О том, как не надо любить

Кухня их дома была идеальной. Стерильно-белые шкафы, столешница из чёрного мрамора с серебристыми прожилками, холодный свет диодных лент под верхними ярусами. Всё это создавало ощущение не жилого пространства, а выставочного образца. Идеальная тюрьма — как однажды сказала Мизи. На этой кухне не пахло едой, тёплым солнечным утренним светом, потому что казалось, что даже солнечный свет здесь искусственный. Здесь не было места случайной чашке или забытой на столе газете. Только идеальный порядок. Идеальная пустота и минимализм. Иван стоял у стойки, расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной рубашки и ослабив галстук. Движения его были медленными, почти сонными — он наливал в стакан воду из графина, стоящего на подставке. Вода плеснулась тихо, стекло звякнуло о мрамор. Суа застыла напротив. Она всё ещё была в том же строгом тёмно-синем платье, в котором сидела за ужином рядом с его матерью. Волосы собраны в идеальный пучок, ни одной выбившейся пряди. Она смотрела на мужа так, будто видела впервые. Будто только что ей сказали, что она должна будет выйти замуж за парня из параллельного класса. — Ты был невыносим сегодня, — сказала она. Голос её прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты специально поднял тему сервиза? Хотел выставить меня перед ними сентиментальной дурой, которая не может уследить за домом? Семейный ужин в этом доме всегда проходил так, будто в этом зале кого-то хоронят, а не встречаются родители с обоих сторон. Люди, что однажды заставили обвенчаться двух заложников этой богатой тюрьмы. Иван сделал глоток воды, смачивая горло после долгих разговоров, и не оборачивался. Вода была тёплой и безвкусной. Он держал стакан кончиками пальцев, безэмоционально смотря в эту гладь поверхности воды внутри стакана. — Я констатировал факт, — ответил он ровно. — Они сами спросили про чашку от сервиза. Умалчивание было бы ложью. — И давно ты в праведники заделался? — Суа ударила ладонью по столешнице. Звук вышел глухим, почти неслышным, но в этой стерильной тишине он прозвучал как выстрел. — Упомянул бы, что сам и разбил чашку! Ты хотел меня подставить. Уколоть. Как всегда! Хотел выглядеть лучше на моём фоне? Но ведь ты вечно твердишь о том, как мы с тобой похожи... Иван медленно повернулся. Взгляд его был тёмным, глубоким — таким, каким он смотрел на собеседников на переговорах, когда решался исход многомиллионной сделки. Но здесь не было сделки. Здесь была только одинокая кухня, его жена и стеклянная посуда, дрожащая внутри дорогого серванта. — А разве это не так, Суа? — спросил он. — Мы обе марионетки. Только ты, кажется, в последнее время решила, что твой кукловод сменился. Или, вернее, кукловодша. Эти слова повисли в воздухе, окрашивая холодный свет в оттенки враждебности. Иван всегда общался с ней так, словно был странным героем из старых романов, выученными фразами на сайтах из разряда «как поставить человека на место одним взглядом». Но он просто был таким. И это бесило. Его внимательность, осведомлённость и колкий язык. Суа вздрогнула так, будто он ударил её. Её лицо потеряло цвет, став почти таким же бледным, как мраморная столешница под её пальцами. — Не смей, — выдохнула она. — Отрицать не станешь? — уголок губ Ивана дрогнул в холодной усмешке и сразу исчез. — Наши семейные ценности, которые ты так рьяно защищала перед нашими родителями, кажется, уже не так важны, когда Мизи рядом. Я вижу, как вы сблизились. Он целился в самое больное место. И попал. Глаза Суа быстро наполнились слезами — не слабости, а бессильной, жгучей ярости. Она не позволяла себе плакать при посторонних. Но здесь, на этой чужой кухне, где даже воздух был чужим, слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их остановить. — Ах, вот как? — голос её задрожал, но не сломался. — И ты винишь в этом меня? Ты, человек, который только и смотрит сквозь меня, словно я пустое место. Разве за столько лет ты не должен был понять, каково мне здесь?! Не притворяйся, будто наш брак был желанен для тебя. Я — плохая ставка для тебя, Иван. Такая же неудачная, как и ты для меня. — Я хотя бы всё ещё думаю о будущем нашей семьи, — его голос стал жёстче, как натянутая струна. — Разве нет? Ты думала, что будет, если всё это зайдёт дальше? Если ваша связь с Мизи вскроется? Ты поступаешь эгоистично, упиваясь своей ролью жертвы. Это выглядит жалко. Суа сорвалась с места. Она подошла к нему почти вплотную. Так близко, что он почувствовал запах её духов, смешанный с запахом усталости и разочарования. Она смотрела на него снизу вверх — маленькая, хрупкая, но в её глазах горел огонь, который он никогда не видел. Он смотрел на неё пустым взглядом, пока не получил по лицу звонкую пощёчину. Щека мгновенно защипала, словно его укололи тысячи маленьких игл, а где-то в шкафах задрожал тот самый драгоценный сервиз. — А я не жертва?! — выкрикнула она. — И это говоришь мне ты? Человек, с которым невозможно жить! Который видит каждую пылинку и поправляет каждое моё слово! «Суа, делай не так, Суа, скажи иначе». Ты годами вымещал на мне свою тоску по тому, с кем у тебя ничего не вышло, свою ненависть к этой... золотой клетке, в которую мы оба попали! А теперь, когда у меня появился шанс хоть на глоток счастья, ты называешь меня эгоисткой? Она выдохнула, собирая всю свою боль в последний, решающий удар. Но не ладонью — словами. Так же, как это всегда делал сам Иван, отплачивая ему той же монетой. — Тебе наплевать на всех, кроме себя и своей выстраданной неудачной любви. Но знаешь что? Твоё благородное молчание и избегание его — это трусость. Ты не думаешь о семье. Ты просто трус, который не может признать, что ему страшно. Что ты боишься посмотреть ему в глаза и увидеть, что он всё так же тебя не любит, и что твоя жертва была напрасной. И поэтому ты жалок. Слова упали в тишину, как камни в воду. Иван стоял бледный, как та самая мраморная столешница, за которую держался пальцами. Он смотрел на Суа, но видел перед собой не её, а себя — такого же сломленного, такого же потерянного. Она ударила точно в цель, в самую сердцевину его страха. И это было больнее пощёчины несколько секунд назад. Суа не стала ждать ответа. Она резко развернулась, и её каблуки застучали по идеально чистому полу быстро, громко, яростно. По пути она остановилась, поспешила снять их, оставляя строгие туфли в ладонях, и вышла из комнаты уже босиком. Дверь кухни хлопнула, оставив Ивана одного в холодном свете диодных лент потолка. Он смотрел на дверь, за которой скрылась его жена. Их брак был ошибкой, они знали это с самого начала. Иван провёл рукой по лицу, чувствуя, как трясутся пальцы. Пятнадцать лет он смотрел сквозь неё, и она смотрела сквозь него. Они были слишком похожи — оба зациклены на своей невозможной любви, оба боятся признать, что их жертва была напрасной и счастливой сказки с хорошим концом так и не случилось, никто не украл Суа из-под венца, так же как и Ивана. Но она только что сказала то, что он боялся услышать: что он просто трус. Что он избегает Тилла не из благородства, а из собственного страха, который привык прятать за своей безупречной маской ещё со школьных времён. Иван всегда считал, что они с Суа в этом похожи, но та всегда это отрицала. Может, она всё-таки была права. И это было хуже всего. Мужчина отвернулся к окну. Луна стояла высоко, разливая по саду серебристый свет. Он налил себе минеральной воды, сделал глоток. Мелкие пузырьки щипали язык, но он почти не чувствова вкуса. Его мысли были где-то далеко — там, где за столом с чаем и печеньем сидел Тилл, поправляя свою гитару и улыбаясь своей дочери. Вот кто, наверное, действительно добился своего и счастлив. Разве он не тот, кто получил всё, чего желал? Кто вышел победителем. Лишь переступая порог чужого дома, можно было понять, что фундамент этого дома — не цемент и арматура, а любовь. Тёплая и мягкая. Так он это ощущал. Так почему Тилл пытается вернуть с ним общение? Иван не глуп и всё прекрасно замечал, но не понимал — зачем. Разве это не странно? За спиной скрипнула лестница. Иван не обернулся, но по шороху одежды и лёгкому топоту босых ног понял, кто пришёл. — Не спится? — спросил он бесцветным голосом. Юнсо стоял в дверях. Он был в пижаме с каким-то минималистичным абстрактным рисунком, волосы растрёпаны, глаза сонные, но взгляд ясный. Пронзительный, как у отца. Стоя вот так, ночью, в пижаме посреди комнаты, он казался ещё младше, чем был. — Я... слышал, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Как вы с мамой ругались. Иван молчал. Стыд — чувство, почти забытое, — кольнул его где-то в груди. Видимо, разбудили. Он смотрел на сына и видел в его позе ту же скованность, которую сам носил в себе множество лет. Страх сказать лишнее. Страх быть наказанным. То, каким был воспитан он сам и какими методами. Так же, как он сам до сих пор стоял будто по струне и перед своим отцом — Уншей. Юнсо сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он стоял рядом, но как будто на границе невидимой территории. — Пап... — начал он и запнулся. — Что? Юнсо глубоко вздохнул. Видно было, что ему стоит огромных усилий произнести следующие слова. — Это... неправильно. То, что ты маме сказал. Иван удивлённо вскинул бровь. Юнсо тут же стушевался, отступил на полшага, будто готовясь к удару. Он знал, что перечить отцу — это нарушение негласного закона. Но он всё равно стоял, сжав кулаки. Юнсо старался никогда не перечить отцу. Родители никогда не поднимали на него руку, никогда не кричали на него, но иногда юноша думал, что лучше бы было хотя бы так, чем холодное безразличие с обеих сторон. То самое, что он научился впитывать самостоятельно, и сам вырос таким. — Ты не знаешь всех обстоятельств, Юнсо, — ответил Иван сухо, но в голосе его не было металла. — Я знаю, что она плакала, — упрямо, хотя и с дрожью в голосе, произнёс мальчишка. — И ты тоже... выглядишь не очень. Если тебе плохо, разве не лучше просто извиниться, а не стоять тут в темноте? Слова — они как ноты, пап. Если фальшивишь, музыки не выйдет, как ни старайся. Иван замер. Фраза, такая простая и такая чужая этому дому, резанула слух. «Слова как ноты... музыки не выйдет». Что-то подобное, в другой, более резкой и безапелляционной манере, мог бы сказать Тилл. То, что он, возможно, уже говорил, да так давно, что Иван в памяти успел потерять. Но сердце, дрогнувшее в груди на миг, кажется, ещё помнит. Эту инородную фразу его сын точно принёс из чужого дома. Иван почувствовал, как уголок его губ невольно дрогнул. Похоже, общение с той девочкой и правда сказывается на парне. Он посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом. Юнсо съёжился, ожидая чего угодно, но только не того, что последовало. Он уже порывался извиниться за свою дерзость, но Иван заговорил первым, и его голос был почти мягким. — Ты пришёл что-то попросить, Юнсо? Мальчик моргнул, явно сбитый с толку отсутствием замечания. — А?.. Д-да. У нас послезавтра школьный концерт. А на скрипке порвались две струны... Ты не мог бы купить новые? Иван молча кивнул и снова отвернулся к окну. Его отражение в тёмном стекле было бледным и размытым. — Хорошо. Я куплю. Иди спать. — Спасибо. Спокойной ночи, пап. Юнсо, не веря своей удаче, тихо выдохнул. Он развернулся и почти бесшумно исчез в коридоре, оставив отца одного в холодном свете кухни. Иван стоял у окна, глядя на свою тень на стекле. Слова Суа, слова сына вертелись в голове одной фразой за другой. Он медленно поднял стакан с водой, посмотрел на него. Пузырьки газа поднимались к поверхности, лопались, исчезали. Вода становилась тихой, как и всё в этом доме. Иван поставил стакан на столешницу. Провёл пальцем по краю стекла — холод, гладкость, абсолютное отсутствие жизни. Но, наконец, решив не мучить себя, он осознал, что ему тоже давно пора в постель.

