Потерянный

-Роза, забирай Гнева и уходи отсюда, - голос Эдварда твёрдый, не терпящий возражений, когда он соединяет ладони вместе, конструируя кресло-каталку – едва ли девушка справится с транспортировкой сама. После Элрик помогает усадить гомункула, придавая ему вертикальное положение. Собеседница кивает с кроткой покорностью и выполняет просьбу Эда. Крепко взявшись за ручки каталки, она толкает его перед собой. Кресло скрипит под напором, отчего звук в просторном зале отдаётся оглушительным эхо, и медленно сдвигается с места. Полы длинного, старомодного платья шуршат, пока хрупкая с виду, но закалённая физическим трудом Роза молчаливо катит кресло перед собой – вверх по каменной лестнице, на пути к пологой тропинке, ведущей в полуразрушенный город. Не в силах больше выносить повисшее молчание, Гнев решается наконец заговорить первым: - Что ты собираешься делать со мной дальше? – в голосе гомункула слышен неподдельный интерес, совсем немного настороженности. - Оставить у себя и выходить. Не оставлять же тебя одного, - девушка отвечает ровным тоном, продолжая путь наверх. Не выдавая ни жестом, ни словом роящиеся в голове мысли, она принимает решение вернуться в логово Данте – конечно же, найдя возможность оставить новорождённого сына и искалеченного мальчишку в безопасном месте. В главном зале никого, кроме Эдварда – здесь пусто настолько, что можно услышать, как собственный пульс стучит в висках. Эта тишина больше всего напоминает поле боя, когда последние выстрелы успели отгреметь, и больше некому разорвать безмолвие в клочья оглушительным криком. Незачем. Ещё недавно воздух здесь кажется густым, пахнет металлом и кровью, в пылу ожесточённой схватки с Энви – бой неравный, заведомо без шансов на победу. Против Стального, смертного, как все живые люди, выступает сразу двое. Впрочем, каким бы искусным алхимиком не был Эд, одолеть Данте самому, даже если бы та была одна, ему не удалось бы. Теперь он меряет зал шагами, останавливается ровно по центру и чуть хмурится – линии сами всплывают в его памяти, складываясь в рисунок. Запрет, который они когда-то нарушили и поклялись впредь не преступать, теряет смысл. - Если то, что сказал отец, правда, то сейчас, тело и душа Ала находятся во вратах. Мне нечем заплатить, кроме самого себя. Может, если я отдам всего себя, ничего и не получится? Хотя бы ты не исчезнешь. Вернись, а? – Элрик произносит куда-то в пустоту, и пустота отчего-то приобретает очертания младшего брата. Того, который пожертвовал собой ради него, хотя не должен был. Того, ради которого Эдвард без раздумий отдал бы всё, что у него осталось. И того, которого Эдвард попытается вернуть назад – даже если такой ценой. Даже если больше им не случится встретиться, быть рядом, как прежде, единственными оставшимися друг к друга близкими людьми. Преобразовательный круг переливается слабым светом, когда мальчик становится в самый центр. Ладони Эдварда соприкасаются, словно в безмолвной молитве Богу, в которого он никогда не верил – так, как это делают прихожане, полные ли отчаяния или просто выполняющие выученный за долгие годы ритуал – свечение витиеватых линий тотчас становится ярче, прежде чем вспыхнуть ослепительно белым. Эдвард Элрик не думает о том, что взаправду боится уйти. Душа равноценна самой себе – жизни Альфонса нет равной цены, он знает, но всё равно отдаёт последнее, что у него осталось. Когда по лестнице слышатся несмелые шаги, он уже не может их услышать. Очертания бального зала растворяются в белом мареве, и, прежде чем оно, повиснув в густом затхлом воздухе, всё ещё хранящем запах спёкшейся крови и тлена, рассеивается подобно дыму от потухшего костра, стройная фигурка в вычурном, старомодном платье вырастает в высоком проёме. «Я была права, когда решила вернуться», - Роза думает про себя, отголосок надежды всё ещё хватает её за тонкое запястье, и взгляд ищет Эдварда. Быть может, она ещё успеет убедить его пойти за ней – иллюзия схлопывается подобно мыльному пузырю. Шаг за шагом, девушка приближается к центру поблекшего круга. Эда здесь нет, словно никогда и не было. Только неподвижное, свернувшееся калачиком