Вне времени и чести

*** В комнате царил густой полумрак, разбавленный лишь багровым отсветом затухающих углей. Родерик сидел в глубоком кресле; его Мгла лениво стелилась по полу, просачиваясь в щели под дверью и работая как живая охранная сеть. Бастион казался дремлющим, но он чувствовал каждое колебание воздуха. — Вив... — негромко произнес он, не открывая глаз. — Хватит притворяться. Я чувствую, что ты не спишь. Пытаешься прощупать каналы? На кровати — ни движения. Вивиан лежал неподвижно, бледный, как мраморная статуя. Только пальцы его правой руки, свесившейся с края одеяла, едва заметно дрогнули, выстукивая ритм по дереву. Короткий удар, длинный, пауза, три быстрых касания. Это была «Вспышка» — тактильная кодировка штурмовых групп, которую разработают лишь через сто лет после начала Прорывов. В этом времени таких сигналов не существовало. Хёрст нахмурился, считывая ритм побратима: «Частичный паралич. Резерв выпит до дна. К утру... буду в порядке. Кто меня принес?» — Если ты рассчитывал, что тебя доставит до постели сам Граф и лично подоткнет одеяло, то ты ошибся, — хмыкнул Родерик. — До комнаты тебя тащил я. Но вот тушку твою он накрыл своим плащом. Помолчав, Хёрст добавил, и его голос налился свинцовой тяжестью: — Считай это благодарностью. Я думал, к утру стану официально мертвым для Империи. Смерть я бы принял. Но стать «подданным Севера»... подписать присягу тем, с кем воевал всю жизнь... — Родерик тяжело выдохнул. — Это было бы хуже плахи. Ты вытащил детей, но ты спас и то, что осталось от моей чести. Я всё еще вне закона, я изгой, но я не изменник. Вивиан не ответил. Его пальцы замерли, словно взвешивая искренность Родерика на невидимых аптекарских весах. Затем по дереву рассыпалась короткая, сухая и почти осязаемо ехидная дробь: «Принято. Но не обольщайся. Мне нужны только твои способности. Было бы верхом глупости разбрасываться ценным ресурсом из-за твоих моральных терзаний. Только и всего». Родерик тихо, надтреснуто рассмеялся. В этом был весь Вивиан. Даже когда его тело напоминало пустой сосуд из под яда, разум продолжал оттачивать лезвия сарказма. — Ага, — Бастион наконец открыл глаза и посмотрел на неподвижную фигуру на кровати. — И для этого нужно было отбить столько символов? Просто чтобы в очередной раз подтвердить мой порядковый номер в списке твоих инструментов? Ты неисправим. Даже не в силах пошевелить языком, ты хамишь с особой грацией. Внезапно Мгла Хёрста у окна дернулась, став густой и колючей. Родерик не шелохнулся, но его восприятие мгновенно расширилось, прошивая ночной туман: там, в саду, за ветвями старого тиса, затаился наблюдатель. Шпион Альрика или соглядатай «Золотой чешуи», присланный проверить, насколько глубока рана, нанесенная поместью. Сквозь щель в шторах тот видел лишь бледного, едва дышащего мага и «дремлющего» гиганта в кресле. Вивиан, почуяв чужое внимание через резонанс с побратимом, снова шевельнул пальцами. Он сложил их в ломаную фигуру — жест, который в коде будущего означал нечто среднее между «пустым местом» и «грязной посудой». — Серьезно? — Родерик подавил смешок. — Ты хочешь передать ему, что сейчас самое время помыть чашки? Пальцы Вивиана резко и утвердительно щелкнули по дереву. Шпион, прильнув к окуляру алхимической оптики, лихорадочно записывал в блокнот: «Объект проявил признаки хаотических конвульсий правой кисти. Типичная терминальная стадия выгорания. Сопровождающий бредит, разговаривает с пустотой о кухонной утвари. Состояние критическое. Угроза нейтрализована саморазрушением». Мгла Родерика мягко, но решительно задернула тяжелые бархатные шторы, окончательно отсекая взгляд соглядатая и погружая комнату в абсолютный мрак. В этой плотной черноте Вивиан наконец позволил себе выдохнуть. Пальцы на краю одеяла из последних сил отстучали финальное: «Ложись. Безопасно. Лия на страже». Родерик хмыкнул, поудобнее устраиваясь в кресле и привычно кладя ладонь на эфес «Вектора Отрицания». Безопасность в понимании Вивиана означала присутствие кого-то, кто готов бесшумно перерезать горло любому в радиусе мили. И то, что этой стражей была маленькая Сирена, слышащая ритм чужой крови сквозь стены, не давало Хёрсту расслабиться, но позволяло закрыть глаза, доверив жизнь этой странной, новой семье. Вивиан замер. Сосредоточив остатки воли, он осторожно смешал в истощенных каналах крупицы собственного эфира с вязкой Мглой побратима, пропитавшей комнату. Этот коктейль отозвался в теле острой, колючей болью, но запустил процесс форсированной регенерации. Магический ожог в сознании стал затихать под ледяным компрессом тьмы. Последним, что он почувствовал перед провалом в лечебное забытье, был запах горькой полыни от плаща Альрика и незримое присутствие Лии за стеной. Девочка не спала — он знал это, — вслушиваясь в каждый его вздох так, словно его пульс был единственным якорем в этом мире. Над Столеном занимался рассвет — серый и неприветливый, как сталь северного топора. А в саду, под окнами поместья, шпион «Золотой чешуи» так и не успел доставить свой отчет. Пытаясь бесшумно спуститься с тиса, он крайне неудачно оступился. Тишину утра нарушил лишь короткий, сухой хруст сломанных шейных позвонков. Позже это назовут нелепой случайностью, досадным происшествием, которые иногда случаются с невнимательными людьми. И только сереброволосая девочка, мурлыкающая под нос незамысловатый мотивчик и решившая «просто подышать свежим воздухом», да Хёрст, почувствовавший сквозь дрему, как гаснет чужая жизнь, будут знать правду. В этом доме случайности давно перестали быть случайными — они стали частью Метрики Возмездия. *** Рыцарю снилось то самое удушливое утро в Грязевом Каньоне. Стояла аномальная, липкая жара, превращавшая воздух в жидкий свинец. Пот, перемешанный с едкой серой пылью, медленно стекал по лицу, разъедая глаза. Пыль хрустела на зубах, забивала поры, превращая кожу в наждак. В воздухе висел тяжелый запах разогретой полыни и сухой, растрескавшейся земли, густо перемешанный с железным, тошнотворным ароматом свежей крови. Родерик стоял, тяжело опершись на свой ростовой щит. Сплав, когда-то чернильно-черный, теперь был покрыт коркой запекшейся соли и пыли, которая на беспощадном солнце казалась ослепительно, мертвенно-белой. Словно сам металл поседел от увиденного. Его предали.