***

Магазин музыкальных инструментов встретил Ивана запахом древесной пыли, масла для струн и старого дерева — запахом, который он не чувствовал много лет, но узнал мгновенно. Этот запах всегда ассоциировался у него с Тиллом. Колокольчик-треугольник над дверью издал тонкий, дребезжащий звон. Иван шагнул внутрь, придерживая дверь, чтобы она не хлопнула, и огляделся. Магазинчик был небольшим, но уютным, совсем не похожим на стерильные бутики с инструментами, куда он обычно заходил за покупками для Юнсо. Здесь царил творческий беспорядок: на стенах висели гитары всех мастей и размеров, в углу приютилась виолончель с потёртым боком, на полках теснились стопки нотных тетрадей, а у кассы стояла банка с леденцами, какие обычно дают детям в поликлиниках. Шорох за стойкой — владелец лавки явно ударился затылком о столешницу, когда что-то поднимал с пола. И только через мгновение он заметил, как из-под неё высунулась недовольная башка с бирюзовым оттенком волос. Тилл. Внутри что-то кольнуло — то ли ностальгия, то ли надежда и ещё одно неизвестное чувство, которое Иван запретил себе чувствовать и старался забыть. Но Тилл всё время напоминал о себе: то смсками, то своей дочерью, то теми вечерами, что они не так давно провели в компании. Их взгляды встретились. На мгновение оба замерли, как два актёра, забывших свои реплики. Иван видел, как расширились зрачки Тилла, как его рот слегка приоткрылся от неожиданности и как он неловко потирал ушибленную макушку своей ладонью. Телефон, только что поднятый с пола и уже со свежей трещиной на экране, снова едва не выпал из его пальцев. — Здравствуйте, вам что-то подсказать? — голос Тилла прозвучал неестественно, по-деловому, и он тут же осёкся, словно сам понял, насколько глупо это выглядело. Мог бы хотя бы с «привет» начать! Не чужие же... люди. Иван чуть склонил голову набок. Моргнул густыми чёрными ресницами и причмокнул губами, словно подбирая слова. Прямо сейчас он всё забыл. Зачем он вообще здесь? Что он хотел в этой музыкальной лавке? Все мысли, планы и слова выпали при виде Тилла. И оказывается, видеть его так близко, когда вы не в компании, а только лишь вдвоём, — это ещё более неловко. А в магазине, как назло, кроме него, не было и души. — Я... проходил мимо, — сказал он на автомате. Голос был ровным, но пальцы, сжимавшие ручку портфеля, чуть заметно побелели. — Решил зайти. — А, ну... — Тилл нервно потёр затылок, оглядываясь по сторонам, будто искал что-то, что могло бы его спасти. — Добро пожаловать? То есть... рад тебя видеть. В смысле, не то чтобы рад... то есть рад, конечно, просто... Он замолчал, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. Как по-идиотски. Самая нелепая встреча из всех, которые только можно представить! Иван так ему ничего и не ответил. Он просто прошёл чуть дальше вглубь магазина, делая вид, что рассматривает гитары на стене и какой-то стеклянный стеллаж в углу зала. На самом деле он просто давал Тиллу время прийти в себя. Или, всё-таки, себе. Повисла неловкая тишина. Такая плотная, что её, казалось, можно было резать ножом. И только звуки тихих шагов Ивана по комнате с лёгким стуком маленького каблука на его строгих туфлях. Тилл переминался с ноги на ногу за стойкой, не зная, куда деть руки. Теребил край собственной кофты. Иван делал вид, что изучает ценник на какой-то старой акустической гитаре, хотя буквы расплывались перед глазами. И всё же, зачем он вообще сюда пришёл? — Ты... ищешь что-то конкретное? — наконец выдавил Тилл, проклиная себя за то, как жалко и каким писклявым голосом вдруг это прозвучало. Господи, можно я уже провалюсь сквозь землю? — А, — наконец-то опомнился Иван. Точно, у него же есть сын, который выучился играть на скрипке. — Да, мне нужны струны для скрипки. Они оба чувствовали себя до смешного неловко. Двое взрослых мужчин, чьи дети уже встречаются, а они сами не могли связать и пары слов без того, чтобы воздух между ними не накалялся до предела. И Тилл, кажется, был счастлив, что Иван, к счастью, назвал причину своего визита и у него появился повод чем-то занять руки! Ведь он не сразу понял, насколько нелепо выглядел со стороны. За его стойкой стоял стул, а он при виде Ивана подскочил, как по шеренге на линейке, и так, прижимая руки к бёдрам, стоял. — О, струны... — Тиллу понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, что такое струны для скрипки и какие они бывают. Но, к счастью, многолетний профессионализм не подвёл. — Какие? Жильные, металлические, синтетические? — Синтетические, — кратко ответил Иван, не отрывая взгляд от полки с медиаторами за стеклом. Он почти сбежал, скрывшись за дверью в подсобное помещение. Вообще-то эти струны в том числе находились в зале, Тиллу не было нужды убегать на склад, чтобы их найти, когда они чуть ли не перед носом, но ему нужна была хотя бы минута на передышку. Прислонился спиной к двери, закрыл глаза и тихо, но с чувством выругался. «Зачем он пришёл? Прямо сейчас? Я только что отправил ему сообщение! Он его видел? Нет, он же зашёл до того, как... или после? Надо удалить, пока он его не увидел.» В груди так сильно барабанило сердце, что заглушало его собственные мысли. Целый день собираться с духом, чтобы снова написать первым, и тут же встретить его вот так в собственной лавке! Тилл нервно побил ладонями по карманам своего передника и джинсов, осознавая, что оставил телефон на столе. «Твою ж мать!..» Тем временем Иван, оставшись один в зале, медленно обходил магазин. Его внимание привлекла гитара, стоявшая в углу за стойкой — не на витрине, а отдельно, прислонённая к стене, словно её только что принесли и ещё не успели убрать. Он сразу узнал её. Старая, потрёпанная и пыльная, не похожая на ту, что обычно привозят для продажи. С выцветшей наклейкой на боку, но идеальным корпусом и грифом. Тилл умел ухаживать за инструментами. Струны были новыми, натянутыми явно недавно. Видимо, Тилл принёс её сюда, чтобы починить или настроить. Иван подошёл ближе. Опустился на корточки, провёл пальцами по корпусу, стирая тонкий слой пыли тонкими перчатками. Осторожно перевернул гитару внутренней стороной к себе. Надпись, сделанная несмываемым маркером много лет назад, всё ещё была там. Чернила выцвели, но буквы оставались чёткими. «Здесь был Иван. Пока я единственный, кто терпит эту игру». Что-то дрогнуло у него в груди. Он помнил тот день — помнил, как Тилл орал на него, обещал убить, гонялся за ним по школьному двору, а потом на следующий день изрисовал ему всё лицо тем же маркером. Иван тогда ходил с этими каракулями до самого вечера, не смывая, гордясь ими, как боевыми шрамами. Специально тёрся щекой о плечо Тилла, чтобы и его замарать. Он не думал, что Тилл сохранил гитару. Не думал, что тот вообще помнил о ней. А он не только помнил — он принёс её сюда. Чтобы починить. Значит, что-то для него тоже было важно. Иван провёл пальцем по буквам, но, услышав шаги, резко поднялся с места, не желая быть пойманным за просмотром чужой реликвии. Тилл вернулся достаточно быстро. Сжав в руках чуть пыльный коробок со струнами для скрипки, он заметил, что Иван поколебался, когда тот снова зашёл в основной зал. И медленно перевёл взгляд на свой телефон, что так и лежал на поверхности стола с трещиной на экране, — вряд ли Иван трогал чужой мобильник. Тогда от чего он так дёрнулся? Испугался Тилла? Волнение всё ещё неприятно щекотало между рёбер, они пересеклись очень неловкими взглядами, и Тилл быстрыми шагами вернулся за стойку, пробивая струны. Он хотел, чтобы Иван поскорее ушёл, но в то же время боялся этого. — Только это? — Да. — Остались только от Thomastik Dominant за 79 000 тысяч вон. — Ничего, подойдёт. Короткий диалог, шорох коробки в чужих руках, звук клавиш терминала и такой же звонкий его писк после того, как Иван приложил к нему собственную банковскую карту. Оба считали секунды до очередного расставания. Но, убирая ярко-красную карточку обратно в тёмно-синий кожаный бумажник, Иван снова подал голос. — Во сколько ты заканчиваешь? — спросил он. Тилл моргнул. — Что? — Ну, работу, — Иван убрал кошелёк в карман своего рабочего портфеля, опустив взгляд и не глядя на него. — Я всё равно собирался зайти в кофейню рядом. Кажется... ты тоже хотел кофе. Ну, или всё же, как-нибудь в другой раз. Повисла пауза. Тилл смотрел на него, пытаясь расшифровать этот сложный, как шарада, разговор. Иван не смотрел в ответ. Его взгляд сначала был устремлён куда-то в район витрины с камертонами, и только потом их взгляды пересеклись. Ты хотел кофе. Сообщение. Он видел сообщение. Когда он успел? Тилл почувствовал, как кровь приливает к щекам и становится жарко. Но вместе с неловкостью пришло и что-то ещё — облегчение? Он не ушёл. Он не сделал вид, что ничего не было. Он пришёл. Стоит здесь. Смотрит на него. И говорит про кофе какими-то загадками, как всегда, ни слова прямо, но... — Я... — Тилл сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Сейчас. Я сейчас. У меня перерыв... в общем-то, в любое время! Давай сейчас. — О?.. Ладно. — Иван даже не ожидал такого быстрого согласия. Но стоял напротив него прямо, с ровной осанкой, держа обеими руками в перчатках ручку портфеля. Он начал суетливо развязывать рабочий старый передник с карманом, запутался в завязках, едва не порвал хлипкую ткань. Его сшила Хэна, когда где-то в двенадцать лет решила попробовать себя в шитье. — Да подожди ты, — буркнул он сам себе, борясь с узлом. — Вечно эти... — Не спеши, — тихо сказал Иван. В его голосе не было насмешки. Только странная, почти забытая Тиллом мягкость. Он просто стоял и ждал. Тилл был даже удивлён, что такой важный человек никуда не торопится. Наконец передник был побеждён. Тилл быстро сложил его и бросил на стойку. Схватил ключи, телефон, проверил карманы — всё на месте. Иван всё ещё стоял и покорно ждал. — Идём? — он старался, чтобы голос звучал непринуждённо. — Идём.

