баджи. Двойник стоял у дальней стены, в тени, и смотрел прямо на них. Потом, словно почувствовав, что Чифую смотрит на него, он шагнул вперед, в полосу лунного света, пробивающуюся сквозь щель в занавесках. Это был он. Абсолютная копия: та же растрепанная светлая челка, те же глаза, тот же рот. Только выражение лица было другим. Двойник смотрел на Чифую с жалостью и превосходством, как смотрят на глупого щенка, который пытается убежать, но все равно окажется в клетке. — Чего тебе надо? — одними губами спросил Чифую. Он не знал, зачем это делает. Может, от отчаяния. Двойник улыбнулся. И вдруг Чифую услышал его голос. Не ушами, а прямо в голове. Тонкий, шипящий, похожий на звук лопающихся мыльных пузырей. «Свободы». Чифую вздрогнул. — Ты не я, — прошептал он. «Я — это ты, который не боится. Я — это ты, который хочет. Которому надоело прятаться и притворяться. Которому надоело, что этот здоровый дебил называет тебя своим, а ты краснеешь, как школьница. Я — это ты без твоих дурацких комплексов». — Заткнись, — выдохнул Чифую. — Ты ничего не знаешь. «Я знаю все. Я знаю, как ты смотришь на него, когда он не видит. Как ты ненавидишь, когда он уходит. Как ты боишься, что однажды он поймет, что ты просто сломанный придурок, и уйдет к кому-то нормальному. Я знаю твои самые темные мысли, Чифую. И я не боюсь их. Я их люблю». Двойник сделал еще шаг, почти вплотную приблизившись к стеклу экрана. Он прижался лбом к холодной поверхности изнутри. «Пусти меня. Я сделаю так, что он никогда не уйдет. Я сделаю так, что он будет смотреть только на тебя. Я сделаю так, что весь мир будет у твоих ног. Просто пусти меня». Чифую зажмурился, зажимая уши руками, но голос звучал прямо в черепе. «Он любит тебя, — прошипел двойник. — Но любит ли он тебя настоящего? Того, кто хочет привязать его к батарее, чтобы никуда не ушел? Того, кто готов убить любого, кто посмотрит на него косо? Он любит твою маску, Чифую. А я — это ты настоящий. Пусти меня, и ты узнаешь, каково это — быть цельным». — Нет! — Чифую выкрикнул это вслух и сел на диване, тяжело дыша. Баджи мгновенно проснулся, вскинув руки для защиты. — Где? Кто? — зарычал он, оглядываясь. — Там, — Чифую трясущейся рукой указал на телевизор. Экран был пуст и черен. Баджи вскочил, схватил ту самую тряпку, которой забыл его накрыть, и с силой набросил на телевизор, закрывая его целиком. — Все, — сказал он, возвращаясь к Чифую. — Больше никаких поверхностей. Я все закрою. Даже окна закрашу, если надо. Он сел рядом, обнял Чифую, чувствуя, как тот дрожит крупной дрожью. — Что оно говорило? — тихо спросил Баджи. Чифую молчал долго, уткнувшись лицом ему в плечо. Потом прошептал: — Оно говорило, что я хочу привязать тебя к батарее. Баджи фыркнул. А потом расхохотался. Громко, от души, запрокидывая голову. — Чего ржешь, придурок?! — Чифую даже немного оттаял от возмущения. — Я серьезно! — Да я знаю, что серьезно, — Баджи отсмеялся и прижал его крепче. — Слышь, Мацуно. Ты реально отбитый на голову, если думаешь, что мне нужно тебя к батарее привязывать. Я сам тебя никуда не отпущу. И если твой двойник такой умный, он бы это понял. Я твой. Понимаешь? Со всеми твоими тараканами, с желанием меня привязать, с тем, что ты скрываешь наши отношения, хотя я на каждом углу ору, что ты мой. Мне плевать. Я люблю тебя любого. И даже если ты выпустишь наружу все свои самые страшные мысли, я