Israfel's fire

Нью-Йорк встретил Эдгара… Впрочем нет, никак он его не встретил. Даже не заметил, что у подножия его огромных домов остановилась какая-то букашка. Это был неуютный город: улицы слишком узкие, здания слишком высокие, как будто идешь по какому-то ущелью, но Эдгару, пожалуй, нравилось. Было в этом какое-то дыхание новизны, даже свежести, если угодно, – все это с успехом можно было бы противопоставить пыльной затхлости, в которой он жил до сих пор. Хотя, если задуматься, быть может, и в затхлости была какая-то своя искаженная прелесть… Он остановился в гостинице, такой же огромной, как и все тут: она занимала десяток этажей, и из окна доставшейся ему комнаты едва удавалось разглядеть людей, лошадей и кареты внизу. Завтра был выходной день, и заявляться в редакцию по тому делу, по которому он, собственно, приехал, было бы совершенно бесполезно. Что же, он пойдет туда послезавтра. Немного жаль, конечно, лишних денег на гостиницу, но счастливое известие – редактор сам написал ему в Балтимор и пообещал опубликовать рассказ и стихотворение, причем именно “и”, а не “или”, а тексты для публикации он мог выбрать сам – это известие так обрадовало его, что… Хотя нет, “обрадовало” – не совсем то слово, он почувствовал не радость, нет, это была скорее какая-то лихорадка, особенно мучительная оттого, что он прекрасно осознавал, что повод едва ли ее стоит. Но дома он оставаться не мог: метался в четырех стенах, как в зверинце. Нужно было ехать. То-то удивится редактор в понедельник утром, когда он лично появится у него на пороге вместо того, чтобы просто отослать все, что требуется, по почте… Эдгар стоял у распахнутого окна и чувствовал, как от каждого взгляда вниз внутри что-то замирает. Его охватило давно знакомое чувство: что, если сейчас просто шагнуть вперед, и… Не от горя или отчаяния, вовсе нет, жизнь как раз обещала немного наладиться, а как-то просто так, как совершаются детские шалости. Интересно, что ощутил бы человек, падающий с такой высоты? Должно быть, мгновение растягивается на часы, и можно успеть вспомнить все, что происходило с тобой за всю жизнь… Голова закружилась, и он вцепился в оконную раму. В лицо ударил порыв ветра – здесь, наверху, даже воздух двигался не так, как внизу, – и пыль поднялась с мостовой. Он поспешил закрыть окно, чтобы серый вихрь городской грязи не успел ворваться в комнату и осесть на ковре. Какая-то бумажка взметнулась вместе с другим мусором и пылью и, качнувшись, словно маятник, в обе стороны, прилипла снаружи к окну, как приклеенная. Эдгар скользнул по ней взглядом… …ему десять. Он дома, точнее, в доме у Джока, прячется на подоконнике за шторой, а на коленях у него лежит книга. Она тяжелая, старая и пыльная. На улице темно, и, если повернуть голову в сторону окна, увидишь только отражение свечи и собственный зыбкий силуэт на черном фоне. Он рискует подпалить штору, а вместе с ней весь дом, это точно, именно это и сказал бы ему Джок, если бы застал его здесь. О, он наговорил бы ему еще много, очень много – именно поэтому Эдгар сейчас здесь, а не в кресле или за столом. Здесь Джок его не найдет: он слишком взрослый, чтобы играть в прятки. Об этом всем Эдгар сейчас не думает, он уже обдумал это один раз, а теперь ему есть чем заняться. Он перелистывает пожелтевшие страницы, задумчиво колупает ногтем маленькие коричневые пятнышки – такие были во всех старых книгах, которые ему доводилось держать в руках. Строки, которые он читает, уносят его далеко на юг, туда, где… …он – все конкистадоры Испании разом. Он идет вдоль берега в высоких сапогах со шпорами, и рыбы весело разбегаются из-под тени его сапога, и с каждым шагом он поднимает брызги, блестящие, как стеклянные осколки. Вокруг липкий зыбучий песок, и солнце с недосягаемой вышины жарит его широкую шляпу, круглую, как желток яичницы. В мешке у него за плечами – карта, выцарапанная туземцем на куске коры местного растения (кора не обыкновенная сухая и ломкая, а непременно мягкая и тягучая), а на бедре – шпага, и он, Хосе Хуан Педро Родригес де Кесада Мартинес Акоста, готов дать отпор любому, кто попытается опередить его на пути к Пайтити. С этого