Свои. Имперцы. Те, с кем он делил пайки и сушил сапоги у костров. Они купились на звон северного золота и предложили ему «разумный выход»: открыть проход и пропустить драккары кланов вглубь провинции, которую они клялись защищать. — Империя — это тонущий остов, а северяне платят за будущее, — голос центуриона Марка, его лучшего десятника, звучал издевательски чисто в этой удушливой тишине. —Сложи щит. Они обещали нам земли.. Разве твоя «честь» стоит того, чтобы мы все сдохли в этой пыли ради императора, который даже не знает наших имен? Родерик смотрел на них сквозь кровавую пелену и чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается. Это не была ярость. Это была пустота. Ледяная. Исщущающая. Мгла впервые по-настоящему вскипела в его жилах не от магического приказа, а от невыносимой горечи. Осознание того, что те, за кого он готов был лечь в эту Грязь, уже примерили на себя шкуры врагов, жгло сильнее, чем солнце Каньона. Его бывшие братья по оружию, те, с кем он делил хлеб и кровь, теперь прятали глаза. Они предлагали ему «разумный» выход: забрать долю, бросить пост и раствориться в золотых притонах Аурелиума. Острое чувство предательства ощущалось кожей, словно его вскрывали тупым ножом, начиная с горла. — Стены всё равно падут, Бастион! — кричал Марк, отходя к линии леса. — Северяне заберут всё! Зачем дохнуть за камни, которые завтра станут чужими? Бежим в столицу, Родерик! Этот перевал уже мертв! Родерик не ответил. Он лишь поудобнее перехватил рукоять щита и поглубже вогнал его край в сухую, податливую землю Империи. Если враг и пройдет, то только через его труп. В калейдоскопе видений всплыл образ матери — маленькой, высохшей старушки в чепце. Он кожей чувствовал, как она прижимается мокрой от слез щекой к его холодному металлическому нагруднику. Родерик помнил запах её рук — натруженных, пахнущих мукой и парным молоком. Помнил пучки сушеных трав под потолком их дома. Он яростно вцепился в этот клочок земли, чтобы она и сотни таких же матерей могли дожить свой век, не зная топота северных сапог по своим мостовым. За его плечом стояла Она — девушка с глазами цвета предрассветного тумана. Родерик почти чувствовал одурманивающий запах весны и цветущего яблоневого сада. Он любил её до боли в ребрах, до хрипа. Она так и не стала его, предпочтя тихую верность долгу и медленное увядание в родных краях. Она отказалась бежать, отказалась предать свой род. Но он был обязан защитить её покой. Как он мог отступить, зная, что если уйдет он — последний заслон, — северяне не пожалеют никого в небольшом городке? Тех самых людей, что еще вчера подавали ему крынку молока и ломоть теплого хлеба. Как можно предать любовь тех, кого поклялся защищать? Родерик защищал не Империю. Он защищал их право не быть растоптанными. И в ту секунду, когда первый драккар показался в устье реки, он перестал быть просто офицером. Он стал Белым Щитом, чей металл поседел от осознания: за спиной — весь его мир, а перед ним — только смерть и предательство. Ирония судьбы теперь била под дых, вышибая дух: сегодня он спасал тех самых северян, которых клялся уничтожить, чтобы защитить память о тех, кого оставил далеко на юго-западе. Родерику пришлось стать палачом своих друзей, чтобы не стать предателем своей матери. Именно тогда, среди криков и запаха парного молока, в нем проснулась Мгла. Антимагия ожила, беспощадно перемалывая и предателей, и врагов. Рука сжалась на эфесе так же, как тогда, когда он вырезал гниль собственного отряда под издевательский хохот наступающих северян. Это не была битва — это была бойня в замкнутом пространстве, где сталь с противным чавканьем входила в плоть тех, с кем он еще утром делил последний сухарь. Родерик помнил предсмертный, узнающий взгляд Марка — юнца, которому он сам помогав выводить неловкие строчки в письмах сестре. Бастион вогнал ему меч под забрало, чувствуя, как горячая, липкая кровь друга заливает пальцы, смешиваясь с едким соленым потом. В ту минуту он перестал быть человеком. В нем что-то лопнуло, и вместо боли по жилам потекла холодная, антрацитовая пустота. Он стал механическим, страшным инструментом, методично обрывая жизни «своих», чтобы спасти тех, кто даже не узнает о его жертве. Когда последний из девятнадцати упал, Родерик остался один на один с легионом северян, вытекающим из тени каньона. Он сдержал прорыв. Один. Ценой собственной души. Вкус горячего металла. Хруст собственного клинка, ломающего доспехи тех, чьи имена он еще вчера выкрикивал в пылу боя. Он убил их всех. До единого. Белый Щит Империи, окропленный кровью тех, кто должен был стоять плечом к плечу. Его прозвали Белым Щитом в насмешку. Газеты в столице славили «примерного солдата, устоявшего перед скверной», но Родерик ненавидел это имя каждой клеткой тела. Для него оно пахло не доблестью, а тем первым предательством, которое разъедало нутро сильнее любого яда. Шлепок сырой земли о мертвую кожу прозвучал в его голове как окончательный приговор. Ни камня. Ни имени. Только сухая трава, которая через месяц скроет это место, и воображаемый плевок случайного путника в сторону «предательской ямы». Родерик чувствовал, как этот плевок горит на его щеке — ядовитый и заслуженный. Он выжил, но цена его верности была вымощена трупами тех, кого он любил. Внутри этого легендарного Щита осталась лишь пустота и запах гниющей на жаре плоти. Хёрст вздрогнул и открыл глаза. В камине догорали угли, отбрасывая на стены багровые тени — точь-в-точь как потеки крови на скалах Грязевого Каньона. Он тяжело сглотнул, чувствуя фантомный вкус пыли и соли. Его друзья продали верность, но смогли купить на эти деньги только безымянные ямы. В голове рыцаря набатом стучал один и тот же вопрос: «Каково это — заработать всей своей жизнью лишь клочок грязи, который даже помянуть некому?». Родерик медленно перевел взгляд на кровать Вивиана. Маг лежал неподвижно, но Бастион кожей чувствовал — тот не спит. До носа донесся слабый, почти неуместный запах подвявших цветов из вазы на столике — сладковатый аромат жизни, подчеркивающий могильный холод прошлого. Солнце Столена пробивалось сквозь едкую дымку, окрашивая комнату в цвет разбавленного молока. Ветер, ворвавшийся в приоткрытую форточку, бесцеремонно колыхнул тяжелую штору, впуская свежесть сырого камня и остывшей за ночь мостовой. Родерик стоял у окна; его широкие плечи были напряжены после ночного бдения. Рука Вивиана на краю ложа замерла, словно маг принимал важное решение. В тишине комнаты, нарушаемой лишь шуршанием ткани, хлестко прозвучала «Вспышка»: «Грязевой Каньон — это