просто скажу: «Ну наконец-то, а то ты вечно стеснялся». Чифую поднял на него глаза. В них стояли слезы. Он ненавидел слезы, считал их проявлением слабости, но сейчас не мог сдержаться. — Ты правда такой идиот? — прошептал он. — Ага, — ухмыльнулся Баджи. — Самый главный идиот в Токио, который влюбился в такого же отбитого дурачка. Так что пошел этот двойник лесом. Мы сами разберемся. Казалось, эта ночь стала переломной. Чифую впервые заговорил о своих страхах, пусть и в такой извращенной форме, а Баджи впервые так прямо сказал, что принимает его целиком. Но тварь в зеркалах не собиралась сдаваться. Наутро Чифую проснулся один. Это было странно. Баджи обычно спал как убитый, и разбудить его могло только обещание драки или запах еды. — Баджи? — позвал Чифую, садясь на диване. Тишина. — Кейске? Он встал и прошел на кухню. Пусто. В ванную дверь была приоткрыта, и Чифую заглянул туда. Полотенце на зеркале висело на месте. Баджи не было. В груди противно заныло. Чифую вернулся в комнату и заметил на столике записку, нацарапанную корявым почерком Баджи: «Сходил за сигаретами и завтраком. Жди. Люблю. Твой Баджин». Чифую выдохнул. Ну да, нормально. Баджи просто вышел. Он же не может сидеть взаперти вечно. Чифую посмотрел на часы — начало девятого. Баджи, наверное, вернется с минуты на минуту. Он присел на край дивана, стараясь не смотреть по сторонам. Но тишина в квартире давила. Каждый звук — тиканье часов, которые они так и не убрали (или убрали? Чифую не помнил), шум воды в трубах, отдаленный лай собаки на улице — казался неестественно громким. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Чифую начал нервничать. Магазин был через дорогу. Баджи никогда не ходил так долго. Он встал, подошел к окну, но занавески были задернуты, а выглядывать на улицу через стекло было страшно — вдруг там, в отражении, снова появится ОН. Внезапно в замке входной двери заскрежетал ключ. Чифую облегченно выдохнул и пошел в прихожую. Дверь открылась, и вошел Баджи. С пакетом в руках, как обычно, взъерошенный, в своей неизменной кожаной куртке. — Ты где шлялся? — с напускной злостью спросил Чифую. — Я уже думал, тебя менты замели за то, что ты на витрину пялился. Баджи поднял голову, и Чифую осекся. Это был Баджи. Внешне — один в один. Та же ухмылка, те же глаза, те же белые волосы, падающие на лицо. Но взгляд... взгляд был пустым. И в то же время — голодным. Таким же, как у того двойника в телевизоре ночью. — Соскучился? — спросил Баджи. Голос был его. Но интонация — нет. Слишком сладкая, слишком тягучая, слишком неправильная для Баджи. Чифую попятился. — Ты не он, — выдохнул он. — Конечно, я он, — «Баджи» шагнул вперед, закрывая дверь. Пакет с продуктами упал на пол, но «Баджи» даже не обратил на это внимания. — Я твой Кейсуке. Тот, кто любит тебя. Тот, кто никуда не уйдет. — Нет, — Чифую уперся спиной в стену коридора. — Ты не он. Ты — то, что в зеркале. «Баджи» остановился в двух шагах. Улыбка на его лице стала шире, неестественнее. «Умный мальчик», — раздался в голове Чифую тот самый шипящий голос, но теперь он исходил от существа, стоящего перед ним. «Но это не имеет значения. Твой драгоценный Баджи сейчас там». Существо мотнуло головой в сторону ванной. — Что ты с ним сделал? — прохрипел Чифую, сжимая кулаки. Страх отступил, уступив место ярости. «Ничего. Пока. Он просто смотрит. На меня. На тебя. На