тщедушное тельце – последний результат трансмутации, совершённой Стальным алхимиком. На мгновение Роза замирает, её движения становятся ещё более нерешительными, прежде чем, наконец подходя ближе, она узнает в ребёнке Альфонса. Нет, она не может его узнать – если честно, она вообще не знает, как должен выглядеть Альфонс. Но всё равно догадывается, и дело вовсе не в очевидном сходстве со старшим братом. Чем дольше Роза вглядывается в неподвижное детское лицо, тем больше общего находит, хотя видеть младшего Элрика таким кажется странно непривычным. И она ничего не говорит, только ждёт, как привыкла ждать, не вмешиваясь. Мальчик приходит в себя не сразу, но, открыв глаза, первым делом видит перед собой девушку – совершенно не похожую на их с Эдом маму (в общем-то не похожую ни на одну из тех, кого бы он мог знать). Рассеянный взгляд мечется от кроткой незнакомки по сторонам, словно в попытке выцепить хоть что-то привычное в сюрреалистично широком, чуждом пространстве. Всё ещё спутанное сознание ищет брата и не находит. Здесь до неуютного тихо: обшитый золотом потолок, потёртые временем занавески из красного бархата, ни одного окна и запах, удушливо сладкий, но отчего-то сырой – всё застыло в тишине, в котором может застыть лишь неживое, выкопанное непонятно для чего, и выдаваемое с циничным лукавством за живое. Что говорить, вопросов в голове возникает больше с каждой секундой, а происходящее – без того лишённое логики – теряет последние признаки здравого смысла.   - Ал, ты узнаешь меня? – голос Розы тихий, теперь с явно прорезывающимся беспокойством. Они оба молчали достаточно долго, и она не выдерживает первой. - Извините, но… я не думаю, что видел вас раньше. Как вас зовут? Что-то в лице девушки едва уловимо меняется, только на долю секунды. - Меня зовут Роза. Мы раньше встречались с тобой в Лиоре. Ты и твой брат – вы оба очень помогли жителям. И мне, - она вздыхает, прежде чем добавить с почти болезненной нежностью, - Ты понимаешь, где находишься? Что последнее ты помнишь? Ал беспомощно хмурится, пытаясь осознать сказанное – нет, он не может вспомнить собеседницу. Он не помнит Лиор и оказанную помощь, за которую эта незнакомка с чрезвычайно добрыми и грустными глазами благодарит с сердечным трепетом. Мальчик ловит себя на том, что чувствует вину перед ней, потому как действительно не понимает. А это, кажется, нечто очень важное. Больше всего на свете Альфонсу хочется ответить утвердительно, но он лишь медленно качает головой. - Это место мне совершенно незнакомо. Последнее, что я помню – то, как мы с Эдом пытались вернуть маму. Потом стало совсем темно, и вот я просыпаюсь здесь, - чем больше Альфонс говорит, тем больше в его тихий голос пробирается волнение, а грудь сдавливает от беспокойства. Они с братом совершили трансмутацию. Брат. Эдвард. Происходящее начинает приобретать смысл, и Альфонс вспоминает болезненный крик – два голоса, один из которых… принадлежит ли он ему или это просто эхо дурного сна? - Мой брат жив? – Ал не замечает, как почти переходит на крик. Едва оцепенение покидает его тело, он приподнимается на локтях, теперь уже с отчаянием осматриваясь вокруг себя, - Где он? Пожалуйста – пусть эта девушка, Роза, скажет, что Эдвард жив. Что он остался где-то здесь. Пусть этот мираж развеется. Но слова Розы повисают между ними, словно приговор. - Твоего брата нет, Ал. Он вернул тебя сюда при помощи алхимии и исчез. Когда я пришла, преобразование уже закончилось, - это даётся ей с трудом, и всё же девушка продолжает говорить. Постепенно фрагменты начинают складываться в единый пазл, и кое-что становится понятно для неё тоже – конечно, ведь Альфонс Элрик, теперь уже стоящий перед ним в своём обычном, человеческом обличье, совсем не выглядит четырнадцатилетним подростком. Таким, каким он должен быть. Он не помнит ни её, ни их с братом путешествия на Восток. А что самое главное, он не помнит ничего из того, что случилось после той страшной ночи, о которой Роза слышала от Эдварда лишь один раз, но не смогла больше выкинуть из головы, - Что ещё ты помнишь о себе? Рассказ незнакомки ударяет Альфонса обухом по голове, в