Просто фото

Мы вчетвером стояли напротив нее. Между нами около восьми метров — ближе не подпускала. Ее взгляд нещадно палил нас. Ярость, исходящая от нее, покрывала окружающий лес. Дуло пистолета переходила от одного к другому, выбирая, кто будет первым, словно играло в считалочку. От милой, приветливой девочки, любящей кружева и розовый цвет, кофе по утрам и юбки до колен, бережно собирающей наклейки и выкрикивающей глупости, когда одна, не осталось ничего. Она растоптана, разбита, унижена и сломлена. Вместо глубокой любви и нежности теперь она предпочитает всепоглощающую ненависть ко всему, чем дорожила. Наивная и глупая не меньше нас. Она любила наши шутки, хотя для нее они были слишком пошлыми и откровенными. Все-таки каждый раз она смеялась вместе с нами, хотя наверняка иногда просто не хотела обижать. Улыбчивая и нежная. Радовалась нашим успехам, словно они и ее тоже. Олимпиада по предмету, первый шаг к девушке, которая нравилась, новая покупка, — неважно, что и у кого, она всегда искренне ликовала с нами. Я пошевелил рукой, и дуло навелось на меня. Злобный взгляд прибивал к месту, леденил душу, пробуждал вину. Я смотрел на нее и не мог поверить, что это она. С виду та же, но я нутром чуял, как ее подкосило. Пистолет я узнал. По блестящей наклейке сбоку. Она рассказывала, как подарила ее папе, а тот наклеил на свой пистолет, как лишнее напоминание, что ему есть, чем дорожить. Я видел его однажды, он хранился в сейфе у ее отца, и она знала пароль. Смешная и дурашливая девчонка, которая любила настольные игры по вечерам. У нее их было много дома. Мы часто собирались впятером, покупали торт, который она любила, и веселились. Она обожала играть на желания, потому что никогда не проигрывала, и с особой напускной жестокостью подходила к нашему проигрышу. Кукарекать с балкона, выложить пост на стене с провокационной фразой, — мы придумывали проигравшему все более интересные и изощренные наказания, и она стояла во главе. Ей не сиделось на месте. Гулять, развлекаться. Что угодно. В теплые вечера мы собирались на этом самом месте — у озера, окруженного лесом, — и наслаждались природой. Она научила нас плести венок из одуванчиков, и в наказание, оставшееся с игры накануне, заставила каждого из парней сфоткаться с ним на голове и выложить в «Instagram». Она тоже выложила фото — мы впятером, счастливые, с венками, смотрели в камеру, строили рожицы, ставили рога. Это фото она распечатала на следующий день и повесила у себя в комнате среди прочих. Дорожила каждым воспоминанием и старалась сделать множество новых. Искренняя. Она не умела врать, не оправдывалась. Если натворила чего — говорила. Если обидела —сразу извинялась. Не могла долго злиться и обижаться. Парни дразнили ее, им нравилась ее милая реакция. Мне тоже. Иногда шутки заходили за черту, но она не показывала этого. Шутка и шутка. Наверное, парни иногда задумывались об этом. Мы не обсуждали это между собой без нее. Принимали, как должное. Всех все устраивало. Хотя, вряд ли всех пятерых. Во всяком случае, она не выражала недовольства. Готов поклясться, оно было. Мы развлекались, как хотели. Часто сидели допоздна у нее дома. Отец работал сутками, матери не было. Потом она мне рассказала, что родители развелись, и они больше не поддерживают связь. Парням она сказала об этом гораздо позже. Я узнал первее и чувствовал за это своеобразную гордость. Жизнерадостная черта в ней постоянно устраивала праздники по любому поводу. В особенности — дни рождения. Придумывала разнообразные идеи, как поздравить по особому каждого из нас. В его стиле. Мы же в свою очередь не смогли сделать ей веселый праздник. Шары полопались, пока мы несли их к ее подъезду. Забыли купить свечи, и мне пришлось ночью бежать к бабушке, но у нее были только церковные. Подарок — новый телефон взамен