Голубь и петух

      Валентен бодро шагал вперед по утоптанной дороге, где колеи от телег еще хранили мутную дождевую воду. Недавно прошел дождь, и теперь солнечные лучи отражались в лужах, в мокрой листве, в капельках воды на траве, а кое-где — и в темных следах копыт, оставленных проезжими всадниками. Воздух был чистым и свежим, с легким запахом сырой земли и прелых листьев, ветерок ободряюще трепал кудри Валентена, солнце тепло и ласково обнимало его плечи, словно весь мир радовался вместе с ним. Где-то вдали лениво звонил колокол деревенской церкви, возвещая полдень.       А радоваться было чему. Несколько месяцев он убеждал батюшку отпустить его учиться в Булонском университете, и тот наконец уступил, как ни хотелось тому видеть сына своим помощником, продолжателем своего дела. Вот только сам Валентен никогда не хотел быть купцом: запах пряностей и сукна, звон монет и бесконечные счета его не манили, и не вдохновляла мысль о том, чтобы целыми днями считать барыши при свете коптящей лампы. То есть он понимал, конечно, что без отцовских денег об университете он смог бы только мечтать, и был благодарен отцу, и вообще с уважением относился к торговой стезе… но не для себя. Себя он видел только студентом кафедры свободных искусств, среди книг, пергаментов и споров под гулкими сводами аудиторий. Чем он будет заниматься дальше, Валентен пока толком не задумывался. Если он хорошо проявит себя в семи свободных искусствах, то сможет закончить медицинский факультет, а может, теологический. Слушать ученых докторов, разбирать трактаты на латыни — это тоже интересно. Но уж точно не юридический, лигистом ему хотелось стать не больше, чем купцом. Наверное, лучше всего будет, если повезет остаться в университете — профессором, в длинной мантии, с кафедрой и учениками… А пока Валентен шел по дороге, уходящей вдаль и словно упирающейся где-то далеко прямо в голубое небо, где кружили редкие птицы.       Придорожный трактир Валентен увидел как раз тогда, когда почувствовал, что ноги гудят от усталости, а желудок от голода. Низкое здание с покосившейся вывеской, на которой едва угадывался стертый герб с кабаньей головой, стояло у обочины; рядом скрипел журавль над колодцем, а у стены лениво жевала сено привязанная лошадь. Завтрак в родительском доме был, кажется, уже совсем-совсем давно.       Он вошел, пригнувшись под низкой притолокой, и огляделся. В полутемном зале пахло дымом, кислым вином и тушеным мясом, в очаге тлели угли. Было почти пусто, только в углу сидели двое мужчин — видимо, посетители подтянутся ближе к вечеру, когда дорога оживится. Валентен сел за стол, машинально отметил, что столешница не слишком чистая, местами липкая от пролитого вина, даже трогать неприятно. Видно, не слишком усердствуют тут служанки. Мать таких нерях мигом приучила бы к порядку или просто выгнала бы. Что же, надо привыкать, это не дома…       Девушка-подавальщица, кокетливо улыбаясь и поправляя сбившийся чепец, принесла ему похлебку с мясом в грубой глиняной миске да оловянный кубок вина. Он отпил немного. Вино кислое, да еще хорошо, если не разведенное водой из колодца. И к этому теперь тоже надо привыкать. Тех денег, что обещал ему отец, на хорошее вино все равно не хватит.       Валентен быстро справился с едой, выскреб ложкой остатки со дна миски. Подумал, не заказать ли еще, но решил, что надо начинать экономить. Тем более что ему еще полдня идти, прежде чем настанет пора подумать о ночлеге, а значит, и ни к чему наедаться: на полный желудок идти тяжело будет. Но и продолжать путь пока не хотелось. Он сидел, откинувшись к стене, не спеша прихлебывал вино и осматривался. Те двое, в углу, в свою очередь тоже обратили на него внимание, обернулись. Один постарше, в темном плаще, с лицом, полускрытым капюшоном, второй — одних лет с Валентеном, худощавый, с острым птичьим носом, в потертой куртке и в красном берете с петушиным пером. И сам похож на задиристого, драчливого петушка. И смотрит на него, Валентена, дерзко и насмешливо, щурясь в полумраке. И под этим взглядом Валентен вдруг почувствовал себя неловко. Захотелось быть таким же, как этот, в берете — таким же смелым и