его ушах звенит тихое «брата нет». И хотя он по-прежнему не может полностью понять происходящее, ему достаточно того, что он услышал. Эд пожертвовал собой ради него. У них ничего не получилось. Это больно – настолько, что Ал цепенеет, ему кажется, что он не чувствует ног, когда медленно поднимается на них, но что-то внутри него наполняется странным смирением. Он, ребёнок десяти лет, словно… был другим? Старше? И сколько длился этот сон, полный темноты, который показался ему всего лишь мгновением? Или же, в действительности, он просто забыл то, что все равно осталось лежать где-то рядом с сердцем – и чувства, которые он почему-то не в силах понять. Странное принятие, на смену которому приходит усталость. Он хочет оказаться дома. - Я живу в Ризенбурге, - с серьёзным видом произносит Альфонс, словно повторяет это для самого себя тоже, - В доме подруги детства – Винри Рокбелл. После смерти мамы за нами присматривает её бабушка Пинако. А ещё у нас был учитель алхимии Изуми Кёртис. - Хорошо, Ал, - встревоженное лицо Розы немного светлеет, а губы наконец трогает ободряющая улыбка. Она чувствует некоторое облегчение – от того, что мальчик сохранил воспоминания о том, что произошло до совершения трансмутации матери. И, наверное, потому, что он всё-таки приходит в себя, - Я помогу тебе вернуться, но сначала нам нужно покинуть это место и связаться с твоими родными. Альфонс соглашается быстро, принимая помощь от человека, о котором ничего не может вспомнить – просто потому, что он чувствует себя слишком неуютно здесь, и цепляется за возможность покинуть душный подземный зал. И, может быть, потому что девушка, представившаяся Розой, не выглядит угрозой: у неё большие, грустные глаза, материнское тепло в руках, которыми она придерживает его худощавые детские плечи (то, как это сделала бы их родная мама, Патрисия). К тому же, сейчас она единственная, кто пытается объяснить суть происходящего, как последняя оставшаяся нить, ведущая к ответам, которые сам Элрик не способен отыскать. Девушка ведёт его на поверхность извилистым путём – через опустевший подземный город, выглядящий таким же странно застывшим, как старый особняк под ним, оставшийся в другой, давно забытой эпохе и меньше всего похожий на те немногочисленные места, которые Ал помнит. Проведший детство в маленькой деревне на окраине лесов и горных массивов, он озирается по сторонам с растерянностью – незнакомая архитектура, сплошь из заострённых крыш и причудливых окон, но ни намёка на присутствие живого человека. Как если бы все просто ушли отсюда, оставив позади белокаменные башенки хранить секрет длинною в сотни лет. Солнечный свет встречает их неестественным холодом, словно большая лампа, но Альфонс чувствует облегчение. Здесь, по крайней мере, он способен ощутить зной от восточного ветра, оседающий на его мягких щеках тонким слоем мелкого песка. Один из ветхих домов – бедняцкая лачуга с полуразрушенным крыльцом и разбитым косым окном – выглядит таким же заброшенным, как большинство зданий вокруг, однако мальчик про себя отмечает, что, в отличие от странной подземной долины, здесь будто бы всё ещё чувствуется присутствие. Если это место и была брошено, то совсем недавно. Даже следы, множество следов, ведущих в сторону бескрайней золотой пустыни, выглядят совсем свежими. Половицы скрипят под ногами, и кое-где доски выглядят достаточно изношенными, чтобы просто сломаться под весом взрослого человека. Альфонс изучает долгим взглядом потрепанный диван, шаткий кофейный столик и с удивлением замечает телефонный аппарат, рядом с хрипло вещающим барахлящим радиоприёмником. Не то, чтобы телефоны кажутся ему предметом непозволительной роскоши. Такой прибор имелся и в их собственном доме, и в доме автомехаников Рокбелл, купленный за немаленькие деньги. Но здесь, в откровенно неухоженном, обшарпанном доме стационарный телефон выглядит немного посторонним, инородным почти. Прежде чем Альфонс успевает задать один из тех вопросов, которые вертелись у него на языке всё это время, Роза сворачивает в одну из комнат (дверей здесь нет, только грубовато сколоченные деревянные проёмы) и