Refrain

      Мороз жжет. От него краснеет и немеет кожа, больно колит пальцы, щеки, нос и перехватывает дыхание — словно невидимый барьер не дает воздуху проникнуть внутрь; будто кто-то не разрешает заполнить нуждающиеся легкие. Зубы стучат друг о друга и тело безудержно трясет. Кажется, что холод впивается иглами в задеревеневшие мышцы, обволакивает кости, наполняет их чем-то тяжелым, раскалённым, похожим на магму, если бы ее температура уходила в далекий минус. Хотя если бы это действительно была она — тягучая смертельная масса, слишком долго отделяющая Дрима от свободы, — то он бы не почувствовал разницы. Когда твоей кожи касается что-то подобное — температура перестает иметь значение: нервы умирают слишком быстро, чтобы успеть передать мозгу сигналы.       Дрим вздрагивает. Непонятно, от воспоминаний агонии, которую он испытывал, на собственной шкуре чувствуя леденяще-сжигающие прикосновения магмы, или из-за настоящего испуга от ощущения чего-то тяжёлого.       Теплого. Мягкого. Знакомо и приятно пахнущего. Заботливо накинутого на голову. Не опасного. И не смертельного.       Дрим быстро моргает, отбрасывая жуткое наваждение. Это все в прошлом. Пандора в прошлом. И все, кто остался в ней, тоже. По крайней мере сейчас — посреди бескрайней Арктики, одинокой и пустой, с заснеженными полями и пронизывающим нутро ветром, никому нет дела до сбежавшего заключенного. В ближайшее время сюда никто не сунется: ни бывшие друзья, поклявшиеся его убить, ни надзиратель, ни тот, чьи метки носит на своем теле Дрим. Никто.       Кроме…       — Дело, конечно, твое, — ворчит сонный голос за спиной, — но смысл от побега, если ты в итоге решил превратиться в ледышку и замерзнуть насмерть?       — Я проветриваюсь… — шепчет Дрим, и его слова заглушает свист ветра и шепот наклоняемых им верхушек елей.       — Что? — Сзади раздается едва различимый шорох — вероятно, длинные свиные уши дернулись. — Не расслышал, говори громче.       Дрим знает, что Техноблейд всё слышал — пиглинский слух остр, как их золотые мечи, и компенсирует плохое зрение. Он так же знает, для чего гибрид из раза в раз врёт и заставляет повторять одно и то же, но пока не может отвыкнуть от привычки.       Квакити нравилось, когда он был тихим. А Дриму нравилось нравиться Квакити.       — Я проветриваюсь, — громко и раздраженно отзывается Дрим, чувствуя жар на щеках — стыд из-за мелькнувшего в мыслях признания и гнев от того, что такое вообще пришло ему в голову. В любом случае, он солжет о морозе, а еще лучше — зароется горящим лицом в накинутый плащ. — Внутри душно.       Цокот копыт по каменным ступеням раздается неожиданно ожидаемо. Дрим хочет тепла чужого тела у своего промерзшего бока и крепкой тяжелой руки на собственном костлявом плече. Нуждается в дружеском бодании в макушку и успокаивающе ритмичном похлопывании хвоста из стороны в сторону. Ждёт горячего воздуха, вырвавшегося вместе с глупой шуткой, в разорванное ухо и тихий, низкий, хрюкающий смех, от которого непременно побегут мурашки.       Но мурашки бегут от глухого, шершавого цоканья копыт не по гладкому заледеневшему булыжнику, а по острому нагретому обсидиану. И вот тепло тела под боком — мерзкая обволакивающая жара камеры. Крепкая рука на плече — тяжелые узкие кандалы. Бодание — изводящая головная боль, а похлопывание хвоста — неритмичный стук обсидиановых слез об испачканный кровью и желчью пол.       Мгновение, и мозг искажает реальность до неузнаваемости, оставляя только горячий шепот в ухо и тихий смех.       Но даже так, шепчет и смеётся не Техноблейд, а Квакити.       Дрима тошнит от того, что фантазия нравится ему больше, чем реальность.       — …дыра в стене, понимаешь? — фыркает гибрид и, поймав растерянный взгляд, повторяет: — Окно. Его открывают, когда становится душно. Ну, чтобы не выходить наружу.       — Мне нравится быть снаружи.       Дрим и не вспомнит, когда настолько честные, искренние слова слетали с его губ. В последние месяцы из него вырывали лишь болезненные стоны, мольбы, крики и плач, а до Пандоры каждое предложение было пропитано ложью. Вероятно, заключение пошло ему на пользу.       Может Квакити был прав и Дрим действительно заслужил всего, что с ним произошло?..       — Мы оба знаем, что это неправда.       