ее старого, который работал еле как, — не пришел вовремя. Даже так мы все равно решили поздравить ее. Она всегда старалась для нас, мы хотели отплатить тем же. Я держал торт с одной длинной свечкой, пахнущей церковью, остальные держали шары. Она так резко открыла дверь, когда мы позвонили ей и попросили выйти в полночь, что меня задело, и я не удержал равновесия. Мы вчетвером с грустью наблюдали за кремовым тортом на асфальте. Она — смеялась и плакала. В короткой пижаме, с беспорядком на голове. Настоящая. Не боялась выглядеть такой, какая есть, хотя однажды призналась мне наедине, что ненавидит свое отражение в зеркале. Стоило ей ответить, что она красива настолько же, насколько красивы девушки на фотографиях с «Pinterest», которые она просматривала перед сном. Я не решился. Два слова застряли в горле. Ей нравилась любая погода. Снег, солнце, дождь — ее ничего не останавливало от предстоящей прогулки. И нас она тащила за собой. Мы плескались под ливнем, как дети малые. Насквозь промокшие, перепачканные грязной землей, обливали друг друга прямо из луж. Потом пошли к Джею, чтобы просохнуть. Его дом был ближайшим. Мокрые лужи на паркете стали продолжением нашей игры без победителя. Меня толкнули, и я поскользнулся, ненароком ухватившись за нее. Мы вдвоём полетели на жесткий пол. Она упала мне на живот. Пришлось собрать все свое мужество, чтобы не показать, что на самом деле это было не слишком приятно. Я помню ее взгляд до сих пор. Беззаботная и счастливая, она смеялась и смотрела на меня, улыбалась оленьими глазами. Они искрились. Я видел в них мириады звезд, словно смотрел на ночное небо, и утопал. Парни гоготали над нами, над моей неуклюжестью. Она отправила всех переодеваться в сухое. Джей одолжил одежду. В рубашке поло до колен и шортах, которые она поправляла каждый раз, чтобы не упали, ей было комфортно. Она выглядело смешно и нелепо в огромных размеров одежде, но между нами стояла домашняя и теплая атмосфера. Мы все выглядели в тот момент нелепо с мокрыми и взъерошенными волосами. Маркусу одежда Джея была мала. Он — спортсмен, у него мускулистое телосложение, потому футболка еле налезла на него. Он стал корячиться и строить из себя сексуальную девушку, надувал губы и оголял торс. Она сказала, что Маркус больше походил на гея, нежели на роковую красоту из видео в интернете на сайтах в разделе для взрослых. Теперь каждый пытался показать, как правильно выбрать позу посексуальнее, делал фото. Неожиданно она тоже приняла участие. Взъерошила влажные волосы, надула губы, встала полу боком. Хотя поло и скрывало форму ее тела, это вышло даже лучше, чем обтягивающее. Она оголила плечо, и стало видно ее худые выпирающие ключицы. Маркус, который фотографировал нас, застыл. Я сглотнул. Веселье пропало. Мне вдруг в голову пришла мысль, что на ней кроме поло и шорт ничего больше нет. Под ними вообще ничего. Она все сняла и повесила в ванной сушиться, сверху накрыла полотенцем. Я посмотрел на парней. Кажется, они тоже это поняли. Смотрели на нее голодными глазами, словно впервые видели женский пол. Или скорее впервые как на сформировавшуюся девушку, а не просто члена нашей небольшой, но дружной компании. Мне захотелось сказать что-нибудь язвительное им, ведь до сих пор они относились к ней, будто к парню — наравне. Шутили и не думали, что она — девушка. Я не смог. Ведь тоже учавствовать в этом и не пытался остановить. Вместо этого перетянул внимание на себя, продолжая странную игру. Мы дразнили друг друга, снимали видео. Она делала фото на память, пополняла коллекцию на стене в комнате при каждой возможности. Этот день особенно сильно отпечатался в памяти каждого из нас пятерых. В ту ночь я лежал в постели, и в памяти всплывал ее образ на кухне Джея. Оголенная шея, худые руки, пушистые волосы, с которых капала вода на ключицы