там ты получил прозвище? Что там было?» Хёрст едва заметно поморщился. Он знал, что Архитектор рано или поздно «считает» это воспоминание, но не ожидал прямой атаки. Бастион замер, глядя, как ветер играет с бахромой занавески, а затем его пальцы на подоконнике ответили — быстро, рвано: «Ты видел. Рядовое задание. Ничего нового». «Только отрывок. Потому и спросил», — отбили пальцы мага. В коридоре послышались торопливые детские шаги. В этой безмолвной, богато обставленной комнате звук пролетевшей мухи показался бы громом, но голос Вивиана нарушил тишину плавно, почти вкрадчиво: — Ты ведь не слышал о Черных Скалах? — прошелестел он. Его льдистые глаза, обычно колючие и цепкие, сейчас смотрели куда-то вдаль, сквозь стены поместья и пелену лет. — Там «Каракалы» потеряли четверть состава. Глупо, по-дилетантски. Именно тогда Освальду удалось сместить меня... Мои идиоты решили, что южное золото весит больше, чем верность отряду. Открыли фланги прямо во время штурма. Думали, мы сдохнем. Вивиан сделал паузу, и в его взгляде застыл холод того самого утра, когда сталь предала сталь. — Дураки. Родерик медленно обернулся. Он не ожидал от Архитектора такой откровенности. Бастион с силой потер лицо ладонями, словно физически стирая липкое марево собственного кошмара о Каньоне, чтобы освободить место для чужой исповеди. Он подался вперед, в его взгляде вспыхнула мрачная, тяжелая заинтересованность. Он понимал: Вивиан сейчас не просто говорит, он приглушает гул чужой вины, делясь своей порцией яда. — Ты жалел о них? — хрипло спросил Бастион. — О тех, кого пришлось... зачистить? Вивиан коротко, сухо фыркнул. В этом звуке не было ни капли тепла. — Жалеть? Мусор, который забыл, зачем взял в руки меч? Нет. Это нерационально. Пальцы в черной перчатке на краю одеяла отбили яростную, частую дробь, полностью противоречащую ледяному тону: «Убить их было единственно верным решением. Я бы сделал это снова. Как и ты. Даже не отрицай. Выживает приспособленный, а не тот, кто умеет сочувствовать». Вивиан скользнул взглядом по «Вектору Отрицания», прислоненному к креслу, и негромко произнес: — Меч тебе идет больше. Со щитом ты выглядел... слишком монументально. Словно памятник собственной непогрешимости, который только и ждет, чтобы в него швырнули камень. Родерик посмотрел на бледную, почти прозрачную руку побратима. Он понял: это была неуклюжая, по-вивиановски вывернутая попытка снять часть груза с его плеч. Разрушить его внутренний «монумент» вины, чтобы он снова мог дышать. — Понял тебя, Кактус, — выдохнул Родерик, и тяжесть в груди наконец начала отступать. — У тебя всё так же отвратительно выходит поддерживать людей. Не думал сменить методичку? Пальцы Вивиана дернулись в финальном, почти капризном жесте: «Сомневаюсь, что такую напишут. А для тебя — хватит и этого». Разминая затекшие мышцы, Вивиан скинул тяжелый плащ. Фибула в виде лапы медведя поймала редкий солнечный луч, и яркий зайчик заскакал по стенам и мебели в такт покачиванию металла. Следя за этой игрой света, пальцы мага на подлокотнике отрывисто отщелкали: «Нужно, чтобы северяне сегодня же убрались из Столена». «Почему так скоро?» — настороженно отбили пальцы Хёрста, пока сам он буднично наполнял чашку остывшим чаем. Родерик подошел и протянул кружку побратиму, надежно придерживая её за донце, чтобы тот не расплескал — он слишком хорошо знал этот предательский тремор после выгорания. Вивиан приоткрыл один глаз. В его темном зрачке на мгновение вспыхнуло и погасло холодное серебро «Короны». «Предчувствие дурное», — отчеканил ритм по дереву прежде, чем маг сделал первый глоток. Родерик хмуро кивнул. Он знал: когда Вивиан говорит о предчувствиях, это не суеверие, а результат анализа сотен мелких деталей — от изменения частоты шагов стражи до плотности тумана за окном. — Планируешь до вечера отлеживаться или все-таки встанешь? — хмыкнул Бастион, ощущая Мглой, как чужое присутствие внизу, в холле, становится всё более настойчивым. — Зачем торопиться, когда здесь такой сервис? — Вивиан медленно, с видимым трудом сделал первый глоток. Горечь трав обожгла горло, возвращая мыслям ледяную ясность. Хёрст едва заметно кивнул в сторону тяжелой дубовой двери, за которой снова послышались торопливые шаги. — Но встать всё же придется, — пробасил Бастион, не сводя взгляда с коридора. — Бедный северянин уже трижды мимо пробегал. Притормаживает у порога, словно не может решиться войти. — Чайник с сухим стуком опустился на поднос. — Не догадываешься, с чего бы такой интерес к твоей персоне с утра пораньше? Маг оперся на локоть, но мышцы предательски дрогнули. Он замер на секунду, пережидая вспышку слабости. «Мышцы как каменные. Реакция — мусор. В общем и целом — могло быть и хуже. Для одного секретаря хватит», — отчетливо прозвучало в их общем магическом поле. — Явно не для того, чтобы справиться о моем самочувствии, — прошелестел маг. Он по-птичьи склонил голову, и в тишине раздался едва слышный щелчок шейных позвонков. — Это Натан. Он чертовски нервничает. Пульс выбивает какой-то сумасшедший танец. Хёрст фыркнул, тоже прислушиваясь к вибрациям дома. — Это называется чечетка. Вивиан закатил глаза и медленно спустил ноги с кровати. Ступни коснулись мягкого ковра, обволакивая уютом, но стоило сделать шаг — и ворс сменился холодными каменными плитами, вытягивающими остатки тепла. Вивиан больше не напоминал ожившего мертвеца, но его бледность всё еще выходила за рамки любой аристократической нормы. Взгляд Архитектора заострился, стоило посетителю замереть прямо перед дверью. «Надеюсь, ты любишь спектакли с импровизацией», — отстучал пульс Вивиана в сознании Родерика. «Однажды видел бродячий цирк. Подойдет?» — отозвался Бастион. Вивиан вздохнул, сдерживая смех; уголки губ дрогнули в мимолетной улыбке. Родерик тоже усмехнулся. Это безумие было заразным, как лихорадка. «Тоже сойдет». — Значит, будем играть, — Родерик поудобнее перехватил «Вектор Отрицания», внешне оставаясь всё таким же расслабленно-ворчливым, но смеющиеся глаза выдавали его азарт. В дверь наконец постучали — трижды, мелко и торопливо. — Господин Тенебрис? — донесся из-за двери высокий голос Натана, в котором сквозило плохо скрытое напряжение. — Его Сиятельство просили узнать, готовы ли вы к завтраку? — Входите, Натан, — отозвался Вивиан, мгновенно натягивая маску сонного, но бесконечно надменного аристократа. — Мы как раз обсуждали, что ваш северный сервис достоин самых