подхватывает на руки свёрток с младенцем. Элрик не сразу осознает, что этот малыш, мирно спящий на тонких девичьих руках, приходится Розе сыном – в это сложно поверить, судя по тому, какой молодой выглядит мать. Детские воспоминания наполняют его тоскливым сожалением – то, как, должно быть, он сам лежал на нежных тёплых руках, заботливо сокрытый от всего вокруг. Но стоит Розе повернуться в его сторону, Ал быстро опускает глаза в пол, не в силах признаться. Роза, похоже, понимает всё сама. Под её сочувственным взглядом мальчик поднимает пыльную трубку, набирает наизусть заученный номер – им не то, чтобы часто приходилось общаться с Винри по телефону, ведь они жили в двух шагах друг от друга, однако пальцы всё сделали за него (мысленно младший Элрик спрашивает себя – часто ли он набирал этот номер в те времена, о которых он совсем ничего не знает? Во время этих путешествий, вырванных из его памяти так, как выпарывают плотно сидящую нитку из тканного полотна?) Гудки тянутся несколько мгновений, прежде чем по ту сторону слышится знакомый голос. Винри сложно не узнать, даже если она звучит старше – не так, как звучит маленькая девочка. - Алло? – тихий зевок в трубке. Рокбелл никогда не была ранней пташкой – а может быть снова засиделась допоздна в тесной мастерской второго этажа. - Это я, – Альфонс сообщает негромко, – Ты ещё не проснулась? Тихий вздох по ту сторону провода и следующий за ним металлический лязг наводит Элрика на мысль о том, что, возможно, она даже ложилась спать. - Ал? Нет, конечно, я уже встаю, - лязг – громкий стук упавшей на пол отвёртки (или чего-то ещё? Ал, вообще-то, мало разбирается в этих её железках), - У вас что-то случилось? Вы никогда не звонили так рано. Всё в порядке? Военные вас больше не преследуют? Несмотря на сонливость, механик сразу оживляется, задавая вопросы один за другим. И мальчик не знает, что сказать. Молчит какое-то время, продолжая сверлить взглядом пол – что именно так встревожило Винри? Почему их преследовали военные? Их должно было быть двое – вернётся лишь один из них. Собравшись с силами, Альфонс произносит с противным чувством, скрутившим его живот. - Я возвращаюсь в Ризенбург, Винри. Один. - Что? – мгновение повисшего молчания кажется вечностью. Возбуждённая торопливость сменяется глухим недоумением, - Что с Эдом? Почему один? Ал? Молчание. Грохот рассыпанных по полу гаек. - Ал? - Я… расскажу, когда приеду, обещаю. Это очень сложно объяснить сейчас, - он чувствует себя виноватым снова – теперь перед Винри. И она, конечно же, хочет снова накинуться с расспросами. Сдерживает себя лишь в последний момент, привыкшая к недосказанности. Просто соглашается с ним, произнося короткое «я буду ждать». Ждать – это то, что Винри Рокбелл научилась делать лучше всего. И разве бывало по-другому с братьями? *** Дорога домой кажется особенно долгой: через Нью-Оптайн на поезде к большому вокзалу в Ист-сити, через трущобы на юг. После – пересадка на хорошо знакомую электричку (Альфонс частенько наблюдал за ней с самого детства, когда они с братом, бывало, сидели на пригорке, охваченные детским волнением от ровного стука колёс и запаха железнодорожных путей, обещающих новые приключения), которая везёт их к станции юго-восточной деревеньки Ризенбург. Здесь всё хорошо хорошо знакомо мальчику – широкие поля, россыпь луговых цветов средь свежих диких трав, немногочисленные уютные домики и лай хозяйских псов, резвящихся под тёплым майским солнцем. И ветер дома пахнет по-особенному, полынью и только что вытащенным из духовки яблочным пирогом. То, от чего ноет в сердце одновременно приятно и совсем немного больно. Ал выбегает на перрон и тотчас бросается навстречу махающей рукой фигурке. Винри отчего-то громко ахает, когда видит его, заключает в крепкие объятья и просто долго-долго держит так, словно не может поверить. Для Альфонса это кажется странным, как и то, что Винри взаправду выглядит старше, чем он её запомнил. Вслед за ним с поезда сходит и Роза, оглядывающая все вокруг с неподдельным интересом – кроха на её руках сладко зевает, убаюканный долгой поездкой. Прежде ей не приходилось путешествовать, но