Право голода

Вечер опустился на квартиру тяжелой синью за окном, но в спальне горел только теплый свет маленького ночника на тумбочке. Йеджи спала. Она лежала на животе, уткнувшись носом в подушку, одеяло сбилось куда-то в ноги. Тишину нарушало только ее ровное дыхание. Ремень, которым Рюджин аккуратно, но надежно пристегнула ее лодыжки к изножью кровати, был единственным напоминанием о том, что сон этот — вовсе не добровольный. Рюджин сидела рядом на коленях, просто смотрела. Йеджи была красивой всегда, но сейчас, спящая, беззащитная и полностью в ее власти, она была до невозможности желанной. Младшая медленно, едва касаясь, провела кончиками пальцев по внешней стороне бедра Йеджи, поднимаясь выше, под тонкую ткань шелковых пижамных шорт. Йеджи во сне что-то тихо выдохнула, но не проснулась. Рюджин улыбнулась. Она любила этот момент. Момент, когда можно брать. Она аккуратно стянула шорты вниз, обнажая ягодицы и уже влажную от сна щель. Йеджи даже во сне реагировала на нее. Рюджин раздвинула ягодицы большими пальцами, жадно рассматривая открывшееся тело. Она наклонилась и провела языком плашмя — от самого входа до клитора. Медленно, смакуя. Йеджи дернулась. Тело отреагировало быстрее сознания — мышцы живота напряглись, бедра попытались сжаться, но ремень не дал этого сделать, лишь натянулся, удерживая ее на месте. — М-м-м... — Йеджи замычала сквозь сон, нахмурившись, но веки еще не открылись. Рюджин не остановилась. Она сделала это снова, но теперь кончик ее языка прошелся точно по набухшему клитору, обводя его по кругу. Медленно, мучительно медленно. Йеджи всхлипнула. Этот звук — тонкий, сонный, полный непонимания — прорезал тишину. Она открыла глаза, моргая спросонья. Сознание возвращалось медленно, но тело уже горело. — Р-рюджин? — голос был хриплым, сонным. — Ты чего... а... Она дернулась, пытаясь перевернуться, и только тогда осознала, что ноги зафиксированы. Сердце пропустило удар от шока, смешанного с чем-то горячим и постыдным, что тут же запульсировало внизу живота. — Тише, тише, — голос Рюджин был мягким, успокаивающим, как летний ветер. Но руки держали крепко. Она надавила ладонями на бедра Йеджи, прижимая их к матрасу, не давая возможности даже качнуться. — Я просто хочу есть. Спи дальше. — Что? Нет, подожди, я не могу... Рюджин! — Йеджи дернулась сильнее, но ремень впился в щиколотки, а ладони младшей держали мертвой хваткой. Она уткнулась лбом в подушку, пряча залившееся краской лицо. — Отпусти, это... это стыдно... — Знаю, — прошептала Рюджин ей прямо в поясницу, губами касаясь горячей кожи. — Ты всегда краснеешь, когда тебе стыдно. И становишься еще мокрее. Я чувствую это языком. Йеджи сдавленно пискнула, услышав такие слова. Ее пальцы вцепились в простыню. Рюджин тем временем опустила голову обратно, впиваясь ртом в ее промежность. Она не просто лизала — она ела. Жадно, глубоко, толкая язык внутрь пульсирующего влагалища, собирая языком всю влагу, что выступила от смущения и страха перед обездвиженностью. Йеджи задышала часто и рвано, закусывая губу, чтобы не издать ни звука. Но сдержать скулеж, когда язык Рюджин прошелся по самому чувствительному месту, было невозможно. Короткий, жалобный звук вырвался наружу. — Какая ты вкусная, когда только проснулась, — мурлыкнула Рюджин, отрываясь на секунду. — Сладкая, теплая... сонная. Течешь прямо на язык. — Не говори так... пожалуйста... — голос Йеджи дрожал. Она пыталась сдвинуть ноги, но ремень держал их широко разведенными, открывая всю для взгляда и языка. Рюджин усмехнулась и накрыла клитор губами, начиная посасывать. Легко, дразняще. Одновременно её правая рука скользнула под подушку, туда, где всегда лежали игрушки. Она нащупала небольшой вибратор из матового силикона, гладкий, но с рельефным кончиком. Включила его на самую низкую, почти незаметную вибрацию. Гул был тихим, но Йеджи, чуткая до кончиков нервов, услышала. — Что ты... о боже, нет... — Йеджи замотала головой, утыкаясь в подушку. Рюджин приставила вибратор к входу, не вводя, просто касаясь вибрирующей головкой набухших