лестных отзывов. Дверь отворилась, и в комнату впорхнул Натан. Секретарь выглядел так, будто провел ночь, пытаясь выучить наизусть устав Инквизиции — бледный, с темными кругами под глазами и дергающимся веком. Вивиан мазнул взглядом по его фигуре, и в его уме мгновенно сложилась картина чужого панического утра. Натан явно одевался в спешке или трясущимися руками: воротник рубашки едва выбился из-под камзола, завязки на рукавах были затянуты слишком туго, до синевы в пальцах, а массивная серебряная булавка на груди была приколота криво, опасно накренившись в сторону. В руках он бережно, почти благоговейно нес тяжелую чашу из черненого серебра, инкрустированную холодными кристаллами. — Господин Тенебрис, — Натан поклонился так низко, что чаша в его руках опасно наклонилась, но он вовремя выровнял её. — Его Сиятельство приглашают вас к завтраку. Стол уже накрыт в малой трапезной... Он просил передать, что время не ждет. Натан замер, переминаясь с ноги на ногу. Он явно не торопился уходить, но и не предпринимал никаких попыток «уронить» чашу на мага. Он просто стоял, вцепившись в артефакт, словно тот был его единственным спасательным кругом в штормовом море. Вивиан заметил, как одна из небрежно завязанных лент на манжете секретаря зацепилась за острый край серебряной чеканки. Вивиан неторопливо поставил пустую кружку на столик. Его взгляд, холодный и проницательный, медленно переместился с перекошенной булавки на лице Натана на его ношу. — «Око Истины»? — негромко произнес маг, и Натан едва не выронил чашу от неожиданности. — Хотите провести проверку еще кого-то из Галчат? Боюсь, я вас разочарую — сомневаюсь, что среди них завалялся еще кто-то благородных кровей. Лия была моим последним «сюрпризом» для вашего Графа. Секретарь побледнел еще сильнее, приобретая оттенок несвежего творога. Его пальцы судорожно сжались на гравированных бортиках, сминая дорогую ткань рукавов. — Я... я... что вы, господин Тенебрис! — заикаясь, затараторил он. — Я чисто случайно проходил мимо... нес Око в главный зал по распоряжению госпожи Брунгильды. И... и решил заодно исполнить приказ Его Сиятельства, зайти к вам, пригласить к столу... Это просто совпадение. Родерик у окна издал звук, подозрительно похожий на сдавленный кашель. — Да, мы именно так и подумали, — проворчал Бастион, отходя от подоконника. — Мы скоро будем. Секретарь, пятясь и едва не задевая дверной косяк, поспешно скрылся. Тяжелая дверь закрылась, отсекая его прерывистое дыхание. Вивиан медленно выдохнул, и его лицо мгновенно утратило надменность, став смертельно бледным. — Он не решился, — прошептал Родерик, подходя к магу. — Струсил в последний момент. — Нет, — Вивиан коснулся пальцами ткани на своих плечах. — Он перенес «аварию» в трапезную. Там больше места для маневра и больше свидетелей. Его пальцы на краю кровати отбили короткую, тревожную дробь: «Думаешь, они узнали, что я не Тенебрис?» Родерик, продолжая буднично проверять крепления доспеха, ответил в том же ритме, едва касаясь поверхности стола костяшками: «Думаю, проблемы возникнут, если они узнают, что ты — Флорис-Эквиль». Вивиан скривился, словно от внезапной зубной боли. Сама фамилия правящей династии Аурелиума отозвалась в его сознании звоном разбитого стекла и запахом гари. Быть «Тенебрисом» — опальным графом или вольным магом — было удобно. Быть Флорис-Эквилем означало стать мишенью для каждого наемника на континенте. Скрываться от целого мира снова — такого желания у него не было. — Осторожнее, Бастион, — прошелестел маг, натягивая чистую рубашку. Ткань неприятно задела свежий ожог на запястье. — Стены этого поместья имеют уши, а у Видящей слишком длинный нос. — Я просто напоминаю, на каких весах лежит твоя голова, — Хёрст подошел и помог Вивиану застегнуть сложные пряжки камзола. Его руки, привыкшие к тяжелому щиту, действовали на удивление аккуратно. — Натан за дверью был на грани обморока. Вивиан выпрямился, поправляя высокий воротник, скрывающий рану на шее. Серебро в его глазах на мгновение вспыхнуло, отражая утренний свет. — Значит, мы дадим им то, что они хотят, — губы мага тронула опасная ухмылка. — Но не так, как они ожидают. Постарайся, чтобы твой «Вектор» не звенел так вызывающе. Мы всё-таки идем на завтрак, а не на казнь. — Одно другому в твоем обществе никогда не мешало, — проворчал Родерик, подставляя побратиму плечо. Они вышли в коридор. Натан, всё еще прижимающий к себе серебряную чашу «Ока Истины», преданно ждал в десяти шагах. Завидев гостей, он засуетился; его лицо пыталось испытать все оттенки бледности, но загорелая кожа северянина явно этому не способствовала, приобретая странный, землистый отлив. Его булавка на груди опасно накренилась, а одна из завязок на рукаве волочилась по полу. — Прошу вас... сюда, господа, — выдохнул он, указывая на узкую лестницу, ведущую к малой трапезной. Натан пошел впереди, и Вивиан заметил, как секретарь намеренно замедляет шаг на повороте, где ступени были особенно крутыми и скользкими. Видимо, именно здесь планировалась «случайная встреча» зеркала и плоти. Секретарь рванулся вперед, имитируя потерю равновесия, но переигрывая в деталях. Он споткнулся на ровном месте и, взмахнув руками, с силой впечатался плечом в массивную напольную вазу эпохи Первых Поселенцев, стоявшую в нише. Тяжелый сосуд качнулся, с грохотом обрушился на плиты пола и разлетелся на тысячи острых осколков, звон которых разнесся по всему крылу. Натан замер, оцепенев от ужаса — ваза стоила целое состояние, — но Родерик вовремя подхватил его под локоть, железной хваткой возвращая в вертикальное положение и не давая выпустить из рук драгоценную чашу «Ока». — Рано, парень, — шепнул Хёрст ему на самое ухо, пока эхо от разбитой керамики еще гуляло под сводами. — Оставь немного драмы для десерта. Иди. Вивиан лишь брезгливо перешагнул через обломки былого величия Гляйхенов, даже не взглянув на несчастного секретаря. Спектакль начался с битой посуды — верный признак того, что завтрак будет «насыщенным». Маг чувствовал, как запах пыли от разбитой глины щекочет ноздри, смешиваясь с ароматом свежего хлеба, доносящимся снизу. *** Малая трапезная встретила их густым ароматом копченого мяса, свежевыпеченного хлеба и едва уловимым металлическим привкусом антимагии, исходившим от закрытого ларца на столе. На фоне Родерика эта попытка обезопасить помещение выглядела жалкой искрой рядом с пылающей звездой. Альрик и Брунгильда уже заняли