***

Кофейня оказалась совсем рядом — буквально за углом, в двух минутах ходьбы. Небольшая, с деревянными столиками, приглушённым светом и запахом свежей выпечки. В углу тихо играла музыка — что-то джазовое, ненавязчивое. Они сели у окна. Иван поставил портфель на соседний стул, Тилл сел напротив и сразу схватился за меню, хотя знал его наизусть — он уже был тут, часто брал здесь что-то для дочери или перекусить в обеденное время, так что ему просто нужно было занять чем-то руки. Иначе он бы ощущал себя прямо как подросток. — Не знал, что ты ходишь сюда, — осторожно начал Тилл. — Редко. Но здесь... вкусно и недорого. — Пф. Разве цены для тебя это так важно? Я... думал, ты покупаешь, не глядя, — чуть усмехнулся тот. В голосе прослушивался старый трепет, похожий на тот, которым Тилл раньше всегда старался поддеть Ивана. И тот улыбнулся. — Почему это? — Ты только что купил струны за семьдесят девять тысяч вон! — Это ерунда. Юнсо попросил, у него завтра концерт, — покачал головой Иван, феерично снимая перчатки с тонких изящных пальцев и складывая на край стола. — А когда ходишь пешком, то хочется пить. — Разве ты сегодня не на машине? — спросил Тилл, когда пауза после ответа Ивана чуть затянулась. — У тебя же вроде личный водитель. Круто, наверное... — Его забрала Суа, — ровно ответил тот, изучая меню с таким видом, будто сдавал годовой отчёт. — У неё сегодня какие-то дела в городе. — А, понятно. Снова молчание. К счастью, к ним подошла официантка — девушка с приятным голосом и усталым, но приветливым лицом. — Я буду холодный американо, — сказал Тилл, закрывая меню, в которое и так не смотрел, и положил его обратно на край стола. Немного неаккуратно, из-за чего послышался шлепок ламинированной бумаги о лакированную поверхность столика. — Без сахара. — А мне... — Иван на мгновение задумался, пробегая глазами по строчкам меню. — Клубничный фраппучино. С двойным сиропом. И взбитыми сливками. И корицей. Тилл уставился на него. Иван перехватил его взгляд и приподнял бровь: — Что? — Ничего-ничего, — Тилл подавил усмешку. Со времен школы Иван нисколько не изменился. Даже в то время, когда они сидели в кафе после уроков, он всегда брал то, что Тилл мог назвать не иначе, кроме как «сахарная кома». — У меня всегда был хороший вкус, — спокойно парировал Иван, возвращая меню официантке. — Ага, особенно в выборе напитков, — фыркнул тот и сразу же усмехнулся. — Но это мило. Что ты не изменяешь своим вкусам. — Ну, многое остаётся неизменным. Это прозвучало... как-то слишком серьёзно для разговора о кофе. Тилл не нашёлся, что ответить, и просто кивнул. Разговор действительно стал чуть легче, не таким натянутым и не таким тяжёлым, словно он кое-как прощупал почву, на которую наконец-то можно ступить, но неловкости проступали и бились о Ивана, его закрытость, боязнь говорить и показывать себя. И Тилл, будучи человеком эмпатичным, это чувствовал, но не понимал, что делать. Казалось, они выросли вместе и, наверное, за столько лет он должен был знать этого человека как свои пять пальцев, но они всегда не понимали друг друга. Слишком разные. Тилл всегда считал, что они едва ли подходят друг другу, но никогда не мог перестать общаться с Иваном и начать дружить с кем-то другим, даже в детстве. Он всё равно возвращался к нему. Иван подшучивал над ним, задирал или дразнил, но каждый день они гуляли вместе, играли в приставку, и он был тем, кто, несмотря на всё, принимал Тилла любым, а тот, в свою очередь, доверял ему. Порой даже больше, чем самому себе. За свою жизнь он много в чём ошибался, неправильно сделал выбор, неправильно женился, но одно он знал точно, ещё со школы, — что так, как с Иваном, не будет ни с кем. Но пробивать эту скорлупу и вежливую маску, как он думал, он так и не научился. Когда напитки принесли, выяснилось, что официантка перепутала заказы. Перед Тиллом поставили высокий стеклянный стакан с розовой пеной и горой взбитых сливок, увенчанных маленькой красной вишенкой. Перед Иваном — строгий чёрный американо в минималистичном стакане. Они переглянулись. Иван посмотрел на американо перед собой, потом на фраппучино перед Тиллом. — Кажется, это не моё, — заметил он. — Да ну? Жаль, попробуй, вдруг понравится, — Тилл прищурил свои острые глаза, ухватив пальцами толстую стеклянную ножку стакана для молочных коктейлей, повертел её в собственных руках. — А я считаю, что иногда можно... отвлечься и распробовать что-нибудь другое. Вдруг оно понравится больше. Тилл только покачал головой. Он явно что-то задумал. Мужчина аккуратно поддел консервированную вишенку сверху пальцами и забрал её с облака из взбитых сливок на коктейле, феерично забросив ягодку себе в рот. Чуть поморщил нос от сладости, но всё же, не сказать, что сладкое он не любил. Просто ему нравилось и то, и другое. Иван на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом уголки его губ поползли вверх — сначала едва заметно, потом всё явственнее. Он аккуратно улыбнулся, покачав головой. — Ну всё, отдай мой напиток. — Эй! Даже не поделишься? — возмутился Тилл, но тоже улыбнулся. — Вообще-то я спасаю тебя от коктейля для диабетиков, мог бы и спасибо сказать. Я чуткий и заботливый человек! — Конечно. Как американо со льдом. — Зануда! Иван протянул руку, обхватывая пальцами толстую ножку бокала для милкшейков, чтобы забрать его себе, но Тилл не дался так просто, ухватив её покрепче. Кожа пальцев соприкоснулась. Мягкой, нежной, явно ухоженной и с запахом дорогого крема руки с грубоватой, сухой, но тёплой. На бледной коже Ивана проступил румянец, но он держал лицо. И всё же прикосновение заставило Тилла отступить и отдать чужой напиток, ухватившись за ручку своей чашки с кофе, пододвинув его к себе. Они обменялись стаканами, и лёд между ними словно тронулся. Иван нарушил тишину первым, желая сбавить румянец на щеках. Дальше разговор потёк легче — о музыке, о школе, о старых учителях. Иван вспомнил, как Тилл однажды уснул на контрольной по литературе и прямо во сне нарисовал на полях тетради карикатуру на директора. Тилл напомнил Ивану, как тот поджёг штору в кабинете химии и потом три недели делал вид, что это был не он. — Кстати, о музыке, — Иван отпил свой фраппучино, и на кончике его носа осталась капля взбитых сливок. — Ты так и не сыграл нам в прошлый раз. — Я же говорил, я давно завязал. — Врёшь. Ты починил ту гитару. Я видел. Тилл немного смутился. Так вот оно что! — Это... просто хобби. Ностальгия. Ничего серьёзного. — Сыграешь как-нибудь? — Может быть. Если будешь хорошо себя вести. — Я всегда хорошо себя веду. — Ага, как же, не ты ли отобрал мой маркер в прошлый раз и не дал закончить игру? Я до сих пор его не нашёл. — О? Ах, это... Это была случайность, — улыбнулся Иван, притворяясь, что забыл. — Ну, конечно! Краски сгустились, стали ярче, как на бледном холсте старая, но отреставрированная работа художника. И это было слишком просто, слишком легко, что Тилл снова почувствовал себя школьником. В то время, когда единственными его проблемами были предстоящие экзамены и мечты — обратит