то, как ты сейчас будешь мой». — Пошел ты, — Чифую размахнулся и врезал существу в челюсть. Удар был хороший, профессиональный. От такого любой нормальный человек улетел бы в стену. Но существо даже не пошатнулось. Оно только повернуло голову обратно, и на его губах заиграла кровавая усмешка. Кровь была настоящей, Баджиной кровью. «Больно», — прошептал голос в голове. «Но не мне. Ему». Чифую замер, глядя на разбитую губу «Баджи». Тварь использовала тело его любимого как марионетку. И каждое повреждение этой марионетки было реальным повреждением для Баджи. — Отпусти его, — тихо сказал Чифую. — Это ты меня хотел. Я здесь. Отпусти его. «О, нет», — тварь покачала головой. «Ты не понимаешь. Я хочу не просто тебя. Я хочу вас. Вместе. Вы так… ярко светитесь. Особенно когда смотрите друг на друга. Такая вкусная, такая чистая связь. Я питаюсь этим. И я хочу забрать это себе». Оно шагнуло к Чифую и положило руки ему на плечи. Руки Баджи. Теплые, сильные. Чифую передернуло от отвращения, смешанного с болью. — Что тебе нужно? — спросил он, глядя в пустые глаза. «Пусти меня в себя». — Нет. «Тогда я буду носить его тело, пока оно не сгниет. А потом найду другое. А ты будешь смотреть. Всегда. На меня в его оболочке». Чифую зажмурился. В голове проносились мысли. Баджи там, в ванной, возможно, в отражении, смотрит на все это. Баджи, который ни за что не сдастся. Баджи, который любит его до дрожи. Его Баджи. — Знаешь, — тихо сказал Чифую, открывая глаза. — Ты совершила одну ошибку, тварь. «Ошибку?» — существо склонило голову набок. — Ты решила, что раз я скрываю свои чувства, то я слабак. Что раз я не ору на каждом углу о том, как сильно люблю этого дебила, то я готов тебя впустить, чтобы стать «смелее». Но ты не понимаешь одного. Чифую оттолкнул от себя руки существа и шагнул к двери в ванную. — Я не кричу о своих чувствах, потому что они только мои. Только наши с ним. И я никому, слышишь, никому не позволю в них влезть. Ни тебе, никому другому. Он рванул дверь в ванную и влетел внутрь. Там, в завешенном полотенцем зеркале, он увидел отражение. Баджи стоял по ту сторону стекла, в странном сером пространстве, и бил кулаками в невидимую преграду. Его губы шевелились, но звука не было. Он что-то кричал Чифую. — Я знаю, — прошептал Чифую, касаясь пальцами холодного стекла сквозь полотенце. — Я знаю, ты меня не отпустишь. Я тоже тебя не отпущу. Сзади подошло существо в теле Баджи. Оно нависло над Чифую, тяжело дыша. «Глупый. Он останется там. А ты останешься со мной. Такова плата за вашу любовь». — А вот хер тебе, — Чифую рванул полотенце вниз. Зеркало открылось. В нем отражался не Баджи. В нем отражался сам Чифую, существо сзади и кусок ванной. Но в центре стекла, там, где секунду назад было лицо Баджи, теперь зияла чернота. Чифую не раздумывая размахнулся и со всей силы ударил кулаком в зеркало. Стекло брызнуло осколками, порезав ему руку. Кровь хлынула, заливая все вокруг. «Что ты делаешь?!» — заверещало существо, хватаясь за голову. — «Ты убьешь его!» Но Чифую уже не слушал. Он бил снова и снова, разбивая зеркало в хлам, пока от него не осталась только пустая рама с острыми краями. — Если он там, — прохрипел Чифую, зажимая раненую руку, — я пойду за ним. И он шагнул в раму. В пустоту. Падения не было. Был просто миг темноты, а потом Чифую открыл глаза и понял, что стоит в странном месте. Это была их квартира. Та же самая, до мельчайших деталей. Но все было каким-то блеклым, серым, словно выцветшим. Не было звуков. Не было запахов. И не было никого. Чифую огляделся. Его рука все еще кровоточила, но боль была приглушенной, словно через вату. Он пошел в комнату. Баджи сидел на диване, уронив голову на руки. — Баджи! Кейске стой!