здесь всё выглядит уютным и родным, безмятежным и далёким от войны, которая разрушила её собственный дом и разделила её жизнь на до и после. Проходит несколько часов, за которые трое успевают распаковать вещи совместными усилиями и, дождавшись полудня, отправиться к реке. Альфонс чувствует себя свободным – так, как чувствуют себя дети, неспособные долго находиться в тягостном унынии. Лёгкий ветерок треплет его пушистые волосы, и он заливисто смеётся, бросая палку – большая чёрная собака звонко лает, словно смеётся вместе с ним, бешено машет хвостом и кидается за ней. Ден обнюхивает землю рядом с водой, смешно фыркает и по-щенячьи бьёт собственное отражение здоровой лапой, после чего, уворачиваясь от брызг с характерным фырканьем, бежит обратно к мальчишке. Винри наблюдает за ними, зарываясь ногами в пригретую солнцем траву – рядом с ней сидит Роза, заметно посвежевшая, умиротворённая, почти счастливая. Обе девушки молчат, но мысли обеих, похоже, возвращаются то и дело к Альфонсу, судьбе Эдварда и тому, что будет дальше. Радость и горечь утраты смешиваются воедино – в этом их чувства похожи как никогда, наверное, не могли быть у людей, живущих такой разной жизнью. Взгляд Винри ненадолго взмывает к небу – череда пушистых белых облаков неторопливо тянется друг за другом, впервые безмятежно, не предвещая бури. Гроза прошла, кончилось многолетнее ожидание неизбежного. Она обдумывает всё, что услышала от Розы – в уютной гостиной бабушкиного дома, где никто не посмел прервать гостью. Ни она, ни Пинако, ни приехавшая к ним Изуми не задавали вопросов – только внимательно слушали, изредка хмурясь в напряжении. Произошедшее плохо укладывалось в голове, порой Розе приходилось останавливаться и повторять снова, прокручивая в голове одну и ту же страшную сцену – содрогнувшееся в агональной судороге тело, стремительно теряющее кровь, бессмысленно вздымающаяся в попытках продолжать работу сердца грудь, синеющие губы и ужас в глазах, потухших в тот же самый момент, когда организм, неспособный более бороться с тяжёлой раной, обмякает. Падает с глухим стуком на каменный пол. Именно в этот момент она чувствует, как дымка в её собственном взгляде сползает отслоившейся плёнкой, и до того мутные бессмысленные очертания приобретают жёсткость. Душераздирающий крик, отпрыгивающий оглушительным эхом от холодных стен, который Роза слышит будто бы со стороны – принадлежит ей самой. А после всё смешивается в безумный вихрь прерывистых событий. Когда девушка заканчивает свой рассказ, никто не издаёт ни звука. В общем-то, в комнате непривычно тихо – только тикают увесистые часы с громоздким, пожелтевшим от старости маятником. И сейчас, сидя на берегу зеркально-чистой реки, Роза не видит необходимости прерывать безмятежное молчание. Подмечает только краем глаза, как почти мечтательная улыбка на лице Винри медленно сползает. И Роза понимает её, как никто другой. У них, совершенно разных девушек с совершенно разной судьбой, определённо точно есть то общее, связывающие воедино их чувства, заставляющее два ноющих болезненно сердца биться в унисон. Эдвард Элрик для них обеих значит слишком много, чтобы просто принять простую истину – они принимают сознанием, не сердцем, нет. Рука Роза вдруг сжимает толстую, потёртую кожаную обложку, спрятанную в складках её просторной юбки (простой удобный сарафан нравится ей гораздо больше громоздких нарядов Данте, пахнущих, все как один, странной смесью бездушно дорогих духов и плесенью). Девушка замирает, прежде чем достаёт записную книжку и передаёт её соседке. Это записи, тщательно собираемые когда-то Эдвардом – то, над чем старательно трудилась его левая ладонь, хотя когда-то он был правшой. Переучивался с завидным упрямством после потери ведущей руки. - Передай это Алу, - Роза просит, смотрит на Винри со всей серьёзностью, - Это принадлежало Эду. Винри замирает, пальцы судорожно сжимают переплёт, случайно касаясь чужих, а после она медленно кивает, забирая полученное сокровище и крепко прижимая к себе. Пока девушки сидели на берегу, продолжая наблюдать за беззаботными играми Альфонса – всё-таки, несмотря на всё