Управление гневом

Эймос снова убил человека. На сей раз какого-то чертового астера, который таскал свою бабу за волосы. Кому-то это могло бы показаться даже благородным, но из-за подобного самоуправства у экипажа Росинанта могли возникнуть серьезные проблемы. Они и без того были самыми разыскиваемыми людьми в Солнечной системе, не хватало еще лишиться последнего пристанища на станции Тихо. У Холдена было одно средство, которое, пусть и временно, делало этого асоциального громилу шелковым и послушным. Электрошоковый ошейник. Тридцать пять киловольт за косой взгляд. Пятьдесят за сквернословие. Шестьдесят за нарушение личного пространства без необходимости самообороны. Но, как правило, такой необходимости не возникало, так как Джим на время «терапии» держал Бартона под домашним арестом на борту Росинанта. Как правило. Услышав шум на камбузе, Джеймс поспешил туда. И как раз вовремя: Эймос держал напуганного до усрачки Алекса за грудки и брызгал слюной ему в лицо. Кажется, речь шла об изуродованном Бартоном флаге МКР, изображения которого были разбросаны по бывшему марсианскому фрегату. Пытался ли он таким образом выразить к их пилоту симпатию, или, наоборот, спровоцировать и унизить — Холдену было плевать. Мощный разряд парализовал гиганта, заставив его выпустить Камаля и ничком рухнуть на пол. — Помоги мне отнести его в каюту, — сказал капитан не терпящим возражений тоном. Растерянный Алекс подчинился. Следующий удар током вывел Эймоса из бессознательного состояния. Он очнулся на своей койке; напротив, сложив руки на груди, стоял Джеймс. Вид у него был недобрый. — Начальник, ООН ведь уничтожила Деймос… — Заткнись, — холодно оборвал его Холден. Он сжимал пульт от ошейника в своем кулаке с такой силой, что костяшки побелели. Эймос замолк, пытаясь чем-то смочить пересохшее горло, однако слюна упорно отказывалась выделяться. — Мне плевать на того уебка, что ты шлепнул. Но ты ставишь под удар всех нас. Хуже того, — Джеймс сделал шаг к Эймосу, и тот съежился, прилипая потной спиной к ледяному металлу, — ты снова не выполняешь мои приказы. Бартон не чувствовал страха с пяти лет. Он не боялся, покидая свою приемную мать, которая зарабатывала, раздвигая ноги в притоне. Он не морщился, стреляя в людей, будучи главарем банды головорезов в Балтиморе. Он не испытал ровным счетом ничего, когда ледовоз Кентербери, на котором он прослужил несколько лет, взорвали люди Мао. И только легкая брезгливость была его спутником на пожираемом протомолекулой Эросе. — Скажи, ты делаешь это нарочно? Лишь эти темные глаза, полные ледяного гнева, заставляли что-то екать под его ложечкой, точно сотни пауков забрались под кожу и шныряли между ребрами, оплетая грудную клетку своей стальной паутиной. Тяжелое мертвое сердце рухнуло вниз, раскалываясь на мириады льдинок, пронзающих внутренности, а паутина продолжала стискивать легкие, подбираясь к горлу, выжимая из него смиренное: — Да, начальник. Джим не выглядел слишком удивленным. От его кривой, жестокой ухмылки Эймоса окатил лихорадочный восторг, которому он не мог дать названия. — Разденься. Бартон немного замешкался, за что получил ощутимый укус электричеством в шею. Его руки позорно тряслись, но он быстро справился с поставленной задачей. — На колени. Животом на кровать. Эймос дрожал, как щенок в мусорном пакете, когда холодные пальцы по-хозяйски пробежались по его бугрящейся мускулами спине и остановились на ошейнике: — Ты будешь хорошо себя вести? — вкрадчиво спросил Холден. — Да, — ужас жидким азотом поступал в вены, вымораживал боль из корчащейся в пламени души, сахарными иголочками впивался в мышечные волокна, вызывая почти экстатическое онемение. Близкие к эротическим переживания от вставляемого в крошечную скважину ключа. Старый-добрый механический замок, надежный, как дубина кроманьонца. Эймос покрылся мурашками с ног до головы, когда Джим осторожно снял с него ошейник. Прохладные подушечки пальцев нежно прижались к свежим ожогам, заставив мужчину, который одним ударом мог бы переломить хребет кабану, вздрогнуть. — Шшш, — Холден продолжал ласкать его шею, его голос стал убаюкивающим, — тебе не обязательно кого-то убивать, чтобы я наказывал тебя. Эти небрежные, тихие слова пронзили все существо верзилы-балтиморца, изрешетили его волю, как выстрел в упор из дробовика. Узкая ладонь обвела его плечи, скользнула по мощной спине к покорно отставленной заднице. И шлепнула ее, совсем легонько, для затравки. Из глотки Эймоса вырвался громкий стон, практически вопль. — Тихо-тихо, маленький, не пугай экипаж, — мягко пожурил его Джим, растирая слегка покрасневшую, крепкую попку, — не расстраивай меня. — Да, капитан, — всхлипнул тот, крупно дрожа и пряча лицо в руках. Еще удар, громче, резче. Бартон вновь не выдержал и заскулил, но уже тише. Словно вся гребаная тяжесть этого мира рухнула в его чресла, членом можно было дрова рубить. Джеймс больше не останавливался, властно шлепая послушно подставленную жопу; Эймос задыхался от боли, смешанной с эйфорией. Очень быстро он почувствовал, как его яички поджимаются, простынь начала пропитываться преякулятом. — Вот так, хороший мальчик, — журчал Джим, не прекращая бить, — теперь я вижу, что ты встал на путь исправления. — Аааоооххх… — Потерпи немного, малыш, это ради твоего же блага, — его руки нетерпеливо тискали пылающий зад мужчины, разводили розовые ягодицы, как бы случайно касались отчаянно сжатой дырочки. Затем хлесткий, испытующий удар с замахом; Эймос до крови закусил нижнюю губу, чтобы от его похотливых криков не сотрясался весь корабль. Быстрая, жесткая, ритмичная порка. В какой-то момент Бартон обнаружил, что лепет, который срывается с его окровавленных губ, это искренняя и пронзительная мольба, обращенная к Холдену: — Пожалуйста, не останавливайся… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Конечно, маленький, — по-отечески ворковал Джим, — ты не уйдешь отсюда, пока я не решу, что с тебя хватит. Здоровенный бугай заныл, как ребенок, извиваясь всем телом и закатывая глаза. Размеренные шлепки то по одной, то по другой ягодице постепенно толкали его к грани, за которой теплилось долгожданное освобождение. Несмотря на жгучую боль, он тянулся к карающей длани, как горшечное растение к солнцу. Эймос был безмерно благодарен своему капитану за эту экзекуцию. Это было именно то, чего он жаждал долгие-долгие годы, потерянный, озлобленный, бездомный и мятущийся по кромешной пустоте космоса. Интенсивное, душераздирающее наслаждение, которое ему не смог бы обеспечить самый дикий трах, самое изощренное убийство. — Отлично, милый, — похвалил Холден своего подопечного, когда оргазменные судороги утихли, — завтра в то же время, в том же месте, хорошо? И никого больше не убивай без моего разрешения. — Слушаюсь, босс, — хрипло выдохнул Эймос. Джим ушел, а он продолжил лежать на своей грязной постели, точно раздавленное ботинком дерьмо. Отпечатки чужих рук жгли голую задницу, словно тавро. По его лицу впервые с детства текли слезы. Он хотел еще.