— Чифую рванул к нему. Баджи поднял голову. Его лицо было бледным, глаза красными, но это был он. Настоящий. — Чифую? — голос Баджи дрогнул. — Ты как здесь? Ты… ты дурак?! Зачем ты пришел?! — За тобой, — Чифую упал перед ним на колени и схватил за руки. — Ты мой дурак, я тебя не брошу. Баджи смотрел на него, на его окровавленную руку, на решительное лицо, и в его глазах появилось то самое выражение, которое Чифую так любил и так боялся — безграничная, всепоглощающая нежность. — Идиот, — выдохнул Баджи. — Я же просил тебя сидеть дома. — А я не умею слушаться, — огрызнулся Чифую, но его голос сорвался. Баджи притянул его к себе и поцеловал. Крепко, отчаянно, со всей той любовью, которую они оба так по-разному выражали в реальном мире. Здесь, в этом сером месте, не нужно было ничего скрывать. — Я люблю тебя, — выдохнул Баджи в его губы. — Сильнее, чем эту дурацкую жизнь. Сильнее всего. — Я знаю, — Чифую уткнулся лбом в его лоб. — Я тоже. Прости, что я такой... что всегда прячусь. — Ты у меня такой, какой есть, — Баджи усмехнулся. — Отбитый на голову, скрытный придурок. Мой. Вокруг них начало что-то меняться. Серые стены задрожали, пошли рябью. — Похоже, нашему двойнику не нравится, что мы вместе, — заметил Баджи, поднимаясь и помогая встать Чифую. Из темноты углов начала выползать та самая тварь. Только теперь она не имела лица. Она была просто сгустком тьмы, внутри которого бешено вращались осколки зеркал. «Вы не уйдете», — зашипела она. «Вы мои. Ваша связь слишком сильна. Я не отпущу такой источник». — А кто сказал, что мы будем спрашивать? — Баджи шагнул вперед, заслоняя Чифую. — Баджин, стой! — Чифую рванул за ним. — Вместе. Мы вместе, слышишь? Если драться, то вдвоем. Тварь бросилась на них. Это была не физическая атака. Это был поток образов, страхов, боли. Чифую увидел, как Баджи умирает у него на руках. Баджи увидел, как Чифую уходит к другому, смеясь над ним. Их самые сокровенные кошмары выползли наружу и душили их. — Это не по-настоящему! — закричал Чифую, зажимая уши. — Баджин, это ложь! — Я знаю! — Баджи, стиснув зубы, боролся с видением того, как Чифую предает его. — Это все она! Она хочет, чтобы мы сдались! И в этот момент, глядя друг на друга сквозь пелену кошмаров, они оба поняли, что нужно делать. Баджи шагнул к Чифую, и они соприкоснулись лбами. Закрыли глаза. — Я люблю тебя, — прошептал Баджи. — Я тебя тоже, — ответил Чифую. Их любовь, такая разная снаружи, но такая сильная внутри, вспыхнула ярким светом. Свет хлынул из них, разрывая серую пелену, сжигая тварь, питающуюся страхами и сомнениями. Тварь заверещала, заметалась и начала рассыпаться, как разбитое зеркало, на миллион мелких осколков, которые тут же исчезли в свете. А потом была темнота. Чифую очнулся на полу в ванной, среди осколков стекла. Рядом, тяжело дыша, лежал Баджи. Его рука была порезана, из рассеченной брови текла кровь, но он был жив. Настоящий. — Живой? — прохрипел Баджи, поворачивая голову. — А ты? — Чифую попытался сесть и зашипел от боли в порезанной руке. — Вроде, — Баджи