влюбленный. ~

Лондон накрыло октябрьским дождём — холодным, мелким, противным, тем, что просачивается под воротник и оставляет на коже липкую влажность. Драко стоял у окна своей мастерской на четвёртом этаже старинного здания в районе Кларкенуэлл и смотрел, как капли разбиваются о стекло, стекают вниз мутными дорожками. За спиной пахло масляной краской, скипидаром и почему-то яблоками — он приносил их каждый день, чтобы заглушить въевшийся запах одиночества, но яблоки гнили в вазе, а запах оставался. На мольберте стоял недописанный портрет. Драко не мог закончить его уже три недели — что-то было не так с глазами. Серые глаза смотрели с холста пусто, безжизненно, хотя моделью служил он сам, глядящий в зеркало. Он не умел рисовать свою душу, потому что душа давно превратилась в выжженную пустошь, где изредка вспыхивали искры — и гасли, не успев разгореться. Телефон завибрировал на подоконнике. Драко покосился на экран — имя высветилось чётко, безошибочно, и сердце пропустило удар, как всегда. Том. Сообщение было коротким: «Через час буду у тебя. Жди.» Драко сжал телефон в пальцах до хруста, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Он хотел ответить «нет», хотел написать, что занят, что у него экзамены, что он вообще уехал из города. Но пальцы не слушались, и через минуту в динамике щёлкнуло отправленное сообщение: «Хорошо». Он всегда отвечал «хорошо». Всегда. Четыре года прошло с тех пор, как родители разбились на трассе M40, врезавшись в грузовик в тумане. Драко тогда было семнадцать, он заканчивал последний класс Хогвартса — элитной школы-пансиона, куда его отдали в четырнадцать, как всех Малфоев. Планировал поступить в их же академию. Похороны он помнил плохо: чёрные зонты, дождь, лица, расплывающиеся за пеленой слёз, и Тома Реддла, который стоял в первом ряду, прямой как стрела, и смотрел на гроб с выражением, которое Драко не мог прочитать. Том был крестным. Том был другом отца, его деловым партнёром, владельцем холдинга «Реддл Энтерпрайзис», человеком, у которого денег было больше, чем у некоторых европейских монархов. И Том стал опекуном, потому что в завещании Люциус чётко прописал: «В случае нашей смерти передать опеку над Драко Тому Марволо Реддлу, которому мы доверяем как себе». Драко тогда не понимал, почему не какой-нибудь дядя или дальний родственник. Он понял позже. Том не был жесток. Том был хуже. — Ты опять не ел. — Голос раздался со стороны двери, и Драко вздрогнул, оборачиваясь. Том стоял на пороге мастерской — высокий, темноволосый, в идеально сидящем пальто цвета ночного неба, с каплями дождя на плечах. Он вошёл бесшумно, как всегда, и Драко даже не услышал шагов. — Я не голоден, — ответил Драко, отворачиваясь обратно к окну. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Ты всегда не голоден. — Шаги приблизились, и Драко почувствовал знакомый запах — сандал, табак, что-то тёмное и тягучее, от чего подкашивались колени. — Посмотри на меня. — Это был не вопрос. Это был приказ. Драко медленно повернулся, поднимая глаза. Том стоял слишком близко — нарушая все мыслимые границы, вторгаясь в личное пространство с той естественностью, с какой дышат. Его лицо было красивым той пугающей красотой, от которой хотелось бежать и одновременно упасть на колени. Глаза — тёмные, почти чёрные, с редкими золотистыми крапинками — смотрели изучающе, прожигающе. — Ты похудел, — констатировал Том, и в голосе не было беспокойства — только констатация факта. — Опять рисуешь ночами. — — Экзамены, — выдавил Драко. — Курсовая. — — Курсовая. — Том усмехнулся, и усмешка эта не затронула глаз. — Ты врёшь, Драко. Ты всегда врёшь, когда рисуешь эту чушь. — Он кивнул на мольберт, и Драко почувствовал, как щёки заливает краска стыда. Чушь. Его работа — чушь. Он вложил в этот портрет душу, но Том смотрел на него как на мазню первокурсника. — Это не чушь, — сказал Драко тихо, но твёрдо. Том подошёл к мольберту, взял холст двумя пальцами, повертел, рассматривая. Драко замер, ожидая вердикта. — Техника неплохая, — произнёс Том наконец. — Но скучно. Ты рисуешь то, что видишь, а не то, что чувствуешь. Где боль, Драко? Где страх? Ты их прячешь, а искусство не терпит лжи. — Он резко поставил холст обратно и повернулся к