свои места. В утреннем свете их рыже-медные волосы казались вызывающе ярким пятном. Девушка выбрала сиреневое платье, удачно оттенявшее её янтарные глаза, которые светились предвкушением — едва заметным, если бы за столом сидел кто-то менее внимательный, чем Архитектор. Граф сменил облачение на более темное, словно опасаясь, что новый день в компании мага запачкает его одежду свежей кровью. — Доброе утро, Тенебрис, — Альрик указал на кресло напротив. — Надеюсь, плащ согрел вас лучше, чем мои вчерашние манеры. Вивиан сел с обманчивой легкостью, хотя Родерик чувствовал, как напряжены плечи побратима. Галчата расположились чуть поодаль. Зал наполнился старательным стуком приборов — дети только учились пользоваться ими, и эта неуклюжая серьезность выглядела почти трогательно. Лия не ела; её взгляд был прикован к Натану, который с преувеличенным усердием перебирал бумаги рядом с серебряной чашей «Ока». — Ваше гостеприимство, Граф, становится всё более... осязаемым, — Вивиан бросил мимолетный взгляд на чашу. — К чему такие церемонии с утра пораньше? И кстати, о церемониях... — Маг чуть повернул голову в сторону побледневшего секретаря. — Ваш Натан обладает поистине редким «даром». Разбить антикварную вазу еще до первого глотка чая — это талант. Подозреваю, с такой неуклюжестью все его родственники уже записаны в вечную кабалу вашему роду, ведь я даже не берусь оценивать стоимость осколков, которые мы только что перешагнули. Альрик методично отрезал кусок мяса, не сводя глаз с гостя. На скуле графа дернулся мускул. — Ваза — это всего лишь глина, Тенебрис. А вот секреты, которые мы храним, куда прочнее. Брунгильда подалась вперед, и её сережки-подвески мелодично звякнули. — Мы не любим недосказанности, господин маг. Особенно когда они касаются безопасности наших земель. Ночью мой брат беседовал с тем несчастным, что пытался активировать «Певца». В проходах трапезной, бряцая железом, выстроились гвардейцы. Тяжелые доспехи и подбитые мехом наплечники делали их похожими на огромных коршунов, стягивающих кольцо вокруг добычи. Галчата мгновенно отреагировали на угрозу: дети перестали есть, их плечи заострились, а взгляды стали колючими. Они напоминали взъерошенных воробьев, готовых броситься на стаю хищников по первому знаку своего вожака. — И что же? — Вивиан изящно поднял вилку, игнорируя дрожь в пальцах. — Пленник оказался любителем народных сказок или все же решил покаяться? — Он утверждает, что вы назвались чужим именем, — Альрик отложил нож, и звук металла о фарфор прозвучал как выстрел. Гвардейцы синхронно положили ладони на эфесы мечей. — Вчера вас всё устраивало, — Вивиан тонко, почти незаметно улыбнулся, пригубив остывший отвар. Хёрст за его спиной превратился в натянутую струну. Мгла у его ног замерла, готовая в любой миг взорваться антрацитовым щитом. Брунгильда замерла, почти не дыша. — Он утверждает, что вы — Кассиан Вальер, — Альрик произнес это веско, чеканя каждое слово. — Мертвец, который решил воскреснуть в моем доме. По тарелке со зловещим скрипом скрежетнул нож. Архитектор медленно откинулся на спинку кресла. Фарфор звякнул о блюдце, вторя шумному, судорожному выдоху Натана. Секретарь, кажется, забыл, как дышать, сжимая «Око Истины» до белых костяшек. — Вы решили довериться слову крысы? Как неосмотрительно, — прошелестел Вивиан. Горячая кровь Альрика взяла верх. Ему надоела эта изысканная словесная дуэль; измотанный бессонной ночью, он сорвался. Барон резко отодвинул тарелку — грохот металла о дерево заставил младших детей вздрогнуть. — Именно поэтому мне нужна эта проверка! — рявкнул он, подаваясь вперед. — Прекращай свою игру, Тенебрис! Моё терпение не бесконечно! — Не желаю, — Вивиан чуть склонил голову, не отрывая изучающего взгляда от северянина. Серебро в его глазах блеснуло с холодным, почти издевательским любопытством. — Как можно бросить игру на полпути, Альрик? Тем более, когда ставки стали по-настоящему... королевскими. — Альрик, тише. Ты пугаешь детей, — Брунгильда мягко положила ладонь на кулак брата, приглушая вспышку его ярости. Её голос был патокой, скрывающей бритву. — Тенебрис, мой брат просто на взводе. Но признайтесь: обвинение в шпионаже на фоне трупа в нашем саду — это серьезная... улика. Мы просто хотим ясности. Казалось, любой резкий звук — звон упавшей ложки или хруст хлеба — станет сигналом к резне. Гвардейцы в проходах замерли, превратившись в изваяния из стали и меха. Баронесса медленно отставила бокал. На её губах заиграла тонкая улыбка. Она не выглядела смущенной суетой Натана, который дрожащими руками выуживал «случайно» упавшую чашу. Напротив, в её взгляде появилось хищное, почти инквизиторское любопытство. — Дорогой Тенебрис, — негромко произнесла она, впиваясь глазами в лицо мага. — Видите ли, мой брат вчера был так любезен, что лично помог стереть кровь с вашего лица, пока вы... изволили отдыхать. Вивиан едва заметно замер. Его пальцы на ножке бокала сжались чуть крепче, и этот мизерный жест не укрылся от Брунгильды. Она удовлетворенно кивнула. В воздухе повисла тяжелая, свинцовая пауза. Родерик за спиной мага напрягся так, что Мгла у его ног едва не зашипела, почуяв угрозу. Если платок с кровью Вивиана действительно у Брунгильды — «Око Истины» сожрет их легенду за секунды. — Признаться, я впервые видела от него такой порыв благородства, — продолжала она обволакивающим, как шелк, голосом. — Право слово, вы положительно влияете на Альрика. Домашние хлопоты, забота о гостях... Если так пойдет и дальше, я начну опасаться, что суровый Граф Севера сменит меч на половник. Альрик глухо рыкнул, не поднимая глаз от тарелки, его желваки ходили ходуном. Брунгильда лишь приподняла бровь, ожидая, когда «Тенебрис» сделает первый неверный шаг, признав факт «касания». Лия медленно подняла глаза на Баронессу. Девочка отчетливо помнила вчерашний вечер: серый сумрак двора, хриплое дыхание коней и Мастера, который из последних сил размазывал кровь по щеке тыльной стороной перчатки. Альрик не касался его лица. Он лишь накрыл его плащом. Лия перевела взгляд на Вивиана. Она могла бы разоблачить ложь северянки одним словом, но вместо этого лишь плотнее сжала пальцы на коленях. Это был её личный урок: как побеждать, когда враг держит нож у твоего горла, а на губах его — сладкий яд правдоподобной лжи. Вивиан наконец поднял голову. Серебро в его глазах больше не мерцало — оно застыло ровной, зеркальной гладью, отражая саму Брунгильду. На