и стекала под поло. Не мог выбросить из головы эту картинку. Словно глаза тоже сфотографировали и повесили фото на главной странице моей памяти. Еще хуже сделал Маркус, когда прислал в беседу, где только мы с парнями вчетвером, фото, сделанное исподтишка в ванной. На нем она переодевалась в сухую одежду. Надевала через голову рубашку. Без нижнего белья, повернутая спиной к телефону, она была совсем обнаженной. На фото не засветились откровенные места, но мне показалось оно слишком интимным, и я разозлился на Маркуса. Написал ему в личные сообщения. Он шуточно признался, что сделал фото для меня, чтобы мне было, чем развлечься ночью. В беседе никто ничего не написал. Я написал Маркусу, чтобы он удалил фото у него из галереи, но из беседы стереть его уже нельзя. Написал им, чтобы сами удалили его, и я был уверен, все сделали это. Кроме меня. Фото оставляло после себя смешанные чувства. С одной стороны, смотреть на ее худую спину мне нравилось. Она поднимала во мне что-то странное и необъяснимое. Коснуться через экран, провести по коже, чтобы у нее мурашки побежали. С другой стороны, мне стало отвратно от себя самого и от парней. Она — наша подруга. Помладше всего на год, но мы считали ее ровней нам, и делать такое фото втихую — предательство. Но удалить не смог. Посмотрел несколько минут еще раз и убрал телефон. Маркус хотел сделать шаг вперед. Она перенаправила пистолет на него, однако взгляд ее был прикован ко мне. Искусанные губы плотно сжаты, волосы коротко пострижены. Не было той любимой ее длины, которой она придерживалась все время, за которой так тщательно следила. Теперь они были отстрижены и едва доставали до подбородка, но по-прежнему пушистились и кудрявились. Которые я любил трогать и учился заплетать под ее наставлениями наедине. Я не понимал, о чем она думала сейчас. Буравила меня колким взглядом, пригвоздила к месту нас дулом пистолета и ждала. Затыкала, если мы хотели сказать хоть слово. Грубо, без пререканий. Казалось, она продала душу дьяволу, чтобы тот самолично вместо нее, нежной и ласковой, поиграл с нами, а затем расправился. Я больше не видел былой искры в ослепляющих глазах. Она сказала, что завела себе парня из параллельного класса. Для нас это, конечно, было ударом. Я не смог ее поздравить, как это сделали парни. Я не был рад. Ее время пришлось делить между нами, ним и мной. Мы часто оставались вдвоём, и я не желал, чтобы между нами помимо общих друзей вставал какой-нибудь незнакомец, но это произошл. Она познакомила нас со своим парнем, хотя частью компании он не стал. Она предпочла разделять друзей и парня. Через полтора месяца они стали часто ругаться из-за того, что она уделяла нам время. Частенько я замечал грусть, быстро проскальзывающую между разговорами. Она не говорила на эту тему. Через три месяца после того, как они стали парой, она позвонила мне в слезах и попросила выйти. Я быстро напялил на себя штаны, набросил ветровку и спустился к ней. Тушь текла по щекам, перемешиваясь с помадой. На голове вместо аккуратно собранных косичек, в которых она была утром в школе, царил хаос. По капроновым колготкам тут и там шли стрелки, где-то и вовсе были дырки. Мне пришлось сглотнуть ком в горле от представшкй картины, отмести подальше страшные мысли и вначале выслушать ее, но ничего внятного она не сказала. Только то, что они расстались. Я не знал, как вести себя, чтобы успокоить ее. Но она пришла ко мне, и это значило для меня слишком много. Мне было стыдно в какой-то мере перед парнями, что из всех нас она доверяла мне больше всего, и внимания мне доставалось больше. Но жадность брала верх, и я закрывал на это глаза. Мы сходили в магазин. Едва успели перед закрытием. Накупили кучу сладостей. Брали все, что видели и хотели. Чипсы, попкорн, шоколад, газировку. Потом у меня дома смотрели