Запах цвета буквы семь

За окном было утро. Солнце только поднялось над крышами, и косые лучи золотили пыль, танцующую в воздухе. На столе остывал завтрак — два прибора, ещё нетронутых, хлеб в плетёной корзинке, масло в маслёнке, варенье в розетке. Чайник давно остыл, но она не замечала. Она сидела у окна в белом платье. Фата — тонкое кружево, расшитое мелкими жемчужинками — была откинута назад, чтобы не мешала смотреть на дорогу. В руке она сжимала маленький букет: белые розы и веточка зелени, уже начавшие увядать от того, как долго она их держала. Часы на стене тикали. Размеренно, неумолимо. С каждой минутой тиканье становилось громче, будто кто-то отсчитывал последние мгновения перед чем-то непоправимым. Она смотрела на дорогу. Там было пусто. Ни мотоцикла, ни знакомого силуэта, ни пыльного облачка на горизонте. Только тихая утренняя улица, по которой изредка проходили редкие прохожие, да воробьи купались в лужах после вчерашнего дождя. Она вдыхала воздух, пахнущий озоном и мокрым асфальтом — гроза прошла ночью, но запах всё ещё держался, въелся в стены, в занавески, в её платье. Она думала о том, как он любил этот запах. Говорил, что так пахнет свобода. Часы тикали. Стрелка подползала к девяти, потом к десяти, потом к полудню. Солнце поднялось высоко, и лучи уже не золотили пыль, а слепили глаза, но она не отворачивалась от окна. Она ждала. Она не знала, что мотоцикл разбился на рассвете, на седьмом километре трассы, ведущей к ЗАГСу. Не знала, что он так и не доехал. Не знала, что его последний вдох был полон того самого запаха — озона, дождя, мокрой дороги. Она просто сидела у окна в подвенечном платье и смотрела на пустую улицу, где никто не появлялся. Часы пробили семь вечера. Семь. Она всё ещё смотрела. Входная дверь не открылась никогда.