его губах появилась та самая ядовитая, абсолютно имперская улыбка, от которой у Натана засосало под ложечкой. — Трогательная история. — Вивиан картинно приложил ладонь к груди. — Благородство — опасная болезнь, госпожа Брунгильда. Будем надеяться, что ваш брат обладает достаточно крепким иммунитетом. Маг сделал паузу, смакуя момент. Лия видела, как под столом его пальцы сплелись в коротком, рваном жесте. Он принял вызов и уже начал готовить почву для обмана. «Хотите крови? Вы её получите, — читалось в его холодном прищуре. — Но она расскажет вам именно ту сказку, которая нужна мне». — Что ж... Приятно знать, что моя кровь в таких надежных руках. Вы меня заинтересовали. Не будем медлить: раз у вас есть платок и артефакт, давайте узнаем, что из этого выйдет. Голос Архитектора стал патокой. Лия невольно сглотнула: она знала, что такая вежливость Вивиана — предвестник катастрофы. Мастер уже начал плести эфирный фантом — крошечный оттиск ложной памяти, который он собирался вбросить в зеркало при контакте. — Вы ходите по тонкому льду, Тенебрис, — предупредил Граф, и его рука на столе сжалась в кулак так, что побелели костяшки. Атмосфера накалилась до предела; воздух в трапезной стал сухим и колючим. — Оу, неужели волнуетесь, что провалюсь? — не удержался от шпильки Вивиан. Пока хозяева и гость фехтовали словами, Натан начал свой «незаметный» обход. План Альрика был прост: довести Вивиана до пика эмоций, пока секретарь «случайно» не обрушит «Око Истины» на мага. Натан сделал шаг. Носок его сапога послушно зацепился за край ковра. Секретарь охнул, и тяжелая серебряная чаша, описав высокую дугу, полетела точно в затылок Вивиана. Мир для присутствующих замедлился. Родерик сработал на чистых инстинктах, которые годами вколачивались в него на полях сражений. Его рука метнулась наперерез серебру. Мгла вскипела, входя в яростный, разрушительный резонанс с артефактом. Раздался сухой, леденящий душу треск. Бока «Ока Истины» смялись в пальцах Бастиона, как мокрая бумага. Кристаллы «слез ангела» вспыхнули ослепительным светом и рассыпались мелкой, сверкающей взвесью. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Серебристая пыль издевательски красивым облаком осела на плечи Вивиана и осыпалась в его чашку. Маг замер, глядя на мириады искр в отваре, сморщил нос и... звонко чихнул. — Кажется, ваш секретарь всё-таки неизлечим, Граф, — прошелестел маг, не оборачиваясь к застывшему в ужасе Натану. — А мой рыцарь... излишне бережет мой затылок. Альрик медленно поднялся. Его лицо из багрового стало землисто-серым, но гвардейцы в дверях, вопреки ожиданиям, не бросились в атаку. Они замерли, глядя на Родерика с суеверным почтением: на Севере силу уважали больше, чем старые побрякушки. — Поразительно… — выдохнула Брунгильда. Её взгляд стал по-настоящему хищным. Она смотрела не на обломки, а на Родерика — на то, как антрацитовая дымка вокруг его кулака с хрустом доламывает остатки антиквариата. Баронесса не чувствовала ярости. Она чувствовала жажду. Если этот человек способен в одиночку гасить родовые артефакты, то тот, кто владеет его верностью, владеет Севером. Она уже видела в своих мыслях, как этот «черный колосс» стоит за её троном. Вивиан отставил чашку, в которой теперь плавали бесполезные блестки былого величия. — Признаться, Бастион, я и сам не ожидал от тебя такой прыти, — маг перевел взгляд на Альрика. — Кажется, ваше «Око» оказалось недостаточно зорким для моей семьи. Натан, что же вы так неаккуратно... заставляете меня вдыхать этот магический мусор? У меня аллергия на дешевые детекторы. — Эта чаша стоила как половина моего поместья, Тенебрис! — голос Альрика дрожал, но в нем уже не было желания казнить. Скорее — осознание цены, которую он готов заплатить за союз с этими людьми. — Одиннадцать веков истории... превращены в пудру. Вивиан невозмутимо извлек платок и принялся стирать пыль с рукава. Его движения были оскорбительно неторопливыми. — Право слово, Альрик, — прошелестел он, и в его глазах промелькнула искра ядовитого веселья. — Лучше бы вы щенка купили. По крайней мере, он бы преданно лаял на воров, а не рассыпался от неосторожного жеста моего побратима. Лия за столом едва заметно улыбнулась. Статус кво изменился: северяне больше не пытались их разоблачить. Теперь они начали за ними охоту. — Натан, убери это, — Альрик указал на обломки, и его тон стал деловым. — А вы, Тенебрис... Допивайте свой чай. Нас ждут алхимики. Раз уж вы лишили меня семейной реликвии, вам придется отработать её стоимость своими талантами. Брунгильда проводила Родерика долгим, оценивающим взглядом, в котором читалось обещание: «Рано или поздно ты выберешь настоящего хозяина, рыцарь». — Магистр — человек жадный и осторожный. Ему нужно показать, что Север пришел не просить, а диктовать условия. И там ваша... имперская надменность будет как нельзя кстати. Вивиан скучающе разглядывал воинов Севера. Те, на ком он задерживал взгляд, непроизвольно поправляли перевязи, чувствуя себя неуютно под этим рентгеновским прицелом. — Моя надменность обходится дорого, — лениво проворчал маг, отставляя чашку с плавающим в ней серебром былого величия Гляйхенов. — Но я согласен. Я сделаю так, что Магистр подпишет вам любые бумаги… С одним условием. Граф замер, не донеся вилку до рта. Брунгильда прищурилась, перестав перебирать костяные четки. Слуга дрожащими руками налил Вивиану свежий чай взамен испорченного; в наступившей тишине звук льющейся струи казался оглушительным. — Условие? В вашем положении? — хмыкнул Альрик, и в его голосе лязгнула сталь. — Сегодня же вечером, еще до того как печати на договоре высохнут, вы забираете Галчат и отправляете их на Север, — голос Вивиана стал тихим и плотным, как надвигающийся шторм. Маг подхватил чашку с ленивой грацией аристократа, который готовился провести день в праздности, а не в сложнейших переговорах. — Я решу все вопросы в Столене до обеда. Вы получите нужную алхимию и монополию на поставки, а я — уверенность, что они будут в безопасности на ваших драккарах. Альрик медленно отложил приборы. Он ожидал просьб о золоте или защите для самого мага, но не требования немедленной эвакуации детей. Граф покосился на Родерика, который стоял за спиной побратима как несокрушимая скала. Переманить такого бойца будет проще, если Вивиан окажется в долгу, но имперец играл на опережение. — Вы так уверены в успехе у алхимиков? — подала голос Брунгильда. — Магистр не