пути ему не сойти, и не просите, ведь он почти пройден, и скоро появится на горизонте золотой Пайтити-сити, где бриллианты носят в сите, совсем немного осталось пройти… Но и его, как всех его предшественников, ждет неудача. Я сбит с пути, Где мне найти Блаженный… Эльдорадо. Именно это слово, написанное крупными разноцветными буквами, отчетливо читалось в верхней части приклеившегося к стеклу листочка. Если бы все тело не сковало и он не стоял бы, пережидая сбегающую по позвоночнику дрожь, он бы, конечно, бросился обратно к окну и разглядел бы, что за цветное пятно было нарисовано на листочке ниже надписи и что было написано там еще, буквами помельче. Но он не успел. В груди пульсировало. Это, разумеется, лишь странное совпадение: должно быть, название какого-то кабачка, или же… Он шагнул к окну. Далеко внизу, кружась, медленно опускался на мостовую белый листок с цветными буквами. Бежать по лестнице было очень долго, по пути, как назло, постоянно кто-то попадался, но у Эдгара не было времени беспокоиться о том, что о нем подумают. – Извините… пропустите, пожалуйста… ох, простите… Совсем не беспокоиться не выходило, хотя не очень-то удобно бежать вперед, оглядываясь при этом, чтобы проверить, не сбил ли кого-нибудь с ног. Неудобно – и чревато новыми столкновениями. На улице оказалось еще больше людей, чем внутри, и следить теперь приходилось не только за тем, чтобы в кого-нибудь не врезаться, но и за тем, чтобы завтра на первых полосах газет не появилась новость, что знаменитый поэт Эдгар По угодил под лошадь. Черт!.. Где-то же был этот листочек… прямо вот здесь, под его окном… Но какое же окно его? Восьмой этаж, а дверь была, если считать от лестницы, кажется, третья… Или четвертая?.. Выходит, и окно должно быть третьим, если, конечно, среди тех предыдущих двух или трех номеров нет двухкомнатных… Один, два… – Эй, посторонитесь, задавлю же! Эдгар вздрогнул, дернулся в сторону, но отскочить все равно не успел. Все произошло очень быстро: сначала крик – голос исходил как будто не с высоты роста сидящего на козлах человека, а откуда-то из-за лошади, будто говорила она сама – потом лошадиное ржание, а потом лошадь, взметнув в воздух передние копыта, замерла в каком-то дюйме от него. Чудом удержавшись на ногах, он все-таки сделал несколько шагов назад. Лошадь оказалась запряжена во что-то вроде обтянутого брезентом фургона, а кучера… действительно не было. – Ну и чего стоите? – недружелюбно произнесла лошадь. – Не очень-то просто было, между прочим, вас не задавить. Эдгар моргнул и уставился на лошадиную морду. Лошадь оскалила зубы, будто ухмыльнулась, и нетерпеливо шевельнула ушами. Голос у нее оказался мужским и довольно низким. – Сейчас… отойду, – пролепетал он, но ноги не слушались, заплетались, и он снова чуть не упал. Иногда Эдгару казалось, что он так и не научился некоторым вещам, которым обыкновенно люди обучаются в раннем детстве – ходить по улицам без происшествий, разговаривать с людьми так, чтобы тебя понимали… Вот и теперь он пробормотал – вернее, как казалось ему самому, произнес совершенно нормальным тоном – что-то насчет того, что впервые встречает говорящую лошадь и несколько удивлен, а потому просит простить его за неловкость. Все это было сформулировано, конечно, довольно сбивчиво, но все-таки, по его скромной оценке, тянуло на человеческую речь. Поэтому когда из-за лошадиного крупа показалась человеческая голова, и коротко (довольно грубым тоном) переспросила: “а?” – он испытал не новое удивление, а скорее досаду. – Я же говорю!.. Непривычно, что лошадь… Постойте. Он быстро обогнул лошадь, заходя сбоку. И обнаружился кучер – обыкновенный, вроде бы, человек, только очень маленького роста, с чрезмерно большими руками и головой. – Ох, – сказал Эдгар. – Простите. – Прощаю, – недовольно пробасил человечек. – А ну пошла! Он не подхлестывал лошадь и даже не брал в руки поводья – она подчинилась силе и внушительности его голоса. Эдгар так и остался стоять посреди дороги. Внезапно маленький кучер обернулся, свесился с козел, выглядывая из-за покрышки фургончика, и прокричал: – Вы лучше, чем стоять разинув рот, приходите вечером в