ли на него когда-то внимание Мизи? Он потратил так много времени, гоняясь за её тёплым и мягким образом, посвятил столько песен, и тогда ему казалось, что ему достаточно лишь её одной, пусть бы даже она никогда не посмотрела на него, но эта влюблённость его окрыляла, позволяла мечтать и воплощать свои чувства в искусство, которым он в то время жил. Он годами убеждал себя, что это любовь, потому что так было легче, чем принять свои чувства к Ивану. Убеждал так сильно, что сам себе поверил. Но теперь ему предстояло принять то, что вместо тёплых и доверительных отношений он выбрал бы сложные, непонятные, запутанные, но с Иваном. Можно ли было бы вернуться в прошлое и всё исправить? Тилл задавал себе этот вопрос в тысячный раз. Иван… Иван, который дразнил его, но помогал на уроках. Иван, которому он набивал синяки, а он набивал их ему в ответ, но всё равно приносил лёд для двоих. Который оставался с Тиллом, когда ему было страшно. Который сам же его провоцировал, но сам и принимал все его капризы, эмоциональные выпады. Который любил его и оставался рядом, зная, что Тилл, возможно, никогда на него не посмотрит. А Тилл знал и молчал, потому что так было проще. Так же как и любить Мизи. Тилл, который так злился на него, когда узнал, что тот женится на Суа, но ничего не сделал, не признался, потому что эгоистично принимал любовь и не давал её в ответ, даже когда она на самом деле была. И не позволил Ивану почувствовать себя хоть немного любимым и важным для кого-то, когда ему это было нужно. Потому что Тилл не думал о том, что у него есть от кого получать любовь, а у Ивана — нет. А теперь он не знал, остались ли у Ивана к нему чувства вообще? Может, Тилл сам во всём виноват? В наши дни, размышляя об этом, он кусал губу, думая, что всё могло быть по-другому. И что, возможно, он был эгоистом, что думал лишь о себе. И всё же, признайся ему тогда, Иван бы передумал? Изменил бы своё решение или пошёл на поводу у отца? Нет толку винить себя и тосковать по прошлому, которое не исправить. Они болтали почти час, не замечая времени, пока Иван случайно не бросил взгляд на часы на собственном запястье и не изменился в лице. — Чёрт. У меня встреча через сорок минут. — О, — Тилл тоже глянул на время и удивился, как быстро оно пролетело. — Ну... тогда идём? Мужчина утёр уголки губ салфеткой, чужой дорогой портфель щёлкнул, когда из него достали гигиеническую помаду, проведя ей по и без того мягким аккуратным губам, прежде чем подняться из-за стола. Он быстро оплатил счёт за них двоих, а Тилл даже не успел открыть рот, пока следил за всеми этими движениями, застывший, прямо как тогда в магазине. По крыльцу кофейни барабанил дождь. За час, что они провели за разговорами, погода значительно испортилась, тучи сгустились в тёмные сгустки ваты, не пропускающей и капли света, в воздухе стоял солоноватый запах, будто вот-вот и скоро нагрянет гроза. Тилл почувствовал, как по коже пробежал холодок, когда они вышли на крыльцо, а вслед за ними привычно щёлкнула дверь. И первые несколько секунд парочка так и молчала, уставившись на ливень, под которым предстоит идти. — Такси? — Я на автобусе, — покачал головой Иван. Тилл в ответ громко цыкнул и заворчал. Что за принципиальность? Зачем так усложнять себе жизнь, когда у тебя есть возможность разъезжать на такси, особенно в плохую погоду. — Автобусе?! Ты утонешь в нём до того, как доедешь на свою встречу. И спасать тебя оттуда я не собираюсь. В голосе снова зазвучали те возмущённые ноты, заставившие Ивана усмехнуться. Но он не ответил. Мужчина нагло сунул в чужие руки свой портфель с просьбой подержать и наклонился вниз, подгибая и отворачивая кверху ткань на строгих брюках, пока второй как дурак стоял с чужой сумкой в руках. Как вдруг Иван схватил его за руку, и они побежали. По влажному тротуару, едва ли успевая уворачиваться от глубоких и больших луж, образовавшихся на дороге из-за проливного дождя. Тилл не понимал, куда его вели, одной рукой прижимал портфель к голове, хотя тот был слишком маленьким, чтобы нормально укрыть от дождя даже одного человека. Иван бежал рядом, не пытаясь укрыться, — дождь хлестал его по безупречной укладке, дорогой пиджак на глазах темнел от влаги. Они уже почти добежали до остановки, когда мимо, по самой кромке дороги, пронеслась машина. Огромная лужа взметнулась фонтаном грязной воды, окатив Ивана с ног до головы. Тилл замер рядом, раскрыв рот. Иван стоял посреди тротуара, мокрый до нитки, с волос и пиджака стекала вода. Он провёл своей ладонью по волосам, заправляя их назад, словно бы это помогло ему избавиться от лишней влаги. Вид у него был... совершенно обескураженный. — О чёрт... твой костюм... — только и смог выдавить Тилл, которому несомненно повезло оказаться по другую сторону от дороги. Иван посмотрел на себя. На мокрый, испорченный костюм. На грязные разводы на брюках. Потом на Тилла. Мокрого, прижимающего к груди его портфель. И вдруг улыбнулся. Светло, открыто, так, как не улыбался, наверное, все эти годы, когда ему приходилось ежедневно выдавливать из себя все эти фальшивые улыбки. Глядя на него, мокрого и грязного, но живого, Тилл снова почувствовал бабочек в животе. — Ерунда, — сказал он. — Высохнет. Он забрал у Тилла портфель, расстегнул его и достал наконец зонт. Протянул его Тиллу. — Держи. — Ты... — Тилл уставился на него. — Там мой автобус. Мне нужно бежать, — Иван в последний раз посмотрел на него, когда положил строгий чёрный зонт в чужую руку и отступил к остановке, где автобус, только что подъехавший, к счастью, всё ещё ждал пассажиров. Мокрый насквозь, было слышно, как он ступает в блестящих туфлях по мокрой бурлящей дороге от воды. — Иван! Но тот уже запрыгнул на подножку. Двери закрылись. Автобус тронулся с характерным пыхтящим звуком, что заглушал собой ливень, и следом прогремевший гром, который постарались перекричать. — У тебя всё это время был зонт, придурок?! — крикнул Тилл вслед, но на губах его расползлась широкая улыбка. Он стоял под дождём, сжимая в руках чужой дорогой зонт, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Иван, наверное, не видел его из окна автобуса. А может, и видел. Тиллу было всё равно. Он раскрыл зонт. Медленно пошёл обратно к своему магазину, но через пару шагов остановился. Достал телефон. Экран пошёл рябью от попавшей на него влаги, но это было неважно. Тилл: Ты забыл зонт 16:36 Ответ пришёл через минуту. Иван: Не забыл. Вернёшь при встрече. 16:37 Тилл уставился на экран. Перечитал сообщение трижды. «При встрече». Он спрятал телефон в карман и пошёл обратно в магазин. Дождь барабанил по зонту, который пах дорогим одеколоном Ивана, и Тилл вдруг поймал себя на том, что улыбается как дурак, хотя промок до нитки и рабочий день ещё даже не закончился. Но зато теперь он, кажется, понимал, в чем была изначальная и странная цель этого придурка. Иван хотел отдать зонт Тиллу, но перед этим ему обязательно нужно было повыделываться. Как всегда. — Выпендрёжник, — прыснул тот, когда вставлял ключ в замочную скважину двери магазина.