сел, огляделся и вдруг расхохотался. — Слышь, Мацуно. А мы молодцы. Тварь замочили. — Идиот, ну прсото идиот — беззлобно отозвался Чифую, но сам не смог сдержать улыбки. — Стекло везде. Убирать теперь… — Потом, — Баджи перегнулся через него и чмокнул в губы, не обращая внимания на кровь и грязь. — Сначала я хочу убедиться, что ты реальный. — А если нет? — Чифую прищурился. — Значит, буду целовать ненастоящего, — пожал плечами Баджи. — Мне не привыкать, ты у меня всегда был немного не от мира сего. Чифую фыркнул, но ответил на поцелуй. Позже, когда они кое-как замотали друг другу раны и убрали основную часть осколков, Чифую сидел на кухне и пил чай, глядя в одну точку. Баджи подсел рядом. — О чем думаешь? — О том, что она сказала, — тихо ответил Чифую. — Про то, что я хочу тебя привязать. Про то, что боюсь, что ты уйдешь. Это же правда. Я правда такой. И я скрываю это. Баджи вздохнул, взял его за подбородок и повернул к себе. — Слушай сюда, Мацуно. Я устал уже это повторять. Мне плевать, какой ты. Ты хочешь меня привязать? Привязывай. Веревки купим. Ты боишься, что я уйду? Я не уйду. Я, блин, в Зазеркалье за тобой попрусь, если надо. Ты скрываешь наши отношения? Ну и хрен с ним. Я знаю, что ты мой, и мне достаточно. — Но… — начал Чифую. — Никаких «но», — отрезал Баджи. — Знаешь, что поняла та тварь? Что наша связь сильнее ее баек. Что мы друг за друга в огонь и в воду. И в зеркало, блин. Так что кончай рефлексировать. Лучше скажи, где моя лапша, которую ты вчера купил. Я жрать хочу. Чифую смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. Идиот. Его идиот. Который любит его не за то, что он пытается показать, а за то, что он есть на самом деле. — В шкафу, — буркнул Чифую, отворачиваясь, чтобы Баджи не видел его счастливого лица. — И пиво возьми. — Сам возьми, я раненый, — заныл Баджи, падая головой ему на плечо. — Меня чуть не убили, между прочим. Требую компенсации в виде обнимашек и лапши. — Сделаешь мне чай, тогда дам лапшу, — Чифую взъерошил его белые волосы. — Торгуешься? — Баджи поднял голову, и в его глазах плясали чертики. — Ах ты ж мелкий манипулятор. — А то, — Чифую чмокнул его в нос. — Я такой. Привыкай. Баджи улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чифую всегда подкашивались колени, и пошел ставить чайник. А Чифую остался сидеть за столом. Его взгляд упал на блестящую поверхность тостера, стоящего на столешнице. В ней отражалась часть кухни. Чифую замер на секунду, но потом заставил себя посмотреть прямо в отражение. Там был он. Сидящий за столом, с бинтами на руке. Нормальный. Обычный. Без злобных ухмылок и пустых глаз. Чифую выдохнул. Показалось. А потом в отражении за его спиной появился Баджи. Подошел, наклонился и чмокнул его отражение в макушку. Чифую вздрогнул и обернулся. Настоящий Баджи стоял сзади с двумя кружками чая в руках. — Чего дергаешься? — спросил он, ставя кружки на стол. — Опять оно? — Нет, — Чифую мотнул головой и, поколебавшись секунду, взял Баджи за руку и прижался губами к его костяшкам. — Все хорошо. Просто ты. Баджи удивленно моргнул, но ничего не сказал. Только сел рядом и притянул Чифую к себе, утыкаясь носом в его макушку. И в отражении тостера двое парней сидели в обнимку на маленькой кухне. И их отражения улыбались им в ответ — тепло, искренне, по-настоящему. Больше никаких чужих улыбок в стеклах не появлялось. Никогда. Конец.