Эльдорадо, там и разевайте! Будет, с чего. Эдгар вздрогнул. Фургончик стремительно уезжал по бесконечной улице в сторону горизонта, и он разглядел, что на задней его стене полукругом выведено – Эльдорадо. …Эдгару пятнадцать. На улице весна, и на старом кладбище начинает пробиваться листва, которая к лету образует густой зеленый купол. Он сидит прямо на земле, наплевав на то, что непременно запачкается, а рядом с ним, как почти каждый день теперь, в это новое, счастливое время – копна черных волос и радостная загадочная улыбка. Сегодня эта улыбка скорее задумчивая и мечтательная – сегодня рассказывает он, а Эльмира слушает. Эльмира. Единственная, рядом с кем ему не казалось, что разговаривать как все люди он не умеет, а говорит то ли слишком тихо, то ли слишком быстро, то ли вообще на каком-то своем, никому не понятном языке, на котором он думал и который из-за какого-то чудовищного слепого пятна его рассудка он не отличал от настоящего английского языка. – …но этот город никто не видел, понимаешь? Говорят, что он затерян в джунглях, но конкистадоры прочесали там каждый фут еще в семнадцатом веке, и ничего не нашли. Я думаю, что его нельзя просто так увидеть. Может быть, некоторым людям вообще его увидеть нельзя, по крайней мере, пока они чего-то не поймут… Это как с Граалем. Знаешь про Грааль? Черные волосы блестят на солнце, когда она быстро качает головой из стороны в сторону, ей не терпится слушать дальше. И он рассказывает – и про Грааль, и про рыцарей Круглого стола, и про Ланселота, чистого душой и сердцем рыцаря, которому одному удалось отыскать Грааль… Эдгар думает, что с Эльдорадо дела обстоят примерно так же. И Эльмира кивает. Она тоже так считает. Улица будто взорвалась криками и гулом, которых Эдгар все это время не замечал. Фургона уже не было видно. Эдгар поплелся вдоль домов, стараясь держаться к ним поближе и остро ощущая себя чужим здесь. Эльдорадо, вдруг вспомнил он. Нет, он и не забывал, но мысли о самом Эльдорадо – настоящем, золотом городе в джунглях Южной Америки – на несколько минут вытеснили из его головы недавнее столкновение с этим словом. Точнее, уже два столкновения. Наверное, следовало бы выяснить, о чем речь. Разумеется, никакого Эльдорадо здесь, в джунглях не из лиан и гибких стволов, а из камня и стекла, быть не могло, но сердце отчаянно колотилось, его шатало, как пьяного, и он достаточно хорошо себя знал, чтобы понимать, что ни за что не успокоится, пока не узнает, куда зазывали его странный кучер и исчезнувший листок. * Обедал он в каком-то полуподвале – даже странно, при таком количестве этажей, нагроможденных в этом городе друг на друга, как слои пирога, достойного стола Пантагрюэля. Пить сперва он не собирался, но вода пахла подозрительно, так что не попросить вина было невозможно, надо же чем-то запивать еду, и он обнаружил себя над пустой и вновь наполненной кружкой быстрее, чем успел бы сказать “Эльдорадо”. Мир перед глазами пока не плыл, но уже где-то в затылке завязывалось тягучее и скользкое, к которому прилипали мысли и не могли двигаться дальше. – Простите, а вы случайно не… Эдгар По? Если бы его сознание не было затуманено выпитым, он бы, наверное, удивился, может быть, даже дернулся бы от неожиданности. Окликнувший его человек, однако, не обратил на это никакого внимания и уселся напротив него, стукнув по столу бутылкой и двумя стаканами. Эдгар слегка выгнул бровь, прочитав на бутылке – “Lemon’s Superior Sparkling Ginger Ale”. Лимонад. – Так вы Эдгар По? Эдгар опомнился и кивнул. Только теперь ему пришло в голову перестать рассматривать бутылку и перевести взгляд на сидящего напротив него человека. Это был джентльмен примерно его лет, собравший в себе, казалось, все представления Эдгара о жителях Нью-Йорка: одет по моде, глаза бегают, как будто постоянно что-то высматривая, лицо живое и подвижное – за те несколько секунд, что Эдгар на него смотрел, он успел сменить несколько выражений, перейдя от самоуверенного беззастенчивого любопытства к довольству и удовлетворению. Легкого кивка Эдгара ему оказалось вполне достаточно. – Значит, я вас узнал! – он просиял. – Добро пожаловать в Нью-Йорк, здесь каждый