какую-то комедию. Я сидел на диване, она лежала головой на моих коленях. Она заговорила. Я слушал молча. Не потому, чтобы не перебивать — во мне бурлила злоба. Она сказала, что хотела остаться у него ночевать. У них были планы. Я понял, что именно она хотела сказать, говоря про планы. Она всегда выражалась завуалированно, потому что стеснялась вслух произнести это слово. Когда я спросил, осуществились ли их планы, она не ответила. Кивнула. И я почувствовал, как на кожу пролилось несколько капель. Слезы. Ее слезы действовали как хлыст, как удары ниже пояса. Больно и неистово. Преодолев удушье от чувств, я спросил, что было дальше. А она ответила, что больше не нужна ему. Мне хотелось задушить его. За то, что повел себя как конченый урод. За то, что прикоснулся к ней. Я должен был быть вместо него. Такая болезненная мысль пришла мне. Если я только был немного смелее… Слова так и порывались выйти, что она нужна мне, но тогда я посчитал — не стоит говорить это в такой ситуации. Я хотел дать ей время придти в себя. Она пришла ко мне в поисках спокойствия, и я желал дать ей его сполна. Я перебирал ее волосы рукой так ласково, что не узнавал себя. По пятницам родители уезжали загород и не возвращались до воскресенья, потому я был предоставлен сам себе. Не знаю, говорила ли она со своим отцом, но ночевать осталась у меня. Уснула прямо так, лежа на коленях, посреди фильма, а я продолжал гладить ее по голове. На следующий день я рассказал парням. Не все. Только то, что посчитал нужным. Он обидел ее, она плакала. Ему предстояло ответить за это. Друзья не стали расспрашивать подробнее. Знали, что я не расскажу, если она не расскажет. Никто не обижался. Пару недель он провел дома с гипсом на руке, которой прикасался к ней. Пообещал обходить стороной, если увидит. Внешне она не изменилась. Наши встречи и веселье продолжились, словно ничего не происходило, но я догадывался, что внутри она все еще продолжает борьбу с собой. И снова ничего не делал. Считал, еще рано. Нужно подождать еще немного. Я обязательно скажу ей. Когда нам с Маркусом досталась совместная проектная работа, она сидела с нами в компьютерном классе и помогала. Отвечала за дизайн презентации. Она умела придумывать интересные идеи. Файл мы хранили в личной переписке с Маркусом, поэтому в кабинете в компьютере использовали мой аккаунт в социальной сети. Когда она увидела среди прочих диалогов, что у нас есть беседа для четверых, надула губки. Попросила добавить ее в наше мужское царство. Это не было проблемой. Переписку до ее добавления она прочитать все равно не смогла бы. Я так и не удалил то фото. Ни в беседе, ни в галерее. Маркус стал смотреть на нее пристальнее обычного. Дольше. Чаще. Я понял, почему. Мне стало неприятно. У нас у всех хорошие отношения. Бывали стычки, но точно не из-за девушек. Потому сделать шаг первым у меня не хватало духа. Я сомневался с каждым днём все больше и не мог признаться ни ей, ни друзьям. И Маркус тоже молчал. В школе она стала проводить с нами каждые перемены. Сказала, поссорилась с одноклассницами, с которыми обычно общалась между уроками. Мы не обратили внимания. Я только рад, что появилось дополнительное время с ней. Жадность слепила меня с каждой минутой вместе. С губ Джея слетело ее ласковое прозвище, которым мы называли. Он хотел сказать что-то еще, но она жестко осадила его и приказала молчать, иначе выстрелит. Теперь она перенаправила пистолет на него. Ничего не говорила и нам не давала. Я не мог понять, чего она тогда желала, наводя на каждого из нас дуло. Когда мы увидели сообщение от нее, где она просила собраться в нашем месте у озера, мы не сомневались. Она захотела поговорить, выслушать. Мы все надеялись на примирение. Нам ее не хватало. Иногда она стала прогуливать школу под любым предлогом. Чаще всего — болезнь. Но