***

Их переписка началась в тот же вечер, когда Тилл вернулся домой. Сходив в горячий душ, вернувшийся оттуда в полотенце обратно в спальню, он не сводил взгляд с зонта, что он раскрыл и положил на полу, дабы тот высушился. И он не удержался, достав телефон и щёлкнув фотографию чужого чёрного зонта, такого выделяющегося и строгого на фоне уютной квартиры. Вещь очевидно чужеродная. Иван, получив сообщение, не сразу понял, что к чему. Иван: Что это? 21:46 Тилл: Зонт до сих пор у меня. Отдавать не планирую 21:47 Иван: Это кража. 21:48 Улыбнувшись, Тилл плюхнулся спиной на кровать в полотенце, удерживая в ладонях телефон. Тилл: Это трофей, который ты сам мне отдал. За то, что я добежал до остановки быстрее тебя 21:50 Иван: Ты не добежал. Ты стоял и смотрел, как меня обливает из лужи. 21:51 Тилл: И это было смешно 21:51 Иван: Рад, что мои страдания тебя развлекают. 21:51 Тилл: Всегда 21:52 Теперь Тилл не очень-то хотел возвращать зонт обратно. Но он помнил обещание о встрече.

***

Новое сообщение пришло от Ивана на следующий день, в самый разгар рабочего утра. Тилл как раз расставлял новые струны поближе на витрине, когда телефон завибрировал в кармане. Он даже удивился. Иван впервые написал ему первый. Иван: Скинь что-нибудь послушать. 12:02 Тилл уставился на экран. Набрал ответ, задумался, стёр, набрал снова. Тилл: Ты у меня музыкальный совет спрашиваешь? 12:05 Иван: Мне скучно на работе. 12:06 Тилл: Тебе?? Директору большой корпорации? Скучно на работе? 12:06 Иван: Бывает. 12:07 Тилл: А как же сидеть в уютном крутом офисе, стучать пальцами по клавиатуре с важным видом, ставить печати на бумажки и звать секретаршу, чтобы та принесла кофе? 12:07 Иван: Ха-ха-ха. Ты так видишь мою работу? 12:08 Тилл: А разве нет? Ты вообще свой дом видел? Что ещё мне представлять? 12:08 Иван: Справедливо. Но нет. Тут скорее бесконечные совещания и отчёты. Секретаршу я не зову. Кофе наливаю себе сам. 12:09 Тилл: Ого, какой самостоятельный. 12:10 Иван: Так что насчёт музыки? 12:11 Тилл задумался, постукивая пальцем по экрану. Потом открыл плейлист, который собирал ещё со школы, и скинул первую попавшуюся песню из самых любимых. Он был меломаном до мозга костей, и в этой большой галерее музыки, казалось, были все виды жанра, которые могли быть. Будто он подбирал по настроению на каждый день. Но в фаворитах, конечно, были песни, где фигурировала электро-гитара. Главная слабость. Тилл: Тебе же обычно не нравилось, что я слушаю 12:14 Иван: Я такого никогда не говорил. 12:15 Тилл: Ты критиковал, когда я играл 12:16 Иван: Я говорил это, чтобы ты злился. Ты смешно злишься. 12:16 Тилл: Ты невыносим. 12:18 Иван: Знаю. 12:18 Тилл улыбнулся, убирая телефон в карман. В груди разливалось странное, давно забытое тепло. Иван всё такой же Иван.