второй – ваш поклонник! Услышав лютни его звон, пустошь станет садом… Как, кстати, вас к нам занесло, быстрокрылый Израфель? – Дела… с издателем, – ответил Эдгар, одновременно пытаясь прикинуть, сколько в Нью-Йорке жителей и сколько же, по мнению этого типа, у него должно быть благодарных читателей. – Понимаю, понимаю, – его собеседник серьезно склонил голову набок и вдруг, с ловкостью опытного бармена, подтолкнул к нему бутылку лимонада, поменяв ее местами с полупустой винной бутылкой, к которой Эдгар задумчиво тянул руку. Пальцы, которые он не успел отдернуть, встретили в результате приятно-прохладное стекло и шершавую этикетку вместо разогретого духотой подвала утомленного бутылочного бока, и Эдгар так и оставил руку на бутылке. – Трезвость – залог успеха, мистер По. Поверьте владельцу самых популярных и знаменитых музея и театра в Нью-Йорке, в успехе я кое-что понимаю. И он шевельнул бровями, приглашая Эдгара разлить лимонад по стаканам. Не выходя из оцепенения, Эдгар послушался. – Самых популярных и знаменитых музея и театра в Нью-Йорке?.. Фраза показалась Эдгару слишком длинной, хоть он и договорил ее до конца. Единственное, что он действительно хотел выразить, на письме отобразилось бы одним только вопросительным знаком. – “Американский музей Барнума”. Слышали о таком? Он спросил это таким тоном, как будто отрицательного ответа не предполагалось. – Признаться, не слышал, – все равно ответил Эдгар. – Теперь слышали, – мгновенно перехватил разговор его собеседник, как если бы действительно спешил поймать какой-то предмет, который Эдгар уронил. – Кстати, я не представился: Финеас Тейлор Барнум, собственной персоной. Можете потом рассказывать всем знакомым, что лично встретились с самим Барнумом, – Эдгар так и не понял до конца, шутит он или говорит всерьез, но протянутую руку пожал, и тогда Барнум добавил: – А я буду рассказывать о вас. Вообразите сенсацию! Нет, вы определенно должны побывать в музее и черкнуть пару строк в газету. Лимонад оказался освежающим и немного терпким, это был один из тех вкусов, которые отчего-то надолго запоминаются и потом, спустя время и в совершенно других обстоятельствах, внезапно чувствуются на языке, стоит появиться мельчайшему напоминанию о той ситуации, в которой произошло первое знакомство с ними. Эдгар знал наверняка, что если когда-нибудь ему еще доведется услышать фамилию “Барнум”, не говоря уже о том, чтобы увидеть его перед собой, он непременно почувствует призрачный сладковато-терпкий вкус лимона. – Что же выставляется в вашем музее? – поинтересовался Эдгар из вежливости. Он чувствовал легкую досаду и разочарование: человек, так внезапно и настойчиво желавший с ним познакомиться, на деле оказался простым зазывалой в какой-то затрапезный музейчик, нацеленный на зевак с лишним пенни в кармане. В общем-то, он даже не ошибся с выбором: у Эдгара с недавних пор (и ненадолго, в этом можно было не сомневаться) водилась целая горсть лишних монет, да и по категории зевак до завтрашнего утра он вполне проходил. Но все же он соврал бы, если бы принялся утверждать, что нисколько не был обижен, что интерес Барнума, судя по всему, вызвал не поэт Эдгар По, а деньги в его кармане. Однако за лимонад Эдгар был благодарен – он неожиданно оказался кстати. – А вот приходите и узнаете, – подмигнул Барнум. Эдгар уже успел заметить у него манеру шевелить бровями, одновременно комично и загадочно. В ответ на его взгляд хотелось улыбнуться, и он поддался этому желанию. – А потом оставайтесь, вечером Эльдорадо. Туман перед глазами конкистадора плотный, словно свалявшаяся желтая набивка старого ватного одеяла, которое расстилала прямо на земле под тенистым деревом посреди патио старуха-бабушка конкистадора, еще в те времена, когда сам он едва ли доставал головой до борта белого каменного колодца, так что воображал, что на дне его живет железный змей, и он-то и издает лязгающие звуки, когда покрутишь ручку. Но теперь этот туман рассеивается, повисает клочьями, как проеденный молью, и сквозь него конкистадор почти без удивления и радости видит цель, к которой годами шел, – золотые врата мифического Пайтити. – Что такое “Эльдорадо”? И в страшном сне Эдгару не могло присниться, что он когда-нибудь задаст такой вопрос. Уж извините, но что такое Эльдорадо – он знал. Уместнее было бы спросить “простите, а что вы вкладываете в это понятие?”, но Эдгару не хотелось выдавать себя, как будто это была его самая сокровенная тайна. – Наше представление. Я же уже говорил, что наш музей – по совместительству театр? Приходите, не пожалеете. Рассказывать заранее ничего не буду, – он улыбнулся, – сами понимаете – тайна. Он вдруг вскочил с места, и его глаза загорелись таким бодрым огоньком, что Эдгару немедленно захотелось спать. – Если мы пойдем туда прямо сейчас, успеете и забежать в музей, и занять место. Билеты сметают так, что как бы не пришлось стоять! И он двинулся к выходу, такой уверенной походкой, как если бы у него не было никаких причин сомневаться, что Эдгар за ним последует. И он оказался прав – Эдгар его догнал. – С вас я, разумеется, денег не возьму, но хотя бы небольшую статейку написать пообещайте, – произнес вдруг Барнум, хотя ничего насчет цены билета Эдгар не спрашивал. Ему оставалось только кивнуть. Они вышли на Бродвей, и, если бы не Барнум, утягивающий Эдгара за рукав в сторону каждый раз, когда он норовил с кем-нибудь или с чем-нибудь столкнуться, эта прогулка, вероятно, закончилась бы новым дорожным происшествием. Темнело, вокруг загорались огни, и у Эдгара не хватало то ли зрения, то ли привычки, чтобы воспринимать их по отдельности, а не так длинные, во всю улицу, яркие полосы. И за всеми этими огнями и звуками, которых для Эдгара было здесь слишком много, он едва мог разглядеть уже почти погасший закат на горизонте. И ясно, отчетливо ощущал вкус лимонада на языке. * Эдгар отогнул разноцветную ткань, закрывавшую проход в основную часть шатра – на ощупь она оказалась холодной и, если не показалось, немного скользкой, как будто он погружался на речное дно. Завеса за ним бесшумно запахнулась, и он оказался… Если называть вещи своими именами, он оказался внутри небольшого, не очень чистого и довольно душного помещения с низким потолком (а откуда бы иному взяться в шатре). Весьма дурно пахло чем-то неизвестным определенно животного происхождения. В шатре было темновато, из угла что-то механически скрипело, каркала какая-то птица, но какофонии и сильного шума это не создавало. Из глубины души почему-то выкарабкалось давно забытое ощущение – такое, какое приходило всегда на Рождество. Рождество в доме у Джока Аллана отмечали всегда весьма скупо, и вместо украшенной ели Фенни украдкой развешивала кое-где тонкие зеленые ветви, а подарков Джок не признавал вовсе, повторяя из года в год, что и так всегда готов купить Эдгару любую вещь, которая ему нужна. Так было и здесь. Чувство предвкушения праздника грустно успокаивалось внутри, обиженно сворачивалось в клубок, как собака, которой наступили на хвост. Эдгар медленно побрел вдоль стены, стараясь сделать походку такой, какой принято передвигаться по музеям: даже заложил руки за спину. Только теперь он заметил, что был здесь не один – возле скрипящей металлической конструкции, от которой и исходили почти все здешние звуки, в кресле кто-то сидел. Полутьма не давала ему разглядеть этого человека, хоть их разделяло не такое большое расстояние, он не понял даже, мужчина это или женщина, потому что ему почудилось, будто он видит одновременно и платье, и кустистую черную бороду. Это точно не был посетитель, потому что никакого внимания на экспонаты человек не обращал, ни к чему не подходил, да и вовсе не шевелился. Должно быть, смотритель, нанятый приглядывать, чтобы зеваки не дотыкались пальцами до того, что что-нибудь выйдет из строя, решил Эдгар. И отвернулся от таинственного незнакомца. Он продолжал ощущать спиной его присутствие, но не позволял себе обернуться. Ближайшим к нему экспонатом оказался старый, уже немного заржавелый механизм, изображавший собой вертеп – бык и осел кивали головами, а Мадонна монотонно качала на руках Младенца. От этого благостного, но унылого зрелища Эдгар перевел взгляд немного влево и чуть не закричал: то, что там висело (или лучше сказать – сидело) было поистине чудовищно. Сверху