с нами она проводила в такие дни время и выглядела вполне здоровой. Потом признавалась, что ей было лень вставать утром. Она врала. Все знали, что она жаворонок. Ее стали донимать звонками с незнакомых номеров, и она поменяла номер телефона. Постоянно жаловалась, что надоел спам. Банки, реклама. Потому решила купить совершенно новый номер и стараться не светить им. Мы не посчитали это чем-то странным. Тем более меня самого часто раздражали назойливые звонки с незнакомых номеров, так что я понимал ее. А странностей было много, но мы не предавали этому значения, потому что они казались незначительными. Вполне в ее духе — споткнуться на ровной месте, проводить время в компании чаще, отключать телефон из-за звонков. Мы все избегали этой темы разговора. И дождались до того момента, когда то, что рушилось, восстановить уже не получалось. Я пришел в школу чуть раньше рассчитанного и обомлел. На стенах коридоров, в туалете, на потолке и полу — везде, куда бы я ни взглянул висела распечатанное на листе А4 фото того дня у Джея. Она стоит обнаженная спиной к камере. Рядом надпись, намекающая, что она с одним из нас четверых. Или со всеми сразу. «Они прислали мне ЭТО» — было написано сбоку. Другие фото — более открытые и обнаженные — висели везде. Я был уверен, что они поддельные. Просто, чтобы подлить масло в итак разгоревшийся пожар. Грязные надписи, слова, выставляющие ее как легкодоступную. От всего этого закружилась голова. Желчь подкатила к горлу. Я стал срывать листы, но кто-то явно постарался, чтобы было отклеить их сразу было тяжелее. Скотч плотно удерживал лист сверху и снизу толстой полосой. Я не стал сдирать скотч, просто рвал середину — место с фото. Молился, чтобы сегодня она решила остаться дома. Ученики стали прибывать быстрее. Скоро звонок на урок. Я не успевал. В одном из коридоров обнаружил Маркуса и Джея, которые с неистовой остервенелостью срывали, рвали это фото. Я видел, как с болью смотрел на эти листы Маркус. Как его гложет вина. Он собственноручно дал кому-то оружие для ее унижения. Джей выглядел грустным. Он понимал, как сильно мы вчетвером подвели подругу. Идиотский розыгрыш, который должен был остаться между нами, всплыл в худшем из возможных вариантов. Последним подошел к нам Донни. Он был неимоверно зол. На нас четверых, на окружающих учеников, которые шептались и смеялись, глядя на фото. У Донни была младшая сестра. Наверняка он представлял, что было бы, если бы такое произошло с его сестренкой, и ему было тоже больно. Для него она стала еще одной младшей сестрой. А я был готов убить виновного. Я понимал, что им окажется кто-то из нас четверых. Только у нас был доступ к этому фото, с которого все началось. Джей, больше нас разбирающийся в компьютерах, сказал, что откровенные фото поддельные. Хороший фотошоп. Но других это не волновало. Никто не стал бы разбираться, фальшивка это или нет. Им нужен был повод посудачить, как курицы, и они его получили. Мой взгляд переместился за спину Донни. Казалось, ноги подкосились. Стали ватными. Я не мог стоять больше, но и не мог пошевелиться. Она стояла в коридоре, смотрела на свое фото в ванной, читала слова рядом. А я даже не знал, правдивы ли они. Правда ли, что кто-то из-за нас действительно переслал это кому-то еще. Но, кажется, ей не уже не нужны были наши оправдания. Для нее выстрел из оружия, которым мы снабдили людей, был точно в голову. А затем она взглянула мне в глаза. И в этот момент я понял. Кто бы ни был виноват в этом, обратно нашу дружбу мы не склеим. Ни с ней, ни между друг другом. Мы одним фото разрушили столько всего. Дружбу между нами пятерыми, счастливые воспоминания, чувства. Себя. Она не плакала. Просто смотрела на нас. Парни тоже обернулись к ней, но мы не сделали шаг к ней, только стояли, приколоченные к полу. Она знала, что это