любит чужаков, особенно из Империи. Его воротит от вашего пафоса. — Я найду убедительные аргументы, — Вивиан едва заметно улыбнулся, и серебро в его глазах блеснуло холодным предвкушением. — Давайте вернемся к делам, Граф. Вечером Галчата уходят из города. Это не обсуждается. Столену скоро станет не до торговли, и я предпочитаю, чтобы моя Стая наблюдала за пожаром с борта вашего флагмана, а не изнутри костра. Альрик резко поднялся, отодвинув тяжелое кресло с неприятным скрежетом по паркету. — Идет. Но это не значит, что я доверяю тебе, Тенебрис. — Удивительно, что вы признали это вслух, — Вивиан пригубил чай и добавил с убийственным спокойствием: — Было бы верхом глупости доверять всем и каждому. Лицо Альрика посуровело еще сильнее. Он бросил короткий взгляд на Родерика: — Бастион, ты едешь с нами. Мне нужны воины, которые умеют ломать не только артефакты, но и хребты, если Магистр решит, что его охрана сильнее наших доводов. Альрик уже скрылся в коридоре; его тяжелые шаги перемежались с зычными приказами конюхам. Бастион задержался у двери, проверяя крепление ножен и давая побратиму лишнюю секунду, чтобы допить чай и унять тремор в пальцах. Брунгильда не ушла. Она стояла у края стола, и её тень, удлиненная утренним солнцем, ложилась на скатерть прямо перед Вивианом, разрезая белизну полотна, как траурная лента. — Я знаю, что вы не Тенебрис, — негромко произнесла она. Голос её был лишен ярости брата, в нем звучала холодная уверенность судьи. — Вчера вечером я пересмотрела хроники этого рода. Тенебрисы — старая имперская кровь, слишком близкая к трону, чтобы в ней оставались белые пятна. Ни один из них никогда не владел искусством иллюзий такого порядка. Вивиан замер, не донеся чашку до губ. Серебро в его глазах опасно качнулось, отражая солнечный блик. — Вы соткали морок на пристани, — продолжала баронесса, и в её интонациях послышалось торжество охотника, загнавшего зверя в тупик. — И носите это имя как чужой мундир, который вам явно велик в плечах. Настоящий Тенебрис сейчас либо гниет в казематах Аурелиума, либо слишком занят лизанием сапог Императора. Кто же вы на самом деле, «Граф»? Вивиан медленно поставил чашку. Звук фарфора о дерево прозвучал в тишине столовой как приговор. Он выпрямился, сбрасывая маску изможденного больного, и в его взгляде больше не осталось ни капли светской вежливости. Только холодная, расчетливая бездна Архитектора. — Докажите это, госпожа Брунгильда, — прошелестел маг. Воздух вокруг него на мгновение стал сухим, пахнущим озоном и старой бумагой. — Предъявите миру мою «истинную» тень. Но позвольте дать вам совет от того, кто вырос в тени Золотой Чешуи и выжил там, где гибли целые легионы. Вивиан сделал шаг к ней, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство. Баронесса не отпрянула, но её дыхание сбилось, когда она почувствовала исходящий от него холод и запах озона. — Верх глупости — заявлять в официальных хрониках о способностях, которые могут однажды спасти вам жизнь, — прошелестел он. — Разве вы, северяне, рассказываете каждому встречному о своих козырях? Вивиан поднял на неё серебряный взгляд, в котором сейчас не было ни капли тепла. Брунгильда почувствовала, как он буквально сканирует её «жадность», выворачивая её собственные желания наизнанку. — Тенебрисы выжили у трона именно потому, что наша «официальная магия» была лишь ширмой, — продолжал маг, и в его голосе зазвучала опасная, вкрадчивая сталь. — Изящной декорацией для того, что мы умели на самом деле. А умели мы... многое. Брунгильда невольно сжала пальцы на четках. Довод прозвучал убийственно логично. В мире высокой политики сокрытие истинных талантов было единственным способом не проснуться с кинжалом в горле. Её уверенность дала трещину, а на её месте расцвел азарт исследователя, нашедшего запретный том. — Кони поданы! — зычный голос капитана стражи во дворе оборвал затянувшуюся дуэль. Вивиан небрежным движением поправил манжету, мгновенно возвращая себе маску скучающего графа. — Идем. У нас много дел. А графине стоит вернуться к своим молитвам. Говорят, они помогают унять излишнее любопытство, когда оно начинает угрожать целостности рассудка. Когда за мужчинами закрылась дверь, Брунгильда осталась стоять в пустой трапезной. Внезапно тишину нарушил сухой треск и дробный перестук — нить четок в её кулаке лопнула, не выдержав напряжения. Бусины рассыпались по полу, раскатываясь по каменным плитам, как серые костяные слезы. Она проводила мага взглядом, полным такой концентрированной досады и голодного интереса, что воздух в комнате, казалось, потяжелел. Брунгильда медленно опустилась на корточки, подбирая одну из костяных бусин. Она поняла главное: этот человек — не просто маг. Он — яд, который она сама впустила в вены своего брата. И теперь ей оставалось только наблюдать, убьет ли он их или сделает сильнее. Галчата, по-прежнему бесшумные и сосредоточенные, начали покидать зал. Тиль, самый младший, наступил на одну из бусин, которая откатилась слишком далеко. Раздался сухой щелчок раздавленной кости, но мальчик даже не обернулся. Этот звук навел ее на мысль. Он задумчиво постучала указательным пальцем по подбородку, глядя на россыпь серых шариков у своих ног. В её голове, словно вспышка молнии, возникла идея — рискованная, безумная, но гениальная. Нужно было подготовиться. Все должно произойти сразу после возвращения Альрика. Она начала выискивать в этом однообразии осколков одну-единственную бусину. Та была иного цвета, темно-багровая, почти черная — она всегда выделялась в четках, обозначая начало круга молитв. Брунгильда нашла её взглядом у самой ножки стола. Девушка медленно подошла и, не отводя взгляда от закрывшейся двери, с силой наступила на неё каблуком. Раздался резкий, окончательный хруст. Брунгильда хищно улыбнулась *** Карета покатилась по улицам Столена, подпрыгивая на неровной брусчатке. Альрик хмуро смотрел в окно, барабаня пальцами по тяжелой рукояти меча. Металл поскрипывал под его напором. — О чем вы так долго шептались с моей сестрой, Тенебрис? — наконец не выдержал он, оборачиваясь к магу. — Брунгильда выглядит так, будто готова либо объявить вам войну, либо выйти за вас замуж. У неё… специфические вкусы. Вивиан, прислонившийся затылком к бархатной обивке, даже не открыл глаз. — Боже упаси от такой участи мою бедную душу, — прошелестел он. — Норов северных леди слишком крут для моей хрупкой психики. Родерику, сидевшему напротив, очень хотелось напомнить побратиму, что тот сам называл веру «архаичным программным сбоем», но перспектива родства с Видящей, видимо, заставляла обращаться к богам даже самых закоренелых циников. Атмосфера в городе менялась с каждым кварталом. Воздух становился кислым, оседая на языке привкусом меди. Пар, вырывающийся из сточных решеток, приобрел нездоровый, флуоресцентный оттенок, подсвечивая снизу серые стены мануфактур. — Остановите карету, — внезапно произнес Вивиан. Его голос был тихим, но в нем прозвенела такая сталь, что кучер ударил по тормозам прежде, чем Альрик успел издать хоть звук. Кони испуганно заржали, копыта высекли искры из камня. — Что еще? Мы опаздываем к Магистру! — рявкнул барон, хватаясь за поручень. — Тенебрис, если это очередная ваша выходка... Карета замерла на узкой улице, где тяжелый запах свежего навоза от проехавшего обоза перемешивался с кислым испарением сточных канав.  