***

На следующий день Иван снова написал первым. На этот раз он скинул песню — что-то медленное, лирическое, с красивым фортепианным вступлением. Иван: Послушай. 15:21 Тилл открыл трек и слушал, пока добирался до работы. Мелодия была красивой, немного грустной. Он поймал себя на том, что переслушивает её второй раз подряд. Тилл: С каких пор ты слушаешь нормальную музыку? 15:28 Иван: С тех пор, как ты перестал мне её советовать. 15:30 Тилл: ???????? 15:30 Иван: Шучу. Понравилась? 15:30 Тилл: Понравилась. Но не зазнавайся. 15:31

***

Переписка стала почти ежедневной. Иногда они обменивались десятком сообщений за час, иногда замолкали на полдня, чтобы потом вернуться с новой темой. Иван скидывал мемы — какие-то странные, с непонятным юмором, от которых Тилл сначала зависал, пытаясь понять смысл, а потом ржал в голос прямо в магазине, а следом краснел от неловкости, если в нём были посетители. Тилл в ответ отправлял короткие видео или гифки с котами и видео с игрой на гитаре, что находил на просторах интернета. Иван: Этот кот похож на тебя. 18:00 Тилл: ? 18:00 Иван: Такой же лохматый и злой 18:01 Тилл: Че? Я не лохматый и не злой. 18:01 Иван: Лохматый. И злой. Особенно по утрам. 18:02 Тилл: Откуда ты знаешь, какой я по утрам?? 18:03 Иван: Помню со школы. Ты играл в комп по ночам. 18:03 Тилл: Потому что днём ТЫ МЕНЯ ДОСТАВАЛ. Из-за домашки, которую я не сделал 18:04 Иван: Которую ты не делал никогда. 18:05 Тилл: И прекрасно жил. Теперь мне приходится делать уроки с Хэной. 18:05 Иван: Ого. Ну, может, ваших совместных интеллектуальных способностей хватит, чтобы решить задачку седьмого класса. 18:06 Тилл: Афигел? 18:06 Иван мягко улыбнулся. В последние дни он делал это куда чаще обычного, но улыбка не была вымученной и вежливой. Он сидел и пялился в телефон с мягким выражением лица, когда наблюдал за тем, как смешно в переписке возмущается Тилл. Всё такой же… сколько бы времени ни прошло, а тот не изменился, как и он сам. Иногда он ловил себя на том, чтобы перейти грань, как раньше, написать то, от чего Тилл мог бы злиться и кричать, а он сам краснел бы как помидор. Что-то, что сам Тилл называл «клеится». Но он останавливал себя, понимая, что, несмотря на их лёгкие переписки, всё далеко не как раньше. Всё-таки, Тилл находится в счастливом браке с Мизи, и у них уже есть дочь. И дружба, которая у них внезапно снова появилась, уже была подарком свыше, что заставлял Ивана хотя бы изредка искренне улыбаться. Как и Тилл, что, сидя на диване вечером, листал их переписку и вдруг осознал, что улыбается. Не просто уголками губ, а широко, по-глупому, как подросток, который впервые получил сообщение от того, кто нравится. Теперь он не наблюдал за этим со стороны, а был участником, был тем, кто общается со старым, когда-то очень близким другом. Мизи, проходившая мимо с чашкой заварного какао, заметила это. — Опять с ним переписываешься? Тилл вздрогнул и попытался придать лицу невозмутимое выражение. — С кем — с ним? — С Иваном, — Мизи присела рядом, поджав под себя ноги, и хитро прищурилась. — Ты уже третий день ходишь с этим дурацким выражением лица. — Каким ещё выражением? — Таким, — она усмехнулась, ткнув Тилла пальцем с розовым маникюром в уголок губ. — Ну... и как? Он уже звал тебя на свидание? — Чего? — Тилл аж чуть ли не подскочил. Почему это вообще её вдруг интересует? Впрочем, она ещё в школе порой подкалывала его с Иваном. Так что сейчас, вероятно, тоже дурачится. — Ничего подобного! — Ага-ага, — Мизи сделала глоток чая, явно наслаждаясь его смущением. — И что он тебе пишет? — Да так... — Тилл снова уткнулся в телефон, чувствуя, как горят уши. — Музыку обсуждаем. Он мемы какие-то странные шлёт. Фигня всякая... — Оо, и как давно вы общаетесь? Весело с ним? — Отстань, — буркнул Тилл и демонстративно отвернулся. Он знал, что она снова будет задавать странные смущающие вопросы. Мизи только тихо рассмеялась, не став продолжать допрос. Она слишком хорошо его знала, чтобы понимать: что бы Тилл ни говорил, что-то определённо менялось. И, кажется, в лучшую сторону.

***

На третий день переписки Тилл всё же заметил кое-что странное. Вернее, заметил отсутствие кое-чего. Иван шутил, подкалывал его, спорил о музыке — но это и было... по-дружески. Как раньше. Только вот раньше Иван не упускал возможности ввернуть что-нибудь двусмысленное, какой-нибудь флирт, от которого Тилл краснел и злился, а Иван делал вид, что ничего такого не имел в виду. Теперь этого не было. Что казалось, было логично. Они давно не школьники, а два взрослых человека с семьями. И он убеждал себя, что дружбы достаточно, но смотрел на Мизи, что ворковала по телефону с Суа, и чувствовал лёгкую зависть к тому, как они смогли так просто всё принять и переступить через себя.. смотрел на дочь, долго думая, поймёт ли она? Впрочем, зачем о таком говорить? Они с Мизи безупречно играли в счастливую семью, хотя это было не так, и есть ли сложность просто... продолжать жить также? Но позволить себе слабость. Как позволили Мизи с Суа. Раз уж они смогли, почему и ему нельзя? Эгоистично? Наверное. Но Тилл поймал себя на том, что ждёт. Что вот сейчас Иван что-нибудь такое напишет — и можно будет возмутиться, обозвать его придурком, но внутри чувствовать это странное, щекотное тепло. Но Иван не писал. А Тилл продолжал ждать и гадать, есть ли ещё те чувства, что были в его друге когда-то. И тогда Тилл, набравшись то ли смелости, то ли глупости, решил спровоцировать его сам. Тилл: Слушай, я тут подумал. 7:16 Иван: Опасное начало. 7:17 Тилл: Заткнись. Ты... как-то странно общаешься 7:18 Иван: В каком смысле? 7:18 Тилл: Ну, ты какой-то через чур вежливый. Как будто мы коллеги по бизнесу 7:18 Пауза. Иван набирал ответ долго — Тилл видел, как мигают три точки в чате. И тяжело вздыхал. Идиотизм. Тилл снова ощутил себя школьником. Это ведь так глупо! Иван: А как я должен общаться? 7:22 Тилл: Не знаю 7:23 Тилл: Раньше ты был... типа более невыносимым 7:23 Иван: Я стал вежливее. Это плохо? 7:23 Тилл: Ну, нет, просто... Это странно. Ты вообще меня не дразнишь. Даже не пытаешься. 7:24 Иван: Хочешь, чтобы я тебя дразнил? 7:26 Тилл: Нет, просто хочу понять, что изменилось 7:28 Снова долгая пауза. Тилл уже пожалел, что начал этот разговор. Зачем он вообще спросил? Это прозвучало так, будто он напрашивается. Будто ему не хватает этих дурацких подкатов, которые раньше его бесили. Иван: Ты женатый мужчина, Тилл. Было бы странно, если бы я вёл себя как в школе. 7:32 Тилл уставился на сообщение. Перечитал дважды. «Женатый мужчина». Вот оно что. Он думал, что Тилл счастлив с Мизи. Что любит её, как тогда, даже не подозревая, что и те чувства не были любовью. Тилл печатает…: Это не... Он начал набирать, но остановился. Что он мог сказать? «Мы не счастливы вместе»? «Наш брак — фикция»? Это было слишком серьёзно для переписки. Слишком серьёзно для того, чтобы обсуждать это вот так, посреди дня. Ему было ужасно стыдно за то, что он действительно этого хотел. За то, что желал, чтобы всё было как раньше, понимая, что есть слишком много новых нюансов и обязательств, что тянут его на дно. Но он искренне хотел и за это себя клеймил. Это действительно так плохо...? То, что он чувствует? И как это отразится на семье? Тилл ужасно сильно любил дочь. И боялся, что больше всего это отразится на ней. Тилл: Да. Забудь. Ты прав. Просто мне непривычно видеть тебя таким... правильным 7:37 Иван: Я всегда был правильным. 7:39 Тилл: Ага, конечно. 7:39 Иван: Привыкнешь. 7:40 Раньше Тилл был для него особенным. Тем, с кем он мог вести себя по-другому. Как мальчишка, что всё время дёргает понравившуюся девочку за косичку. Теперь же всё было иначе.