фото сделали мы. Но убило ее не это. Убило то, что мы не шевельнулись в ее сторону. Просто смотрели, пока она разворачивалась и уходила. Ей было достаточно увидеть не распечатку на стене. Ей было достаточно увидеть нас — стоящих на месте. Она снова перевела взгляд на меня, но пистолет все еще метался между нами. Она выжидала. В какой-то мере я понимал, чего именно. Сколько бы мы ни говорили, она не верила нам. Доверие исчерпало себя тогда, когда была сделана эта фотография. В тот счастливый дождливый день. Мы смеялись друг над другом, веселились и не знали, к чему могло привести это. Нам казалось, так будет всегда. О ней говорили разное, когда она стала с нами часто проводить время, мы знали это. Потому что всегда будут говорить. Одна девушка в окружении парней — сомнительно, что только из-за дружбы. Окружающие не верили, что мы могли просто веселиться, и шептались за ее спиной о том, а она старательно не обращала внимания. Но всему был конец. Может, она позвала нас сюда, держа пистолет перед нами, считая, что и нам тоже конец. Я увидел шрам на ее запястье. Длинная зажившая полоса кричала мне в лицо. Кричала ее голосом и не замолкала. О ее пролитых слезах и бессонных ночах. О разговорах людей вокруг. Об издевательствах, из-за которых она пропускала школу, в то время как мы ожидали, когда она заговорит сама. Нам следовало надавить на нее и заставить рассказать все до мельчайших деталей. Она врала, мы все это знали. Сбегала от школы, от одноклассников. Закрылась в нашем маленьком счастливом мире, где не было той грязи, издевательств и слухов. Нам следовало надавать на нее… Может, мы струсили. Каждый из нас по-своему дорожил ей. Подруга. Сестра. Любимый человек. Мы заглушали вину. Отрицали даже малейший вариант снова сблизиться всем. Подозревали каждого из четверки. Мы оставили ее одну ненавидеть саму себя. Она избегала нас, а мы спустили это на самотек. И теперь мы стоим здесь, все по разные стороны. А она могла бы уже не стоять. Шрам на ее исхудалом запястье отпечатался шрамом на моей сердце. Оно заплакало. От сожалений, копившемся несколько месяцев. От недомолвок между всеми нами. От ненависти и отвращения к самому себе. За невнимательность. Я знал, что Маркус сделал фото, но сильно сомневался в его виновности. Знал, потому что он любил ее. Любил по-настоящему. Мы вместе попробовали разобраться, но как доказать да и где вообще искать доказательства, не имели ни малейшего понятия. Разве что кидаться простыми обвинениями друг в друга. Но что это даст? Проект доделывать все равно было необходимо. Мы продолжали без былого энтузиазма. Вспоминались дни, когда она сидела с нами и шутила, какая безвкусная у нас презентация. А теперь мы молча делали каждый свою работу. Я набрал в школьном компьютере ссылку для входа в аккаунт, но страница с входом не вышла. Сразу появилась страница с разделом «новостями». Я подумал, что это баг и обновил сайт, но ничего не произошло. Все также сразу всплывал раздел «новости». Мысль ударила поддых. Я глянул на Маркуса, застывшего у монитора. Ему пришла в голову та же мысль, я понял по взгляду. Глупейшая ошибка. Заболтались. Не вышел из профиля. И вот итог. Нити, что крепко связывали нас, разрушены. Облегчение от осознания, среди нас нет предателя; сожаления, что вернуться в прошлое нельзя; обида за такой просчет с моей стороны, — чувства разом хлынули в грудь. Словно кто-то вдохнул воздух в легкие после долгого пребывания под толщей воды. Но самое болезненное осознание — я не удалил то фото. Поступил не лучшего ее бывшего парня. Сказал всем удалить, но сам не сделал этого, потому что, по правде говоря, мне не хотелось его удалять. Я изредка заходил и смотрел. Просто любовался ее фигурой. Мне нравилось. Но этим самым я предавал не только ее, но и друзей. Подставил всех. Маркус не злился. Вообще