оно представляло собой жуткое чучело обезьяны, застывшей в оскале, а снизу… снизу к этой обрубленной половине чучела был приделан рыбий хвост, облепленный чем-то вроде жеванной бумаги. “Морская дева”, – гласила прибитая под чудищем табличка. Эдгар и хотел отшатнуться, и не мог прекратить смотреть. Каким-то чудом, вероятно, благодаря бумаге, на хвосте не было видно признаков разложения, но у Эдгара была слишком живая фантазия, чтобы он не почувствовал в то же мгновение удушливый запах тлена, призванный из собственных воспоминаний. Он попытался заставить себя отойти от монстра и посмотреть в другую сторону, но встретил то ли презрительные, то ли угрожающие взгляды восковых скульптур, и даже не понял в первую секунду, что это не настоящие люди стоят вокруг, тихо подкравшись и обступив его. – Все в порядке у вас? – раздался откуда-то из угла мелодичный женский голос. Эдгар обернулся – и вздрогнул так, что едва не потерял равновесие и не рухнул на дощатый пол. С ним говорила женщина, все это время сидевшая и наблюдавшая за ним. На ее лице чернела густая кудрявая борода. В первое мгновение он уставился на нее во все глаза, поэтому уже во второе поспешил их отвести в сторону, чтобы она не подумала, что он пялится. Ну подумаешь – борода, в конце концов, это просто сначала он испугался, от неожиданности и расшатанности нервов… С другой стороны, если совсем уж смотреть мимо, она может решить, что ему противно на нее смотреть, а это ведь тоже неправда… – Так все у вас в порядке? – переспросила женщина. – Вы не волнуйтесь, тут многим уже поплохело, не вы первый. – Простите, а вы… здесь работаете? Эдгар заставил себя поднять голову и посмотреть ей в глаза, не обращая внимания на бороду. У нее оказались большие серые глаза, и глядели они на него с пониманием. – Да как вам сказать – работаю… Я здесь своего рода тоже экспонат, видите, какая диковина… Так что вы не стесняйтесь, пожалуйста, смотрите, сколько душе угодно. За билет уплочено! Эдгар даже не сразу ее понял, а когда понял, к лицу прилила кровь, и он порывисто сделал шаг вперед. – Но это же ужасно! Как он может выставлять живого человека в своем музее, как какую-то диковину? А вы… зачем вы это терпите? Вы… простите, как вас зовут? – Жозефина. – Жозефина, если вам нужны деньги, я, наверное, мог бы помочь, я знаменитый поэт, и… Впервые Эдгар назвал себя так. Может быть, в глубине души он до сих пор не считал, что имеет на это право, но теперь ему были нужны хоть какие-то аргументы. Он чувствовал, что у него сбивается дыхание от разливающегося внутри ощущения, от которого хотелось рыдать, и точнее всего это ощущение можно было бы назвать чувством предательства. Человек, казавшийся ему, самое большее, безобидным мошенником, на деле явился чуть ли не работорговцем… Его руки коснулось вдруг холодное. Он опустил взгляд: Жозефина обеими руками сжимала его ладонь. А потом он поднял взгляд и увидел, что по ее щеке стекает прозрачная капелька и теряется, скрывшись в бороде. – Спасибо вам. Никто из посетителей еще так со мной не говорил. Это наверное оттого, что вы поэт. Но вот только вы все не так поняли. Я сама пришла к мистеру Барнуму и попросилась в его театр. Уж очень мне хотелось выступать. – Выступать, но… но не так же!.. Вы поете, танцуете? Вы актриса? У меня есть немного связей в театральной среде, и, может быть, удастся вам помочь… В среде настоящих театров, я имею в виду. – Вы зря так говорите, наш театр тоже настоящий, – в ее голосе даже прозвучала обида. – Мне здесь нравится. – А Барнум… Он вам хоть платит? – Конечно! В прошлом месяце вот мы выручили совсем мало, и он все раздал нам, а себе ничего не оставил… “Ну да, – подумал Эдгар, – это он вам так сказал”. И вдруг – помянешь черта – ткань шатра на входе раздвинулась и появилась голова Барнума в каком-то нелепом высоком цилиндре. – Пора занимать место, мистер По, пока вас не опередили. Вы тут, вижу уже с Жозефиной познакомились… Оу. Его взгляд упал на их руки, которые они по-прежнему не расцепили. Теперь, конечно же, они почти отскочили друг от друга, и Жозефина уставилась в пол. А вот Эдгар посмотрел Барнуму прямо в глаза – правда, на вызов в его