Драко. Взгляд стал тяжёлым, давящим. — Сними это. — Драко моргнул, не понимая. — Что? — — Свитер. Сними. — В груди похолодело. Драко знал этот тон. Он медленно стянул через голову шерстяной свитер, оставшись в одной тонкой футболке. Руки дрожали, и он ненавидел себя за эту дрожь. Том подошёл ближе, взял его за подбородок, поворачивая лицо к свету. Большой палец провёл по скуле, спустился к шее, задержался на пульсирующей жилке. — Ты дрожишь, — заметил он. — Боишься? — — Нет, — выдохнул Драко. — Врёшь. — Том наклонился, касаясь губами уха, и Драко зажмурился от обжигающего шёпота: — Ты всегда боишься. И это правильно. Страх держит в тонусе. — Рука Тома скользнула вниз, сжала плечо, потом резко дёрнула футболку, обнажая ключицу. На коже уже темнели старые синяки — от прошлой встречи, от пальцев, которые сжимали слишком сильно. — Красиво, — выдохнул Том, рассматривая следы, как картину. — Моя работа. Моя подпись. — Драко молчал, сжимая зубы. Внутри всё клокотало — ненависть, желание, отчаяние, любовь — чёрт знает что ещё. Он ненавидел Тома за то, что тот делал с ним, и ненавидел себя за то, что не мог без этого жить. — Я слышал, ты общался с Поттером, — вдруг сказал Том, и голос его стал опасным. Драко распахнул глаза. — Это просто учёба. Мы вместе работаем над проектом. — — Проектом. — Том усмехнулся, отпуская его, и отошёл к окну. — Ты думаешь, я не знаю, что он к тебе подкатывает? Этот выскочка из маггловской семьи, который мнит себя художником, потому что его мамочка купила место в академии? — — Он талантлив, — возразил Драко, и тут же пожалел об этом. Том обернулся. В глазах полыхнуло что-то тёмное, древнее, от чего по спине пробежал холод. — Талантлив? — переспросил он тихо, почти ласково. — Ты защищаешь его? Передо мной? — Драко сделал шаг назад, упёрся спиной в стену. Том приближался медленно, с хищной грацией, от которой некуда было бежать. — Драко, — произнёс он, останавливаясь в шаге. — Ты мой. Ты всегда был моим. С той секунды, как твои родители подписали документы, с той секунды, как я взял тебя за руку на похоронах. Ты думаешь, я позволю какому-то Поттеру прикоснуться к тебе? — — Я не вещь, — выдохнул Драко, чувствуя, как голос срывается. — Нет? — Том наклонил голову, изучая его, как диковинного зверька. — А кто же ты? Кто платит за твою академию? Кто купил эту мастерскую? Кто даёт тебе деньги на краски, на твои развлечения? Твое наследство? Так ты можешь прикоснуться к нему лишь после двадцати двух лет. Мы обах знаем это. — Каждое слово било наотмашь, оставляя невидимые синяки. — Я мог бы тебя содержать, — продолжал Том. — Мог бы запереть в квартире и выпускать только по моему разрешению. Но я даю тебе свободу. Я позволяю тебе учиться, творить, дышать. И в благодарность ты позволяешь какому-то придурку строить тебе глазки? — — Мы просто рисуем вместе! — выкрикнул Драко, и в голосе блеснула истерика. — Гарри мой друг! — Секунду Том смотрел на него, а потом рассмеялся — тихо, жутко. — Друг, — повторил он. — У тебя не может быть друзей, Драко. Только я. Только я один знаю, кто ты на самом деле. Только я принимаю тебя таким — сломанным, гнилым, ничтожным. — Драко зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он ненавидел себя за эти слёзы, за слабость, за то, что Том прав — без него он никто. После смерти родителей Том стал всем: опекуном, спонсором, тюремщиком, возлюбленным — если можно назвать любовью то, что происходило между ними. — Посмотри на меня, — приказал Том. Драко открыл глаза. Том стоял так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую пору на идеальной коже. — Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь, — сказал Том, касаясь пальцами его подбородка. — Запомнил, кому принадлежишь. — Он толкнул Драко к стене, прижимая всем телом, впиваясь поцелуем — грубым, требовательным, без нежности. Драко задохнулся, вцепился пальцами в его пальто, чувствуя, как губы разбиваются о зубы, как язык вторгается в рот, подавляя волю. Вкус крови, сандала и власти. Том разорвал поцелуй первым, тяжело дыша. — На колени. — Это был не приказ — это было приглашение, от которого невозможно отказаться. Драко медленно сполз по стене вниз, чувствуя, как холод камня пробирает через джинсы. Он смотрел снизу