никто не злился. У нас не было сил. Мы переживали, сожалели, обсуждали, но не ссорились больше. Мы проверили историю посещений за тот период и выяснили, что кто-то заходил после нас на сайт через этот компьютер. Открывал мой профиль, просматривал диалоги. Он просматривал всю мою жизнь, заключенную в этом маленьком мире, буквально залез в мою голову как червь и копошился в ней. А затем вылез во внешний мир с этой информацией. Мы так и не узнали, кто он. Еще один шутник, вероятно. Просто розыгрыш. Просто шутка. Просто фото. Правда всплыла через неделю. Она терпела насмешки в свою сторону от окружающих, но не говорила нам об этом. Потому что они не переходили грань. Это были просто слова. До того дня. Пока мы часто проводили время в кабинете директора и пытались найти ее в коридорах в другое время, хотя она всеми силами старалась избегать нас, над ней стали измываться. Люди находили забавным, что такая тихая и простая девочка развлекалась сразу с четырьмя. Ей старались напакостить, как могли: прятали вещи, чтобы она возвращалась домой в одной блузке в раннюю весну, отодвигали стул, когда садилась, писали гадости на доске и заново клеили те фото. Однажды она пришла в школу с короткими волосами. Они искромсали ей пряди в школьном туалете ножницами. Я видел, как она держала их и плакала, но увидев меня, тут же убежала. После этого дня она пропала. Я пытался найти ее. Она больше не ходила в школу, говорили, перевелась на семейное обучение. Одноклассники открыто потешались над ней даже в нашем присутствии, и Маркус еле оттащил меня от ученика, ляпнувшего очередную глупость о том, какие у них классные парикмахеры в классе. Преподаватели косо смотрели на нас. Для них правда была такой же, как и для остальных — той, что развесили на стенах. Никто не разбирался. Скандал быстро замяли. Ее отец выставил меня за дверь, когда я пришел к ней домой. Она удалила страницу, снова поменяла номер. Я стоял на улице, ждал ее часами, днями напролет. Вот сейчас выйдет. Хотя бы выслушает. Наша общая ошибка, что мы вообще сделали то фото и умолчали. Но то, что оно всплыло — целиком на мне. Мы продолжали общаться с парнями, но нам не хватало той детали, что нас объединяла. Словно стрелки часов застыли и закрутились в обратном направлении. Пока все шагали дальше вперед, наше время моталось назад. Все быстро улеглось, посмеялись и забыли, как всегда бывает. Но для нас пятерых остался неизгладимый след. Перед нами стояла не она. Непроницаемая маска скрывала ее от нас. Но внутри, я знал, она плакала и кричала. Спрашивала, почему. И я не знал, почему. Потому что мы все не осознавали возможных последствий, стоящих за этой глупой шалостью. Но я знал ее. Лучше всех знал. Пистолет нацелился на меня, когда я шагнул к ней. Ее брови насупились. Она крикнула, чтобы я остановился. Я не послушал. Сделал первый шаг, как мне следовало сделать еще тогда, и не останавливался. И она не выстрелила. Разумеется. Ее рука дрожала. Издалека не видно было, но сейчас я увидел целую картину. Увидел ее. Она не сняла предохранитель. И не собиралась. Тем более стрелять. Ей было также страшно и больно, как и тогда. Глаза, полные непролитых слез, смотрели на меня с обвинением, с надеждой, с печалью. И с любовью. Ей нужен был пистолет, не чтобы запугать или ранить нас. Это была ее отчаянная попытка вернуть толику контроля в ее жизнь. Чтобы мы услышали ее. Но не слова. Мы бегали за ней, пытались объясниться. Ей не нужны были объяснения. Она итак знала, что мы ею дорожим и беспрекословно любим. Ей хотелось, чтобы мы выслушали ее, а не она нас. Как было больно, как мы подвели, какие мы глупые. Она все еще любила нас. Иначе бы не собрала здесь спустя время, иначе бы выстрелила сразу. Целилась по всем, но ни по кому конкретно — по молчанию, недосказанности и нашему «мы не предавали