пережитое, он всё ещё оставался ребёнком – несколько фигур стояли поодаль. Чета Кёртис в сопровождении Пинако неторопливо прогуливались по окрестностям, но каждый раз возвращались к одному и тому же разговору. - Все-таки, Эда нигде нет, - Пинако смотрит на младшего Элрика, чуть подслеповато щурясь за толстыми стеклами плотно сидящих на носу очков. Хотя она ничего не говорит больше, незаданный вопрос повисает между ней и гостями – как могло произойти так, что Альфонс, ради которого Эдвард принёс себя в жертву, просто… забыл? Словно весомый отрезок его жизни стёрли подчистую, как из книги вырывают несколько страниц. - Человеческая трансмутация не пройдёт успешно только потому, что за неё заплатили жизнью. Возможно, плата Ала – это четыре потерянных и забытых им года, - слова Изуми звучат отстранённо, и становится понятно, что она сама меньше всего ожидала подобного исхода. Какое-то время они снова молчат. - Ал в последнее время читает книги по алхимии, как когда-то давно. Словно для того, чтобы не забывать. А ещё этот мальчик - Гнев, - Пинако зачем-то делится своими наблюдениями, и лицо Изуми сковывает судорогой при упоминании её давно погибшего сына. Того, что заменило его и теперь носило мертвенный отпечаток его лица – искажённую маску, - Винри поставила ему автоброню, изготовленную для Эда. - А где сейчас Эдвард? - вмешивается Зиг Кёртис. - Никто не знает. - Вот оно как, - Изуми роняет тише, чем до этого – почти неслышно, больше для себя, оставаясь наедине с собственными мыслями. *** Майский вечер всё ещё прохладный. Пахнет пылью, свежескошенной травой и совсем немного землёй – от недавно выкопанных могил, похоже. Надгробный камень выглядит так же, как много лет тому назад. Бесчувственная мраморная громада, кое-где облезает краска с выгравированных букв. Триша Элрик любила белые лилии, но в руках Альфонса простой букет полевых цветов – возможно, они выглядят живее, как те цветы, которые они когда-то срывали с ароматных лугов и приносили матери просто так, без повода. Когда Ал смотрит вниз, ему кажется, что здесь похоронено двое. Он – один, и больше не с кем плечом к плечу искать ответы. Алхимия Эдварда спасла ему жизнь и забрала его собственную. О маме, как ни странно, Альфонс уже не думает. Он отпустил её ещё тогда, и понимает это только сейчас – место старому чувству занимает новое. Не опустошающее горе утраты – предчувствие, что он должен встретиться с братом ещё раз. Альфонс Элрик думает, что, может быть, он где-то там – совершенно живой, разделённый от него недосягаемым пространством, которое невозможно измерить всего лишь дорогой. Не отчаянная надежда истерзанного горем сердца – цель, упрямое стремление охватывает его снова найти брата. Увидеться хотя бы в последний раз. Мальчик возвращается ровно к ужину и застаёт чету Кёртис по левую сторону большого обеденного стола в доме Рокбеллов – они в последнее время стали часто приезжать сюда, каждый раз ссылаясь на множество причин: усталость от городской суеты в душном Даблисе, помощь старушке Пинако (даже если та меньше всего выглядит человеком, нуждающимся в бытовой помощи – и это в её-то годы), восстановление деревенских построек посредством алхимии, забота о собственном здоровье, в конце концов. Но домочадцы всё равно думают, что дело вовсе не в этом (или не только в этом) – больше всего их беспокоит Альфонс. Хотя – сам Элрик подмечает порой – что здоровье бывшего учителя действительно пошатнулось. Они с братом пугались каждый раз, когда у неё открывалось кровотечение, и всё же порой было невозможно понять, как быстро после этого она вставала на ноги, словно ничто не способно её сломить. Изуми восстановилась после тяжелого ранения в Центральном штабе настолько стремительно, что в это не могли поверить даже лучшее врачи централовских госпиталей. Однако, неуловимо, Ал замечает порой – миссис Кёртис заметно бледна, и, кажется, теряет вес. Всё чаще кажется задумчивой и редко повышает голос, несмотря на свой природный темперамент. Сейчас она хмуро трапезничает за общим столом, мимоходом благодарно кивает в сторону Пинако – она и сама прекрасно умеет готовить, в их с мужем