взгляде Барнум не обратил никакого внимания. Почему-то теперь, в его присутствии, Эдгар верил всему, что Жозефина сказала о нем. * Эдгар опустился на деревянный стул. Все вокруг галдело, смеялось, перекликалось на разные голоса, и он старался не слушать, но не выходило: разум выхватывал то тут, то там, отдельные слова, непроизвольно пытался вслушаться в них, и Эдгару хотелось заткнуть уши, потому что в следующее мгновение его внимание привлекал уже другой голос, и голова кружилась от напряжения, зачем-то пытаясь разобрать новые слова. Обилие блеска и красок присоединяло к желанию заткнуть уши желание зажмуриться. А потом оглушительно ударили в барабан, и Эдгар едва не подскочил. Публика взорвалась аплодисментами и приветственными криками, красный с золотом занавес раздвинулся, и Эдгар окончательно улетел в разноцветный, бешено кружащийся вихрь. Уши атаковали со всех гудение скрип, вой скрипок, лай каких-то животных, всевозможные человеческие выкрики – такие, в которых возможно было различить слова, и вовсе бессвязные. Пересказать происходившее тогда на сцене он не смог бы потом никогда. Иногда в мозгу у него всплывало то, что он видел в музее – жуткая морская дева, глядящие пустыми глазами восковые фигуры, иногда к ним присоединялись картины воспоминаний более давних: темные склепы, некоторые из которых были им же самим и выдуманы, гобелен с демоническим конем, который подмигивал ему продолговатым, как виноградина, человеческим глазом. А в прочие моменты он не думал и не помнил почти ни о чем, а просто нырял с головой в бурный ревущий поток звука и света, и поток этот с оглушительным ревом несся к обрыву, срываясь с него водопадом, вместе с Эдгаром, которому не за что было ухватиться на краю. Кто-то танцевал, кто-то жонглировал факелами, кто-то выкрикивал что-то, во что Эдгар уже никак не мог вникнуть, и тогда грохотал смех. Выехал верхом на лошади давешний его маленький знакомый, которого он тогда сперва не заметил – здесь он изображал какого-то полководца. А потом на мгновение вихрь замедлился, и в круг света выступил Барнум в каком-то нелепом красно-золотом сюртуке и, кажется, объявляя следующий номер (хотя Эдгар не поручился бы, он не вслушивался в слова), посмотрел прямо на него и то ли ободряюще, то ли просто приветственно шевельнул бровью. Запахло лимоном. Стало немного легче дышать. И все началось как будто сначала – крики, цвета, блеск, огонь, оглушительная музыка, всполохи то тут, то там, так что не знаешь, куда смотреть, лошадиное ржание и желание убежать, скрыться, закрыть, заткнуть уши и глаза, погрузиться в полную черноту. “Нужно просто уйти, просто встать и уйти”, — понял в какой-то момент Эдгар. Потому что выдерживать это дальше невозможно, а о названии – Эльдорадо – он уже успел забыть, и теперь вспомнил с таким раздражением, что захотелось сжать кулаки. Это слово все-таки что-то для него значило и значит, а здесь он чувствовал себя как выброшенная на берег рыба. И, пока снова не появился на сцене Барнум, перед которым было бы как-то совестно, Эдгар встал, чтобы тихо и осторожно протиснуться между рядами к выходу и выскользнуть на улицу, но слишком плотно сомкнулись за его спиной ряды. Он встал все равно и неловко стоял возле своего стула, не зная, с чего начать. Он загораживал людям обзор, и нужно было решаться быстрее, но он не мог сдвинуться с места, хотелось закрыть голову руками и спрятаться под стул, а лучше под пол, под землю, подальше от этого гула… Он обернулся – на него летело что-то яркое и полыхающее, и он не понял что это, а просто покачнулся, и все поплыло перед глазами, и он ударился плечом, кажется, о стул, а тот упал, и поползла со стены шатра тяжелая ткань. А потом раздался треск, и Эдгар, прежде чем органы его чувств оставили его, наконец-то, в покое, успел увидеть, что столик со свечами лежит на боку, а свечи – повсюду, и огонь тонкой змейкой ползет вверх по стене шатра. А потом все стихло. * Сквозь черноту пробился едва уловимый лимонный аромат. Болело плечо, пульсировало в висках. Эдгар не спешил открывать глаза, а только пытался прощупать почву, понять слухом, обонянием и осязанием, где находится. Странно, что