***

В то же утро, когда Тилл и Иван обменивались этими сообщениями, в доме Ивана происходила совсем другая сцена. Юнсо спустился на кухню раньше обычного. Он собирался в школу — форма была отглажена, рюкзак собран, волосы аккуратно зачёсаны. Домработница уже приготовила завтрак и ушла, так что на кухне было тихо. Даже тише, чем обычно. Юнсо остановился в дверях, не веря своим глазам. Его отец сидел за столом. Не с рабочим планшетом, не с отчётами, которые он обычно просматривал за завтраком. Он сидел, подперев голову ладонью, и смотрел в телефон. И улыбался. Но не так, как обычно. Не вежливой, холодной улыбкой, которую Юнсо привык видеть на деловых встречах родителей. Не той натянутой гримасой, которой они обменивались за семейным ужином. А настоящей — мягкой, задумчивой, почти... счастливой. — Пап? Иван вздрогнул. Телефон едва не выскользнул из его пальцев — совсем как у Тилла несколько дней назад. Он выпрямился, убрал руку от лица и попытался принять свой обычный невозмутимый вид за чашкой чая с сахаром, что пил по утрам перед работой обычно. — А? Юнсо. Я не слышал, как ты вошёл. — Я заметил, — мальчик медленно прошёл к столу, взял свою тарелку. — У тебя всё... нормально? — Да. А почему ты спрашиваешь? Юнсо замялся. Он привык, что его отец — это человек-статуя. Человек, который никогда не повышает голос, но и не радуется. Который всегда контролирует каждую эмоцию, каждое слово, каждый жест. А сейчас он сидел на кухне в восемь утра и улыбался в телефон. — Ты... ну, просто ты... странно улыбаешься, и я подумал... — наконец сказал Юнсо, и это прозвучало почти как обвинение. Но очень осторожное. Иван моргнул. На мгновение его лицо отразило что-то похожее на растерянность — такое же выражение, какое Юнсо видел у себя в зеркале, когда его заставали врасплох. — А, — Иван отвёл взгляд, поправил и без того идеально лежащую ручку чашки. Погасил экран блокировки телефона. — Да. Я просто... увидел кое-что смешное. По работе. Это самое глупое оправдание, что можно было придумать. Юнсо не поверил. Ни на секунду. Никто не улыбается так из-за «смешного по работе». Особенно его отец. Но он был достаточно умён, чтобы не давить. Он слишком хорошо знал границы, которые в их семье не принято было переступать. — Понятно, — тихо сказал он, усаживаясь за стол. Иван снова взял телефон, но уже не улыбался. Юнсо украдкой наблюдал за ним, пока ел. Отец быстро набрал какое-то сообщение, потом стёр, набрал снова, и на его губах мелькнула та самая, едва заметная улыбка. И тут же снова пропала. Нечто похожее на его маму, которая тоже стала чаще улыбаться. Это было... странно. Но Юнсо не мог сказать, что ему это не нравилось. Наверное, потому что он никогда раньше не видел отца таким. Живым. Иван, тем временем, читал новое сообщение от Тилла. Тилл: Кстати, ты так и не сказал, какая музыка тебе нравится сейчас. Ну, кроме той песни, что ты скинул 7:54 Иван задумался. Его пальцы зависли над экраном, а в голове крутилась совсем другая мысль. Не о музыке. О том, как Тилл спросил, почему он больше не дразнит его. «Хочу понять, что изменилось». Изменилось всё. Изменился контекст. Изменились их жизни. Но то, как сердце Ивана пропускало удар каждый раз, когда приходило новое сообщение от Тилла, — это не изменилось ни на грамм. Иван: Сложно сказать. Может, посоветуешь мне плейлист? Как раньше. 7:55 Тилл: Как раньше? Ты же слушаешь нудятину, мы вечно из-за этого спорили 7:56 Иван: Я просто люблю с тобой спорить. 7:57 Тилл: ...Серьёзно? 7:57 Иван: Абсолютно. 7:57 Тилл не ответил сразу. Иван смотрел на экран, ожидая реакции, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и опасное одновременно. Тилл: Ты всё-таки придурок 8:00 Юнсо, допивший чай и собравшийся уходить, бросил последний взгляд на отца. — Пап, — тихо позвал он с порога. — М? — Это... не по работе, да? То, что смешное. Иван поднял голову. Их взгляды встретились, и на мгновение между ними промелькнуло что-то новое — не холодная дистанция, а почти понимание. Это было по-другому. По-новому. — Нет, — спокойно ответил Иван. — Не по работе. Мальчик кивнул, ничего не сказав, и вышел. А Иван остался сидеть с телефоном в руке, глядя на экран, где Тилл как раз прислал ему ссылку на плейлист с подписью: «Как слушать нормальную музыку, пособие для чайников»