распоряжении множество редких и откровенно дефицитных видов мясной вырезки, но она отдаёт дань уважения незамысловатой, деревенской кухне. Сезонные салаты из только что собранных овощей (ранние всходы, едва-едва пригретые солнцем), наваристая похлёбка и тёплый домашний хлеб – в этом тоже есть своя особая прелесть. В особенности, когда все люди, разделяющие с тобой еду – хорошо тебе знакомы. Изуми старается не смотреть на Альфонса слишком часто, словно сама понимает, насколько настойчивым может выглядеть со стороны её внимание. Но, к её немалому удивлению, мальчик заговаривает первым. И, судя по тому, как напряженно его пальцы хватаются за деревянных стул, он готовился к этому по крайней мере с того самого момента, как присоединяется к ужину. - Я могу снова изучать алхимию и быть вашим учеником? – Ал говорит с настолько серьёзным выражением лица, что на мгновение можно почти забыть о том, что слова ребёнка. Изуми замирает, и ей действительно нечего сказать. В любом другом случае она, пожалуй, повысила бы голос, кричала так, как делала это в первый раз, когда оба – маленькие мальчики с горящими огнём глазами – стояли перед ней, статной и непоколебимой, почти пугающей, внешне лишённой всякой мягкости женщиной. В этот раз она молчит, подмечает между тем, как все вокруг замирают тоже – перестают стучать вилки, не звякают бокалы с густым ягодным морсом. Изуми привыкла видеть Ала чуть робким, местами нерешительным мальчиком, вспыхивающим решительностью лишь когда рядом стоит его старший брат. И она же видела, как он впервые выступает вперёд, когда защищает Эдварда от Гнева – когда почти переступает черту, готовый на всё, лишь бы вернуть брату утерянное возле врат. Это ощущается странным, смотреть на ребёнка, которого она запоминает четырнадцатилетним подростком. Думать о том, не осталось ли в его сознании, лишённым четырех лет воспоминаний, что-то неуловимое, связывающее его с уже прожитым опытом. И сейчас он стоит перед ней совсем один – с той же решительностью в глазах. Изуми понимает, для чего ему нужна алхимия. Понимает и хочет сказать, что ничего не выйдет. Что он снова собирается совершить ошибку, и всё же… Это не то детское желание вернуть преждевременно погибшую мать, нет. Что-то другое, глубже – то, что заставляет её наконец опустить голову, непривычно мягко вздыхая. - Ну, как такому откажешь, - Изуми наконец соглашается. *** Железнодорожная станция Ризенбурга никогда не была людной. Здесь живёт не так уж много людей. Паровоз, как и в прежние времена, бодро гудит, обещая долгий путь на север. Винри стоит на перроне, почти нервно сжимая запястье пальцами второй руки – к этому сложно привыкнуть, сколько бы она не пыталась, и в этот раз отпускать кажется ещё сложнее, чем много-много раз до этого. Чувства девушки противоречивы, и она сама не в состоянии объяснить себе, что именно терзает её грудь сейчас. Альфонс выглядит счастливым – ведь это важно, так? Он выглядит человеком, который верит в свою способность свернуть горы. В этом он как никогда похож на Эдварда. И, хотя Винри искренне рада за него, как была всегда рада за успехи братьев, волнение съедает её живьём. Она подходит ближе, почти тянется, чтобы обнять, и… останавливается: - Я обещаю тебе, что стану лучшим алхимиком и мы вернёмся домой вдвоём, - Ал в воодушевлении хватает её руку и сжимает в своей тёплой маленькой ладони. Только с виду хрупкие пальцы юной Рокбелл заметно огрубели, сплошь покрытые мозолями и потёртостями. От неё пахнет мазутом, свежей выпечкой с ванилью и совсем немного мокрой собачьей шерстью. Лучшая подруга детства и названная сестра, она всегда поддерживала их, ни разу не дав повода усомниться в собственной преданности. Сирота, как и они. - Тогда я обещаю стать лучшим механиком автоброни, - Винри широко улыбается в ответ, даже если в действительности ей хочется броситься вперёд, заключить мальчишку в удушающие объятья, - Приезжай домой почаще, а? И обязательно звони. Ал бодро кивает, вдруг сам подавшись вперёд и сжимает девушку на прощание, прежде чем вприпрыжку отправиться к поезду и запрыгнуть на подножки. Туда, где его уже ждут супруги Кёртис.