обоняние – и будто бы даже вкус, хотя языком он не мог нащупать ничего кроме собственных зубов – пришли первыми. Осязание проступало постепенно, и его показания не были точными – кажется, он лежал на чем-то, снизу холодном, а выше теплом. То ли у него самого кружилась голова, то ли опора была зыбкой и неустойчивой. А слух пришел последним, и будто прорвало какую-то завесу: Эдгар услышал крики людей и еще треск, такой характерный треск, как будто… Он распахнул глаза. Театр Барнума горел. Шатер – он видел его весь и снаружи, значит, и сам не находился внутри – был полностью объят пламенем, и оно вырывалось из дымящихся дыр в ткани, поднимаясь в небо всполохами нестерпимо яркого оранжевого света. Сам Эдгар сидел на земле, а спиной опирался на… – Очнулись? Нет-нет, не надо, не говорите пока ничего. Выпейте воды. Эдгар припал к протянутой ему фляге. Этот голос он узнал, ни секунды не сомневаясь. Барнум поддерживал его голову, пока он пил, а когда фляга опустела, Эдгар с трудом обернулся через плечо и увидел его лицо со следами сажи и несколькими свежими царапинами на щеке. – Как вы себя чувствуете, мистер По? – Я… я ничего, но… Но ваш театр! Музей! В мозгу проступали детали. Он лишился чувств там, на представлении, и, падая, задел свечи, и от этого загорелся шатер… оба шатра. Интересно, сколько сотен долларов сгорает сейчас перед ними? – Скажите, кто-то пострадал? – Никто, не волнуйтесь. Если, конечно, вы сами хорошо себя чувствуете. Эдгар огляделся по сторонам. Здесь были все – и те зрители, которых он успел запомнить в шатре, и маленький кучер, и Жозефина – она помахала ему рукой. Эдгар не утверждал бы, что чувствовал себя хорошо, но пострадавшим себя точно не мог назвать. Скорее наоборот. – Сколько же вы потеряли? Он не нашел в себе сил поднять руку, а просто неопределенно качнул головой в сторону пожара. Вот сейчас Барнум назовет сумму, и таких денег Эдгар не найдет никогда, даже если продаст все права издателям на самых рабских условиях, даже если упадет в ноги Джоку, даже если… – Потерял? – Барнум прислонил его к чему-то твердому и перебрался в поле его зрения. Теперь Эдгар видел, что его красный сюртук испачкан и порван, а в волосах запутались крупные куски пепла. – Бог с вами, мистер По, не переживайте так, эти музеи у меня каждый год горят! Дело житейское. Из вещиц прихватил бы только, на свой вкус, морскую деву, но не успел, руки были заняты. Он усмехнулся, а Эдгар настолько отчетливо снова воскресил в памяти морскую деву, что задумчиво спросил невпопад: – Руки заняты? Чем? – Угадайте. Ткань шатра отслаивалась и оседала на землю, как будто кто-то невидимый чистил гигантскую луковицу. Плакать, правда, хотелось Эдгару. – Стоят не эти безделицы, – сказал Барнум. – Стоит людское любопытство и знаменитое имя. Поэтому если переживаете из-за убытков, напишите, все-таки, статейку в газету. Представьте заголовки: “Знаменитый поэт Эдгар Аллан По поджег музей диковин Барнума”. Нет, лучше – “поджег цирк уродов Барнума”! Это острее, это будут читать. Изложите все, как есть, не пытайтесь мне польстить, чем честнее вы опишете, что об этом всем думаете, тем громче будет успех. Напишете? – Хорошо, – сказал Эдгар. – Я напишу. …конкистадор останавливается перед массивными воротами, ослепительно золотыми, так что на родине в Каталонии сказали бы – у таких святой Петр встречает на входе в рай. За ними – один только свет, и конкистадору не по себе, конкистадор привык к бурям и к ощетинившимся опасностями тревожным ночам, он привык к пещерам, к каменным коридорам, ведущим так глубоко под землю, что факел в руке перестает усеивать стену оранжевыми пятнами и гаснет от недостатка воздуха; конкистадор привык к молчанию, его экипаж немногословен, он и сам говорит мало, за него говорят острый клинок и звонкие монеты. Но когда он входит в эти ворота, щурясь и надвигая шляпу на глаза, когда они захлопываются у него за спиной с бодрым лязгом, и когда он видит, что за ними нет ничего, а только стоит веселый человек в цилиндре и крутит скрипящую ручку, – тогда конкистадор улыбается от облегчения и счастья. Потому что это означает, что можно продолжить поиски.