***

Прошло уже несколько дней после их семейной ссоры на кухне. Дней, наполненных странной, непривычной тишиной. Суа и Иван не заговаривали друг с другом сверх необходимого минимума: «доброе утро», «передай соль», «Юнсо спрашивал про ужин». Но это не было похоже на их обычное холодное молчание, пропитанное взаимным раздражением. Скорее, на привычное затишье. Они никогда не говорили после ссор, никогда не обсуждали. Слова растворялись в воздухе, а каждый из них шёл дальше, продолжая копить недосказанности внутри себя. Не было ни ругани, ни примирений. Просто каждый делал вид, словно ничего не произошло. За эти несколько дней Иван успел увидеться с Тиллом, выпить с ним кофе. Успел попереписываться с ним — коротко, легко, почти как в школьные годы. И что-то в нём, давно замёрзшее и покрывшееся коркой льда, начало понемногу оттаивать. Этого было недостаточно, чтобы стать другим человеком. Но достаточно, чтобы иначе посмотреть на женщину, с которой он делил этот огромный, холодный дом. Поздним вечером Иван сидел в гостиной. Свет он не включал. Только торшер в углу отбрасывал мягкий, желтоватый круг на диван и журнальный столик. В руках был телефон, а на экране открытый диалог с Тиллом. Тот только что прислал какой-то дурацкий мем с котом и гитарой, и Иван, сам того не замечая, снова пялился в телефон с глупым лицом. — Юнсо сказал, что ты его пугаешь. Голос Суа раздался откуда-то из глубины коридора. Иван поднял голову. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, в домашнем халате поверх пижамы и с влажными после душа волосами. На лице не было обычной ледяной маски. Только разнеженность после душа и слабость в конце рабочего дня. — Его отец так улыбается только тогда, когда смотрит триллеры поздно вечером, — продолжила Суа, проходя в гостиную и опускаясь в кресло напротив. — Так что прекрати давить лыбу, а то наш сын думает, что ты замышляешь убийство. Иван усмехнулся — тихо, почти неслышно. Отложил телефон экраном вниз. — Я не замышляю убийство. — Тогда что? — Суа взяла с журнального столика нетронутую чашку с остывшим чаем, которую Иван налил себе час назад и забыл. Сделала глоток, поморщилась — холодный. — Ты уже несколько дней ходишь с таким лицом. Неужели моя критика всё-таки возымела вес? Иван помолчал, глядя на тёмное окно, за которым не было видно ничего, кроме собственного отражения. — Может, так и есть, — наконец сказал он. Суа не стала уточнять. Она слишком хорошо знала, о ком или о чём он думает. В конце концов, она сама точно так же улыбалась в телефон последние несколько дней. Но вместо того, чтобы поддеть его — как сделала бы раньше, — она просто кивнула. Повисла пауза. Не напряжённая, как обычно, а скорее задумчивая. И Иван, набравшись то ли смелости, то ли усталости, решился заговорить о том, о чём обычно они привыкли умалчивать. — Суа. — М? — Я был неправ. Она резко подняла на него глаза. В полутьме гостиной её лицо казалось моложе — или, может, просто менее уставшим, чем обычно. — Я не должен был так говорить, — продолжил Иван, не глядя на неё. Он смотрел куда-то в угол, где торшер отбрасывал причудливые тени на стену. — Это было неуместно. Суа молчала. Она могла бы что-то сказать, ответить в те небольшие паузы, что он делал. Но не сразу смогла подобрать слов. Это был первый раз, когда Иван действительно просил прощения. Она даже сначала подумала, что ему что-то от неё нужно, но это бессмыслица. — Я был несправедлив к тебе, — сказал Иван. — И напуган, наверное. Как и ты. Но это не оправдание. — Ты извиняешься? — её голос прозвучал тихо, почти недоверчиво. — Ты. Иван. Извиняешься. — Не привыкай, — уголок его губ дрогнул в слабой усмешке. — Это, скорее всего, разовая акция. Суа фыркнула — не зло, скорее устало. — Мы уже столько живём в этом доме, — медленно произнёс Иван, снова отворачиваясь к окну. — И всё это время я вёл себя так, будто это только твоя вина. Будто ты — причина всех моих несчастий. Это неправда. Мы в одном положении, и нам не стоит срываться друг на друге, потому что здесь нет нашей вины. Так что мне жаль. У меня не было цели сделать твою жизнь невыносимой. Суа долго смотрела на него. Потом медленно подошла ближе, вдоль наполненного заварного чайника, что подхватила за ручку и налила немного заварки в свободную пару. — Я тоже была не права, — сказала она, и слова эти дались ей с трудом, как будто она вытаскивала их откуда-то из самой глубины, куда складывала всё, что не могла произнести годами. Но она знала, что это так. — То, что я сказала про Тилла. Это было... я просто хотела ударить побольнее. Иван чуть заметно вздрогнул при упоминании этого имени, но промолчал. Что ж, у неё определённо получилось. — Я не должна была, — продолжила Суа. — Это было низко. — Ты сказала правду, — тихо ответил Иван. — Возможно, не всю. Но правду. Наверное, я действительно трус. — И всё же, теперь вы общаетесь, — подметила Суа после небольшого молчания, но теперь в её голосе не было яда. Только понимание. Она тоже не желала ему зла. Никто из них. В школе он правда часто раздражал её многими вещами. А когда та узнала, что её выдадут замуж за него, эта мысль была настолько отвратительна, что казалось, она его возненавидела. Хотя это было не так. Конечно, Иван был всё так же невыносим, но за годы жизни ей удалось рассмотреть его с разных сторон. И теперь она достаточно знала его, чтобы понять. Гей и лесбиянка, насильно женатые друг на друге. Какая идиотская ирония. Снова повисла тишина. Но теперь она была другой — не холодной и колючей, а почти... мирной. Два смертельно уставших человека сидели в полутьме гостиной и впервые за пятнадцать лет не пытались сделать друг другу больно или помериться, кому сложнее. — Твой сын сказал мне, что я должен перед тобой извиниться, — вдруг произнёс Иван. Суа подняла брови. — Юнсо? — Слышал нашу ссору, — Иван покачал головой. — Он это сказал? — в голосе Суа мелькнуло что-то похожее на гордость. — Смело. — Да. Удивительно, что он вырос таким... несмотря на нас. Суа опустила взгляд на свои руки, держащие тёплую чашку. На тонкое золотое кольцо, которое она носила и которое никогда не приносило ей счастья. — Я не хочу, чтобы он думал, что такая жизнь — норма, — тихо сказала она, почти слово в слово повторяя мысль Ивана. — Я тоже. Они снова замолчали. За окном тихо шумел ветер, шелестели листья в их идеально подстриженном саду. Где-то наверху, в своей комнате, спал Юнсо — мальчик, который учился любви, глядя на двух людей, совершенно не умевших её проявлять. И это было плохо, потому что холодная мать и холодный отец едва ли могли её дать в тех условиях, в которых когда-то сами росли и в которых жили сейчас. — Я не буду просить у тебя прощения за то, что мы оба несчастны, — наконец сказал Иван. Его голос звучал ровно, но в нём больше не было стали. Суа кивнула, не поднимая глаз. — Но я прошу прощения за то, что делал вид, будто это только твоя вина. И за всё остальное. За каждую колкость, за каждое «Суа, ты не так делаешь», за каждую мелочь, которой я тебя попрекал. Этого не должно было быть. Мы были в одной лодке, а я вёл себя так, будто ты — мой враг. Впредь я постараюсь это исправить. — Ты был моим врагом, — тихо ответила Суа, но без злости, просто констатируя факт. — Так было проще. Может быть, для нас обоих. — Да. Наверное. Суа вздохнула и, оторвав чашку от стола, подошла к окну, где стоял Иван, и встала рядом, тоже глядя в тёмное стекло, где отражались их силуэты — один высокая и одна маленькая чёрная фигура. — Мизи сказала мне кое-что, — произнесла она, не глядя на него. — Когда мы виделись в последний раз. Я подумала, ты заслуживаешь это знать. Иван повернул голову. — Она сказала, что в их браке с Тиллом никогда не было любви. Никогда, — Суа говорила спокойно, но её пальцы чуть заметно подрагивали. — Они поженились по ошибке. По глупости. От горя, когда мы с тобой... когда всё это случилось. Иван замер. — Сейчас они живут как друзья или как соседи. Просто сохраняют брак ради дочери, — продолжила Суа, теперь уже глядя прямо на него. — Она не стала бы мне врать. — Но... — голос Ивана чуть захрипел, и он кашлянул, взяв из рук Суа ту чашку, что она ему протянула. — Так что я, возможно, и насчёт этого тогда была не права, — перебила Суа. — Ты же не думаешь, что он восстановил общение с тобой только ради дружбы? Иван молчал. В его голове всё смешалось. В чём-то Суа была права. Может быть, он не был для него просто «надоедливым другом из школы», коим Иван себя считал. Может быть, он был для него чем-то большим, но они не понимали друг друга. Так же, как они не понимали с Суа. Иван никогда не надеялся на ответные чувства, да и вряд ли бы смог в них поверить, оттого и не видел надобности в чём-то разбираться. В чувства Тилла к Мизи верить было проще. Но, возможно, он пытался вернуть общение не ради того, чтобы Иван снова слушал о Мизи. И это... было что-то новое, к чему хотелось протянуть руки и попробовать — мягкое оно или колючее. — Подумай, Иван, — тихо сказала Суа. — А я пойду спать. Она отступила на шаг. С этими словами она развернулась и направилась к лестнице. — Спокойной ночи, Иван. — Суа. Она обернулась. — Спасибо, — сказал он. Просто одно слово, но оно прозвучало так искренне, как ничто из того, что он говорил ей за последние годы. Суа едва заметно улыбнулась — той самой улыбкой, которую когда-то, в школе, Мизи называла «редкой, но драгоценной». Она исчезла на лестнице, оставив его одного в полутьме гостиной. Иван стоял у окна ещё несколько минут. В груди что-то сжималось и разжималось — старое, забытое чувство, которое он похоронил уже очень давно. Надежда. Он взял телефон. Открыл диалог с Тиллом. Перечитал последние сообщения — тот самый мем с котом и гитарой, на который он так и не ответил. Его пальцы зависли над экраном. Сердце колотилось где-то в горле, совсем как в тот день на школьном дворе, когда Тилл попросил научить его целоваться. И тогда он боялся. И сейчас боялся. Но тогда он рискнул — и получил воспоминание, которое хранил пятнадцать лет. Иван набрал сообщение. Простое. Прямое. Без его обычных загадок и обходных путей. Иван: Тилл. Ты занят в следующую субботу? 00:10 Иван: Просто подумал, что мы могли бы сходить куда-то вдвоём. 00:11 Он сглотнул, нажал «отправить», прежде чем страх успел остановить его. И замер, глядя на экран, где горело одно-единственное отправленное сообщение — маленькое, но способное изменить всё. А где-то наверху, в своей комнате, Суа тоже смотрела в телефон. На экране светился диалог с Мизи, и её пальцы легко и привычно набирали новое сообщение: Суа: Кажется, я только что сделала то, чего не делала никогда. Дала Ивану хороший совет. Не уверена, что это к добру. 0:10 Мизи: Ха-ха. С каких пор ты стала свахой? 0:10 Суа: С тех пор, как устала с ним воевать 0:11 Мизи: Я горжусь тобой!!! 0:12 Суа улыбнулась и отложила телефон. На душе было странно — легко и тревожно одновременно. Но впервые за долгое время эта тревога не была похожа на безысходность. Она была похожа на предвкушение. На ожидание чего-то, что ещё может случиться.