беспечным, как бродяги и жонглеры на ярмарке, а не робким и скромным, сразу видно, что только из-под матушкиного крылышка…       Завтрак был давно, и Жеан успел как следует проголодаться. Но все их деньги были у Пьера, и тот не спешил тратиться на своего помощника. По мнению Пьера, Жеану вполне достаточно завтрака и ужина, а обед — это уж как награда, если случится подзаработать. Но какой уж тут заработок, если трактир пуст, а дорога размокла после дождя и путники не спешат? Разве что вечером кто заглянет, когда начнут возвращаться крестьяне с полей или остановится на ночлег купеческая повозка…       Скрипнула, открываясь, дверь, пропустила внутрь полосу света и запах сырого ветра. В трактир вошел паренек, одетый нарядно и недешево. Пьер тотчас дернул Жеана за плечо, заставляя отвернуться. И правильно, нечего раньше времени рожу свою показывать. Надо прежде самому присмотреться, убедиться, не встречались ли они прежде. А для этого в упор пялиться не надо, вполне достаточно посматривать искоса, краем глаза, как учил Пьер.       Вошедший был, кажется, одних лет с Жеаном. Ярко-красный камзол, ткань плотная, добротная, манжеты белые, словно только что отстираны и выбелены щелоком. Руки пухлые, как у девушки, без мозолей и ссадин. Сразу видно, голубок только из теплого гнездышка.       Пьер учил Жеана презирать таких юнцов. Твердил, что они избалованы, трусливы, беспомощны. Хлопал Жеана по плечу, и повторял: «А вот ты, если что, матушку на помощь звать не будешь, с любой бедой справишься, всюду выплывешь, живучий, как кошка!» Жеан и сам почти привык так думать, почти привык относиться к ним презрительно и высокомерно. А сейчас он смотрел на «птенчика» и почему-то чувствовал совсем другое. Матушку на помощь звать… Да он, может, и сам рад был бы позвать, если бы была у него матушка! Он ее даже не помнил толком. Жил на улице, как бездомная кошка, ночевал под навесами и в пустых сараях, побирался, воровал, подрабатывал. Потом его подобрал Пьер. И стал учить своему ремеслу, благо оказалось, что глаз у Жеана острый, а руки ловкие, как у карманника на ярмарке.       А у этого голубка матушка есть, это видно. По белоснежным манжетам, по аккуратному воротнику, по тому, как ровно подстрижен затылок. А еще по лицу, по взгляду, спокойному и уверенному. Так смотрят те, кому есть на кого надеяться. Кто знает, что не останется без помощи. Кто никогда не боялся сдохнуть от голода под забором или попасть в руки стражи.       У самого Жеана, наверное, никогда не было такого взгляда.       Голубок между тем навернул целую миску похлебки с мясом (Жеан чуть слюной не захлебнулся, наблюдая за ним) и теперь не спеша прихлебывал вино, осматриваясь по сторонам с таким интересом, будто какую невидаль разглядывал. Или для него обычный трактир и есть невидаль? Пьер коротко толкнул Жеана в спину, еле заметно кивнул, и в этом кивке было больше приказа, чем слов. Жеан, не торопясь, словно скучая, прошелся по залу. Подошел к голубку, подсел на лавку. Спросил с дружелюбным видом:       — Привет! Далеко идешь?       — Привет! — тот заулыбался, словно они с Жеаном с детства лучшими друзьями были. — Я в Булонь, в университет. Я там учусь. Меня Валентен зовут. А ты кто и куда идешь?       И ведь врал, сразу видно. Ни в каком университете он не учится. Покраснел, замешкался… научился бы прежде врать! Да и без того ясно, что врет, проучился бы там хоть год — пообтерся бы, потерял домашний вид. И взгляд не был бы таким… невинным. А может, и не совсем врет. Может, идет именно в университет, только еще не учится, только собирается.       — Я тоже в Булонь, — ответил Жеан так, как учил Пьер — показать, будто у них много общего, это сразу сближает, вызывает доверие. — Я подмастерье, а там, говорят, мастера хорошие, есть чему поучиться. Меня зовут Жеан.       Можно было бы тоже студентом назваться, конечно, да только какой из него студент! Ни рожей, ни костюмом, ни разговором не похож. А голубок вроде не слепой, да и вряд ли совсем дурак.       — А какое ремесло у тебя? — заинтересовался голубок. Обычно Жеан называл что-нибудь нехитрое, такое, чтобы не запоминалось — портной, или сапожник, или пивовар. Но тут ему вдруг тоже захотелось прихвастнуть, чтобы этот чистенький юнец посмотрел на него с уважением.       — Я у часовщика в подмастерьях, — ответил он горделиво. — Третий год уже. Валентен действительно проникся:       — Вот это здорово! Трудно учиться было? Там же все такое мелкое…       Ну и откуда Жеану знать, трудно ли учиться на часовщика? Уличному бродяжке о таком и мечтать не приходилось. Чтобы такому ремеслу учиться — немалые деньги платить надо, да и за деньги не каждого возьмут. Но теперь уж никак невозможно было признаться в обмане, оставалось сочинять детали на ходу. И Жеан рассказывал, прямо соловьем заливался — частью со слов приятелей, успевших побывать в учениках, частью просто из головы… и, кажется, невольно добавлял и подробностей своего учения у Пьера. Он увлекся, еще немного, и сам бы поверил. Ведь сложись его жизнь чуть иначе, была бы у него мать — может, и правда был бы он не бродягой и жуликом, а честным подмастерьем…       А потом Жеан краем глаза заметил, как смотрит на него Пьер, и тотчас опомнился, прикусил язык. Ох, будет ему вечером трепка… Одно дело, что время идет, голубок может спохватиться и упорхнуть, а второе, что вдруг у него знакомый часовщик есть — заметит вранье, насторожится.       Надо было срочно перевести разговор на другое.       — А о себе-то расскажи, — предложил Жеан, — а то все я да я!       Голубок смутился:       — Да мне и рассказать нечего. Живу себе, и все. Родился, крестился, учился… Вот в университет иду.       — Ну, если рассказать нечего… — Жеан старательно изобразил глубокую задумчивость, — тогда, может, в карты сыграем?       Валентен заколебался. Видно, дома ему играть запрещали, да и перед дорогой наверняка особо предупреждали. И правильно делали, ничего хорошего в этом нет, до добра игра не доводит. Глупо, но почему-то Жеану вдруг прямо захотелось, чтобы голубок отказался. Чтобы вспомнил, чему отец да матушка учили. Не вспомнил. Тряхнул головой, стараясь выглядеть бесшабашным:       — А давай!       Вот ведь дурак. Проиграет сейчас родительские денежки, а ведь отцу они, поди, нелегко достались, и давал их ему отец не для баловства, а для дела. Ну и что его, дурака, жалеть, если он сам себя не жалеет? С самого-то Жеана какой спрос — он отца-матери не знал, в канаве вырос, а этого-то растили, воспитывали, учили… Жеана прямо злость взяла на глупца. Он чуть сдвинул лавку, на которой сидел. Валентен и не заметил ничего, и не понял, что теперь его лицо освещено солнечным светом, пробивающимся сквозь грязное окно, а сам Жеан в тени, ни лица, ни рук не разглядеть. И того, что Пьер бесшумно приблизился, встал у Валентена за спиной, он тоже не заметил.       И крапа на потрепанной колоде он тем более не разглядел.       Игра шла, как всегда в таких случаях. В первый раз Жеан дал голубку выиграть, во второй — выиграл сам, вроде как случайно, в последний момент. Дальше так и пошло — то выигрывал, то проигрывал, давая глупому юнцу увязнуть поглубже. Коготок увяз — всей птичке пропасть… Сейчас останется без гроша. Хороший голубь, прямо жирный каплун, им с Пьером надолго хватит. И Жеан сам не понимал, почему он не радуется.        Валентен знал, конечно, что карты — это нехорошо. И отец предупреждал, и матушка запрещала, и сам он не дурак, понимал, что нет ничего хорошего в том, чтобы ради пустой забавы лишиться того, что заработано трудом. Да хоть бы и выиграть — все равно немногим лучше, шальные деньги добра не принесут. И он хотел отказаться, но…       Он боялся разочаровать Жеана. Боялся, что тот сочтет его трусом, маменькиным сыночком. Рассмеется презрительно и уйдет. А Валентен уже мечтал, что они вместе дойдут до Булони, ведь вдвоем в пути и веселее, и безопаснее. А может, и дальше будут дружить, а то в одиночку на чужбине плохо. Да и не только в этом дело. Валентену нравился этот веселый, задорный парень с дерзкими глазами и с петушиным пером. Хотелось, чтобы они стали настоящими друзьями. Но разве станет этот веселый, бойкий петушок дружить с тихим, скучным Валентеном?       