этому значения». По обиде, поселенной среди пятерых. Я отодвинул дуло в сторону и крепко обнял ее. Руки сами собой стали перебирать короткие волосы. Она не сопротивлялась. В ухе раздались тихие всхлипы, и она заревела, словно ребенок. Пистолет с глухим стуком упал на землю. Она плакала, но сжимала руками рубашку, ногтями царапая мою спину. Наверняка, не специально. Парни подошли к нам медленно. Словно не решались снова сделать к ней шаг. Всех съедало внутри чувство вины. Они обняли ее, а она все плакала и плакала. Рубашка на плече промокла, но меня совсем это не заботило. Чувствовать ее в своих объятиях снова приносило столько облегчения и счастья даже в такой ситуации. Она так долго скрывала в себе эту боль, которая разъедало ее столько времени, что мы стояли в такой позе не меньше получаса. Всхлипы становились тише. Она смешно шмыгала носом, хватала руками ткань, уже не царапалась. Спустя еще пару минут она тихонько оттолкнула меня, ладонями стирая остатки слез. В ее глазах не было больше ненависти. Глубокая усталость заменила все другие эмоции. Все, что она сказала, было только то, что устала стоять. До того нелепо это звучало среди такого творившегося хаоса, что никто не смог сдержать тихий смешок. Я вдруг подумал — нам всем стало легче в одночасье. Словно с ее слезами вытекли и наши тоже. Я оглядел парней. Донни выглядел так, словно с его плеч свалился груз. Облегчение на его лице передавалось мне невидимой нитью. Джей широко улыбался. Он узнавал снова нашу подругу. Ту, которая даже в такой ситуации неосознанно постарается разрядить обстановку. У Маркуса покраснели глаза. Уверен, не только она проливала слезы в минувшее мгновенье. Он винил себя больше остальных, ведь началось с него. Безобидная, казавшаяся на то время, шутка. Просто фото, где не видно ничего. Мы неловко молчали, окружив ее. Она стирала оставшиеся слезы в уголках глаз. У нас столько всего было, что сказать ей, но она прервала. Предложила поговорить хотя бы не здесь, среди комаров и летнего ночного холода. Как ни в чем не бывало, она предложила зайти за чем-нибудь вкусным в магазин и посмотреть фильм. Только не у нее. Отец точно не будет рад нашему появлению. Нелепо, но мы рассмеялись. Все вместе. Впятером. Вышло криво, но всем стало спокойнее. Мы согласились. Мы обязательно поговорим. В этот раз обо всем и начистоту. Мы извинимся, сделаем все возможное, чтобы залатать образовавшуюся в каждом из нас дыру. Донни забрал валяющийся пистолет и пошел к главной дороге. За ним Джей и Маркус. Кто-то уже накидывал варианты фильмов, которые мы еще не смотрели, но когда-то планировали посмотреть впятером. Она шагнула вслед за ними, но я не дал ей идти дальше. Схватил за запястье. Пальцы мгновенно нащупали шрам на коже. Мой шрам. Этого не должно было произойти. Я притянул ее к себе, не выпуская запястье из рук, и крепко прижал ее голову к груди другой рукой. Волосы шелком струились между пальцев и непривычно быстро падали. Мне хотелось, чтобы они снова стало той длины. Чтобы пропало это напоминание о том, что произошло. Но нельзя забывать. Я должен помнить, что следует за необдуманным действием. Или бездействием. Я прервал ее, когда она хотела что-то сказать, и сжал сильнее запястье, которое она старательно пыталась хотя бы повернуть, чтобы скрыть шрам. Хриплым, надломанным голосом я прошептал: — Прости, Санни. Это я придумал ей прозвище, которое прижилось среди нас. Потому что она всегда такая солнечная, даже в дождливые дни. Приносила нам праздники, счастливое настроение и собирала вместе в любое время года. Мое солнце. Мы обязательно поговорим. Откуда у нее пистолет, почему она не сказала нам обо все сразу, зачем собрала нас снова вместе. Впрочем, я знал ответ на последний вопрос. — Идем, Кай, — с намеком на теплоту в голосе ответила она. — Нас ждут.