Дрим вскидывает голову, удивленно распахивая единственный видящий взгляд.       Губы Техноблейда сжаты в тонкую полосу, и лишь в уголках их оттягивают торчащие кверху нижние клыки. Совсем недавно ему грозились их вырвать, сделать украшение и, как трофей, носить на шее. А сейчас они при лунном свете и падающем снеге блестят, насмехаясь. Напоминая, что всё позади.       — Ты терпеть не можешь холод. Сам говорил.       — Я… — Заминку Дрим прячет, вновь зарываясь носом в плащ, — …имел ввиду отсутствие стен.       — А.       Техноблейд отворачивается, устремляя взгляд в бескрайние снежные поля, сверкающие и переливающиеся серебряными вспышками. Каждый раз, когда на его висячие уши падают снежинки, он ими дергает. Хмурится, стоит снегу попасть на длинные ресницы, и фыркает, если он залетит в нос. Дриму нравится наблюдать за тем, как нежно-розовые волосы белеют под холодными бусинами зимы. Как весь этот свет и яркость отдаляет его от черноты прошлого.       От предательства. От Пандоры. От пыток.       От Квакити.       Хотя от него отдаляться не очень хочется.       — Мне кажется со мной что-то не так, — Дрим сильно дрожит.       Из-за холода — язык едва шевелится, зубы стучат, глаза слезятся, тело горит, а пальцы не сгибаются, — и чего-то непонятного. Его сердце стучит так сильно, что вот-вот разобьет заледеневшую грудь, а некрасивые красные пятна на коже сожгут веснушчатые щеки. Это чем-то похоже на страх, и Дрим знает, что что-то от него точно есть: испуг, паника, тревога. Но это фон, это вторично. А то, что заставляет его дрожать — имеет свой отвратительный шлейф. Определить его трудно, ведь он настолько вплетен в первобытный, животный, страх, что теряется в нем, но Дрим чувствует. Он слишком хорошо чувствует его запах.       Квакити выкалывал ему глаза, оглушал, сжигал язык и кромсал кожу. Ему нравилось истязать органы чувств, заставлять Дрима скулить и вымаливать о зелье регенерации, лишь бы вернуть возможность видеть, но он никогда не трогал обоняние. Вероятно не мог придумать достойную пытку, а, может, считал, что в провонявшей затхлой камере и без того тошно.       Или приучал Дрима к своему парфюму.       Потому, что Квакити пах приятно. Неважно, что он делал: вырывал ногти или отрубал пальцы, ломал кости или резал кожу, душил или топил — что-то терпкое, аккуратное и едва уловимое всегда витало в воздухе. Оно просачивалось сквозь табачный дым, когда Квакити снисходительно выдыхал в лицо Дриму. Присутствовало, когда на избитую и переломанную грудную клетку садились и презрительно смотрели сверху вниз. Заполняло лёгкие, когда ставили на колени и небрежно подталкивали вперёд, к ширинке.       И даже сейчас, вдали от Пандоры, он преследует Дрима.       Запах Квакити.       Техноблейд хрюкает:       — Ты только понял? — он бросает на сердитого Дрима беглый взгляд, вновь шевелит ушами и больно пихает беглеца в бок: — Что навело тебя на эти мысли? Манипуляция детьми? Убийства? О, — Техно задирает голову, громко смеясь, — может, блин, разрушение целого государства? Бро, я не думал, что ты такой, ну…       — Иди…       — Тупой.       — На хуй.       Дрим встает. Точнее пробует встать, но безуспешно валится обратно: заледеневшие колени с трудом разгибаются, а ноги не держат, да еще и рядом хохочущая свинья дергает за плащ и крепко-крепко обнимает за трясущиеся плечи.       — Дру-у-у-уг, — раздражающе протягивает Техноблейд, ощутимо похлопывая Дрима по макушке и нарочно трепя его за скомканные волосы, — на правду не обижаются.       — Отъебись от меня! — рявкает Дрим, ворочаясь, морщась и пытаясь уйти.       — Что, наша беседа по душам уже закончилась? — вновь смеется Техно, и его бесстыжее рыло почти скользит по поседевшему виску; Дрим из последних сил удерживает жалкое подобие личных границ, оттягивая гибрида за волосы. — А я думал мы тут до талого.       — Ха-ха, очень смешно, — шипит Дрим, сдаваясь. Он слишком слаб и замерз, чтобы долго сопротивляться.       Если свинья хочет хрюкать ему в ухо, пусть хрюкает. Если утка хочет истязать его, пусть истязает. Дриму плевать. Он не против ни того, ни другого.       Ни первого, ни второго.       — Да, я очень смешной, — ворчат ему в ухо. — Но, пошли спать. Потом порефлексируешь о том, насколько ты бедный и несчастный.