Вивиан не ответил. Он рывком распахнул дверцу и, не дожидаясь подножки, вышел на мостовую. У стены серого доходного дома, в куче гниющего мусора и сточных канав, сидела женщина. Её обходили за несколько метров, как зачумленную; прохожие в ужасе крестились или отворачивались, ускоряя шаг. Её обнаженные до локтей руки были испещрены пульсирующими антрацитовыми символами. Они не были татуировками — знаки перетекали под кожей, словно живые черные черви, пожирающие плоть изнутри. Вивиан замер. Серебро в его глазах вспыхнуло, мгновенно считывая структуру заклятия. «Разрушитель проклятий?! Здесь, в городе отступников? Удача!» — пронеслось в его голове ледяным сквозняком. Женщина подняла голову. Под капюшоном не было глаз — только два провала, заполненных вязкой Тьмой. Её лицо было изборождено шрамами от магических откатов, но взгляд оставался ясным и бесконечно усталым. Она медленно протянула костлявую руку в сторону Гляйхена, и символы на её коже вспыхнули мертвенным светом. Граф инстинктивно выхватил кинжал. — Ты… — прохрипела она звуком ломающихся костей. — Вся твоя история... с душком. Ты проклят, северянин. Вивиан недоуменно уставился на нее, а затем возмущенно всплеснул руками, едва не задев Альрика локтем: — Уважаемая, я вообще-то хотел, чтобы вы его проверили! — он ткнул пальцем в сторону вышедшего из кареты Родерика. — У него невероятная способность влипать в неприятности, а вы тратите ценные пророчества на этого рыжего?! Вы посмотрите на Бастиона: он же фонит как неисправный артефакт! Проверьте его, я за это плачу! Альрик замер с кинжалом в руке, переводя ошарашенный взгляд с «ведьмы» на Вивиана. Родерик лишь тяжело вздохнул и прикрыл глаза ладонью. Безумие Архитектора сегодня заиграло новыми, особенно яркими красками. — Вообще-то это ты в них залезаешь по самые уши, — проворчал Хёрст, вставая за спиной мага. Женщина-пророк медленно повернула голову к Родерику. Символы на её руках вспыхнули ослепительно-белым, болезненным светом. Она замерла, её тело задрожало от дикого резонанса. — Не проклят… — выдохнула ведьма, и её пустые глазницы уставились в само пространство между побратимами. — Несоответствие. Ты — Ткач, он — Пустота. Твой Исток — Эфир, его Мгла — Отрицание. Реальность просто не знает, как вынести такой союз. Она закашлялась серой пылью, и под её кожей «черви» забились в агонии. — Вы распираете этот мир изнутри. Он будет кусать вас, пока вы рядом. Будет подсовывать ловушки и ломать мосты под ногами. Пока не сотрет. Вивиан замер. В голове мгновенно сложился пазл: внезапные осечки простых заклинаний, фантомные боли, лопающийся хрусталь. Он сам — системная ошибка, три несовместимых потока в одном сосуде, усиленные присутствием антимагического «якоря» Родерика. Мир просто пытался выплюнуть их обоих, как занозу из воспаленной плоти. — А-а… — Вивиан вдруг расслабился, и на его губах появилась почти беззаботная улыбка. — Значит, этот мир просто пучит, а виноваты почему-то мы. Какой несправедливый мирок. Родерик почти физически услышал продолжение этой мысли, прозвучавшее в их общей связи: «Ничего. Потерпит». Бастион медленно выдохнул. Он посмотрел на мага, и в глубине души шевельнулось странное, теплое чувство. В этом абсурдном облегчении Вивиана проявлялась его самая искренняя, «вывернутая» забота: Архитектору было проще перекроить законы физики и заставить реальность потесниться, чем признать изъян в своем побратиме. Вивиан извлек из складок плаща тяжелую монету из чистой платины. Он подбросил её в воздух, и металл поймал тусклый свет Столена. Женщина-пророк поймала её костлявой ладонью и зашлась в сухом, лающем хохоте. — О-о… Платина… — прохрипела она, пробуя край на зуб. — Вы знаете наши законы. Кровь за кровь, серебро за ложь, платина — за Смерть. Вивиан медленно наклонился к ней, так что его серебряный взгляд оказался в сантиметрах от её пустых глазниц. Голос мага упал до ледяного шепота, прошивающего насквозь: — Именно. Платина — за молчание о Смерти, уважаемая. Если я услышу хоть один слух о «несоответствии» или «пустоте» в кабаках... если вы решите, что наше пророчество — хорошая байка для толпы... Он сделал паузу, и символы на руках женщины на миг померкли, словно придавленные его волей. — Я не стану вас убивать. Я сделаю гораздо хуже. Напишу курс лекций. Составлю учебники. Я выведу формулы ваших «озарений» и разошлю их во все академии Империи. Я научу каждого пятилетку вычислять судьбу по движению пыли так доходчиво, что ваше ремесло станет не священным даром, а скучной арифметикой для домохозяек. Вы станете не пророком, а... устаревшей таблицей умножения. Вы этого хотите? Женщина замерла. Её хохот оборвался, сменившись сухим, испуганным клекотом. Она судорожно сжала платину в кулаке и попятилась в тень, растворяясь в мусоре и копоти подворотни. Альрик, застывший с кинжалом, выглядел на редкость озадаченным. Он не слышал шепота, но видел, как «ведьма» буквально сжалась под взглядом имперца. Вивиан вернулся и лениво запрыгнул в карету, картинно оправляя плащ. — Граф, чего вы застыли? Едем к алхимикам. Учтите: если вы попытаетесь выведать у меня хоть слово из того, что она прохрипела... я и для вас составлю отдельное пособие. С картинками. О том, как северные лорды верят каждой встречной тени. Альрик поперхнулся невысказанным вопросом. Перспектива стать героем учебника для имперских недорослей подействовала отрезвляюще. Он молча залез в карету, с силой захлопнув дверцу. — Едем! — буркнул он кучеру. — И пошевеливайся, Фома вас разбери!