вверх на Тома, на его идеальный костюм, на тёмные глаза, горящие голодом. — Расстегни. — Руки дрожали, но Драко подчинился — расстегнул ремень, молнию, достал член, уже твёрдый, пульсирующий. Он сглотнул, на мгновение замер, а потом взял в рот, глубоко, насколько мог, слыша сверху удовлетворённый выдох. Том запустил пальцы в его волосы, сжимая, направляя. Не больно, но жёстко. — Давно ты не делал этого, — прошептал он. — Отвык. Ничего, я напомню. — Драко работал ртом, стараясь угодить, ненавидя себя за это умение, за эту покорность, за то, что член между ног тоже встал, отзываясь на унижение. Том всё чувствовал, всё видел — он усмехнулся, оттягивая Драко за волосы. — Нравится? Нравится быть моей шлюхой? — Драко всхлипнул, но не ответил. Том толкнулся глубже, почти в горло, заставляя давиться, и Драко сжал веки, проглатывая слёзы. — Смотри на меня. — Он подчинился. В глазах Тома плескалось что-то тёмное, бесконечное, от чего хотелось провалиться сквозь землю. — Ты мой, — прошептал Том, двигаясь в такт словам. — Мой мальчик. Моя игрушка. Моя любовь. — Слово «любовь» прозвучало как пощёчина. Драко застонал — от боли в горле, от унижения, от того, что это слово било сильнее любой грубости. Том кончил ему в рот, запрокинув голову, и Драко проглотил, не думая, на автомате, как делал сотни раз до этого. Когда Том вышел, он уткнулся лбом в его колено, тяжело дыша, чувствуя, как сперма смешивается со слюной и стекает по подбородку. — Встань, — голос Тома был ровным, как всегда после таких сцен. Драко поднялся на дрожащих ногах. Том взял его за затылок, притянул к себе и поцеловал — нежно, почти ласково, смазывая собственный вкус по губам. — Ты такой красивый, когда плачешь, — прошептал он. — Иди на кровать. — Мастерская была одновременно и жильём — в углу стояла широкая кровать, застеленная чёрным бельём. Драко послушно лёг, глядя в потолок, пока Том медленно раздевался. Его тело было совершенным — тренированным, без намека на жир, и покрытым гладкой кожей. Драко смотрел и чувствовал, как желание борется с отвращением. Том лёг сверху, нависая, раздвигая его ноги коленом. — Смазка есть? — — В тумбочке. — Том достал тюбик, выдавил на пальцы, и Драко зажмурился, когда холодное масло коснулось входа. Подготовка была быстрой — Том не любил ждать. Два пальца, растяжка, и вот уже головка упирается, входит, разрывая. Драко вскрикнул — слишком сухо, слишком резко, но Том не остановился. Он двигался глубоко, размеренно, смакуя каждое движение, каждый стон, каждую слезу. — Смотри, как красиво ты меня принимаешь, — прошептал Том, наклоняясь к уху. — Весь мой. Внутри и снаружи. — Драко кусал губы до крови, чтобы не закричать, но Том ловил его рот поцелуями, размыкая зубы, заставляя стонать в голос. — Тш-ш, не сдерживайся. Я хочу слышать, как тебе хорошо. — Хорошо? Драко не знал, как назвать то, что чувствовал. Боль смешивалась с удовольствием, унижение — с близостью. Том заполнял его целиком, и в этом было что-то первобытное, животное, что заставляло тело выгибаться навстречу, искать больше. — Быстрее, — выдохнул Драко, сам не веря, что просит. Том усмехнулся, ускоряя темп, вколачиваясь с силой, от которой кровать ходила ходуном. — Вот так? Так хочешь? — — Да... — Драко вцепился в его плечи, оставляя царапины. Том кончил глубоко внутри, с рыком, вжимая Драко в матрас. Драко кончил следом, изливаясь на свой живот, выгибаясь в судороге. Несколько минут они лежали молча. Том тяжело дышал, уткнувшись лицом в его шею. Потом поднялся, пошёл в ванную, вернулся с влажным полотенцем и молча вытер Драко, перевернул на бок, укрыл одеялом. Лёг рядом, притягивая к себе, целуя в затылок. — Спи, — прошептал он. — Завтра я уеду на неделю. Будешь скучать? — Драко не ответил. Он лежал, глядя в стену, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Ты всегда скучаешь, — сам себе ответил Том. — И всегда ждёшь. Потому что ты мой. Мой мальчик. Моя любовь. — «Моя любовь», — повторил про себя Драко, и эти слова жгли сильнее любой боли. Утром Том ушёл рано, оставив на тумбочке конверт с наличными и короткую записку: «Купи себе краски. И не смей приближаться к Поттеру. Я узнаю». Драко сжёг записку в пепельнице, глядя, как корчится бумага, превращаясь в чёрный пепел. Потом долго стоял под душем, смывая с себя запах Тома, но запах въелся в кожу, в волосы, в душу. Он вернулся в мастерскую, сел к мольберту. Взял кисть, макнул в красный — цвет крови, цвет любви, цвет боли. И начал рисовать. Не портрет — что-то новое, тёмное, пульсирующее. Глаза Тома смотрели на него с холста, и Драко водил кистью по их контуру, чувствуя, как внутри закипает что-то страшное. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя. Я не могу без тебя. — Слова тонули в пустоте мастерской. За окном моросил дождь. В вазе гнили яблоки. А на мольберте рождалась картина, которую никто никогда не увидит — потому что она была слишком личной, слишком страшной, слишком правдивой. Картина о том, как любить своего палача. О том, как быть влюблённым в того, кто медленно тебя убивает. Том вернулся через шесть дней. Драко не спал уже вторые сутки, дописывая картину. Он почти не ел, пил только чёрный кофе и смотрел, как под кистью оживает лицо Тома — не идеальное, каким его видели другие, а настоящее: с тенью жестокости в углах губ, с бездонной чернотой глаз, с едва заметной складкой между бровей, которая появлялась, когда Том злился. Драко рисовал его обнажённым. Не физически — душой. И когда в замке щёлкнул ключ, он не вздрогнул. Только замер на мгновение, а потом продолжил вести кисть. — Ты не спал, — голос Тома раздался за спиной, и Драко почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь. — Рисовал. — Том подошёл к мольберту. Повисла тишина — долгая, тягучая, как патока. Драко боялся дышать, ожидая приговора. — Это я, — сказал Том наконец. Голос звучал странно — почти удивлённо. — Ты увидел меня. — — Я всегда тебя вижу, — ответил Драко, не оборачиваясь. — Ты не даёшь мне забыть, кто ты. — Том взял его за плечо, развернул к себе. В глазах было что-то новое — что-то, чего Драко раньше не видел. Не голод, не похоть, не жажда власти. Что-то похожее на... боль? — Ты правда так меня видишь? — спросил Том тихо. — — А ты думал, я слепой? — Драко усмехнулся, чувствуя, как губы дрожат. — Ты монстр, Том. Ты сломал меня. Ты сделал меня своей тенью, своей вещью, своей куклой. И я ненавижу тебя за это. — — Но ты всё ещё здесь. — — Потому что я тоже монстр. — Драко выдохнул, и в этом выдохе было всё: отчаяние, принятие, любовь. — Потому что без тебя я не чувствую себя живым. — Том смотрел на него долго, очень долго. А потом сделал то, чего Драко никак не ожидал: опустился перед ним на колени. — Драко, — прошептал он, беря его руки в свои. — Я не умею иначе. Я не умею любить по-другому. Но клянусь, ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что заставляет меня просыпаться по утрам. — Драко смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как мир рушится и собирается заново. Том Реддл на коленях. Том Реддл, который держит его руки и смотрит снизу вверх с выражением, похожим на мольбу. — Встань, — прошептал Драко. — Не надо. — — Надо. — Том покачал головой. — Ты заслуживаешь хотя бы правды. Я люблю тебя. Не так, как надо, не так, как пишут в книгах. Я люблю тебя своей больной, чудовищной любовью. И я не отпущу тебя никогда. Но ты должен знать: я не играю. Для меня это — всё. — Драко зажмурился, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Он упал на колени напротив Тома, коснулся лбом его лба. — Мы оба чудовища, — выдохнул он. — Мы заслужили друг друга. Том обхватил его лицо ладонями, поцеловал — нежно, почти благоговейно. Впервые в их отношениях не было власти, только отчаяние и близость. — Останься со мной сегодня, — попросил Драко. — Просто будь здесь. — — Я никуда не уйду. — Они легли на широкую кровать в мастерской, прижавшись друг к другу, как два зверя в одной норе. Том гладил его по волосам, шептал что-то бессвязное, и Драко засыпал под этот шёпот, чувствуя, как боль отпускает — на время, до следующего раза. Потому что такие, как они, не умеют иначе. Потому что их любовь — это яд и лекарство в одном флаконе. Потому что Драко был влюблён — по-настоящему, навсегда, безнадёжно. Влюблён в своего палача. Влюблён в своё проклятие. Влюблён в Тома Марволо Реддла. А за окном всё так же моросил лондонский дождь, и пахло красками, и яблоки гнили в вазе, и этот мир был жестоким и прекрасным — как и их любовь.