Поначалу игра шла ровно, фортуна улыбалась то Валентену, то его противнику. Проиграться Валентен не боялся — нельзя проиграть больше, чем имеешь, а было у него с собой не так уж много, только на дорогу да на первое время в Булони. Большую часть денег, на обучение в университете да на жизнь, он должен был получить у старого отцовского компаньона в Булони по заемному письму.       И даже когда петушок стал раз за разом выигрывать, Валентен еще не думал ничего дурного. Ну, бывает — раз повезло, другой раз нет… А потом он вдруг понял, куда смотрит его новый друг. Не в лицо ему, Валентену, и даже не на руки, не на карты в его руках. А куда-то за его спину. Чуть выше плеча.       Валентен резко развернулся. И успел увидеть, что незнакомец в темном плаще, стоящий за его спиной, что-то показывает Жеану, хитро складывая пальцы. Понятно, что показывает. Дураком надо быть, чтобы не понять. Значит, они его, Валентена, таким дураком и считают… Горло сдавило обидой.       Он встал, бросил карты на стол. Проговорил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:       — Это подло. Я выхожу из игры.       Жеан тоже вскочил. Возмущенно воскликнул — голос сорвался, получилось совсем по-петушиному, под стать перу в берете:       — Это ты про меня так сказал, что подло? Ты меня в шулерстве обвиняешь? Да ты… да как ты смеешь? Не умеешь играть, так и не берись! Отдай, что проиграл, и вали отсюда!       Наверное, так и стоило поступить. До Булони не так уж далеко, ночевать в пути можно и под кустом, а на прокорм зарабатывать — хоть воду носить да дрова рубить, уж это он умеет. Отдать деньги и уйти подобру-поздорову. Вот только слишком обидно было. Ведь Валентен с ним подружиться хотел…       — Про тебя, — все так же почти спокойно ответил он. — И про напарника твоего, который через плечо в мои карты заглядывал. Ничего я вам не отдам. Если бы честно проиграл, то отдал бы, а так нет. Жеан, похоже, не ожидал такого отпора. Растерянно, почти испуганно взглянул на своего товарища. Тот рыкнул хрипло:       — Ты, щенок, не наглей, тут за тебя никто не заступится! И язык попридержи, пока не укоротили. Проиграл, так гони деньги!       — Нет, — ответил Валентен и сделал шаг к двери. Шулер быстро шагнул вперед, закрывая Валентену проход. И вынул из ножен шпагу.       У Валентена тоже была шпага. И до сих пор он считал, что неплохо ей владеет. Спасибо отцу, который не поскупился на занятия с учителем фехтования. Но сейчас, в настоящем поединке, сразу стала заметна разница между соперниками. Шулер, может, с учителем и не занимался, да только он шпагу носил дольше, чем Валентен прожил на свете. И носил не для красоты, не для того, чтобы девушкам нравиться. Он был сильнее Валентена, опытнее, лучше дрался… А главное, Валентен еще никогда не дрался всерьез, не для тренировки или забавы. И не знал, сможет ли воткнуть клинок в живого человека.       Страшно Валентену не было. Происходящее казалось слишком невозможным, чтобы бояться. Слишком нелепым. Еще утром отец и матушка провожали его в путь, еще полчаса назад он беспечно болтал с Жеаном и мечтал, чтобы они стали друзьями. И как можно поверить, что сейчас все закончится? Так не бывает. Это как-то глупо…       И тут шулер пошатнулся и отступил на шаг. Позади него стоял Жеан с тяжелым кувшином в руках, и в глазах у него была отчаянная решимость. Он взглянул на Валентена, улыбнулся дрожащими губами и еще раз ударил своего товарища кувшином по голове. И крикнул Валентену:       — Беги скорее!       — Бежим! — Валентен сам не знал, почему сказал это. И не просто сказал, а шагнул вперед, схватил петушка за руку и побежал, увлекая его за собой.       Потом они стояли, пытаясь отдышаться и глядя друг на друга одинаково растерянно. Первым заговорил Жеан:       — И что мы дальше будем делать?       — Пойдем в Булонь, — не задумываясь, ответил Валентен.       — Мне-то зачем в Булонь?       — Пойдешь в ученики к часовщику, — предложил Валентен. — Ты же этого хотел!       — В ученики? — горько усмехнулся Жеан. — На какие шиши?       Валентен задумался. Может, при должной экономии отцовских денег хватит на учебу им обоим? Или попросить в долг у этого самого отцовского компаньона. Он может подрабатывать писарем…       — Там видно будет, — бодро ответил он. — Пойдем!