губ, дразня клитор снизу, пока сама она продолжала вылизывать его сверху. Двойная стимуляция заставила Йеджи выгнуться дугой, насколько позволяли путы. — Тише, тише, — шептала Рюджин между движений языка. — Какая же ты тесная. Даже палец боюсь вставлять, чтобы не сделать больно, хотя мне хочется порвать тебя. От этих грубых слов, сказанных нежным шепотом, Йеджи конвульсивно дернулась, и из нее выплеснулась новая порция смазки прямо на вибратор. Рюджин не выдержала. Она убрала вибратор и резко, глубоко, до самого основания, вогнала в Йеджи сразу два пальца. Тело старшей дернулось, как от удара током, рот открылся в беззвучном крике, но вышел только хриплый выдох. — Рю... джин... — просипела она. — Что? — младшая начала двигать пальцами внутри, быстро, глубоко, сгибая их, надавливая на переднюю стенку, с каждым разом задевая ту самую точку. — Тебе неприятно? Скажи, что неприятно, и я перестану. — Я... я не... — Йеджи захлебывалась воздухом, по щекам текли слезы от переизбытка чувств. Ей было тесно, полно, слишком хорошо, чтобы быть честной. — Пожалуйста... — Пожалуйста, что? — Рюджин наклонилась и прикусила зубами мочку уха Йеджи, продолжая вбиваться в нее пальцами. — Пожалуйста, трахни меня? Или пожалуйста, отпусти? Ты такая грязная, Йеджи. Только я знаю, какая ты на самом деле. Только подо мной ты становишься честной. Йеджи кончила от этих слов. Волна накрыла ее внезапно, остро, без предупреждения. Она дернулась, пытаясь отстраниться от насаживающих пальцев, но ремень удержал, и она лишь насадилась глубже. Из горла вырвался скулеж — жалобный, полный стыда и облегчения. Рюджин чувствовала, как стенки сжимают ее пальцы в спазме. Чувствовала это языком. Но она не остановилась. Вместо того чтобы замедлиться, она ускорилась, входя в только что кончившее, гиперчувствительное тело. — Нет! Нет, пожалуйста, Рюджин! — Йеджи всхлипнула громче, дергаясь. — Дай отдышаться! Слишком... слишком сильно! — Потерпи, — выдохнула Рюджин, вытаскивая пальцы и снова хватая вибратор. Она ввела его одним толчком, включая средний режим. Вибрация разошлась по нежным стенкам, заставляя Йеджи заскулить на одной высокой ноте. — Я еще не доела. Ты же не хочешь, чтобы я осталась голодной? — Из... вращенка... — выдохнула Йеджи, но в этом слове не было злости, только покорность и желание. — Твоя извращенка, — согласилась Рюджин, нависая сверху и прижимаясь грудью к спине Йеджи. Одной рукой она удерживала вибратор глубоко внутри, а второй обхватила горло старшей, не сжимая, просто держа, чувствуя, как бьется пульс. — Кончи для меня еще раз. Покажи, как сильно ты любишь, когда тебя насилуют во сне. — Я не... не люблю... — прошептала Йеджи, но ее тело предавало. Оно сжималось вокруг вибратора, послушно и жадно. — Любишь, — возразила Рюджин и поцеловала ее в плечо нежно-нежно, контрастируя с грубыми словами. — Ты течешь, когда я говорю тебе, какая ты шлюха. Течешь, когда связываю. И кончаешь, когда я не даю тебе передышки. Моя хорошая, моя стеснительная девочка. Такая горячая внутри. Рюджин задвигала вибратором быстрее, короткими, толчками, надавливая им прямо на точку G, не давая спаду пройти. Йеджи захлебывалась воздухом, скулила, мычала в подушку. Ее тело била мелкая дрожь, вторая волна оргазма подступала слишком быстро, слишком грубо, сметая все остатки контроля. — Я сейчас... Рюджин! — предупредила она хриплым шепотом. — Давай, — скомандовала Рюджин ей на ухо, кусая за мочку. — Облей мою руку. Йеджи кончила, беззвучно открыв рот в крике, который так и не случился. Ее тело выгнулось, застыло на секунду в судороге, а потом обмякло, тяжело дыша, с влажными от пота волосами на лбу. Рюджин медленно выключила вибратор и так же медленно, наслаждаясь каждым миллиметром, вытащила его из сжимающейся пульсирующей плоти. Она поднесла игрушку к губам и облизала её, глядя, как Йеджи приходит в себя. — Вкусно, — констатировала она. — Но на десерт я съем тебя. Она отбросила вибратор в сторону, развязала ремень, освобождая ноги, и перевернула обмякшее тело Йеджи на спину. Раздвинув ее дрожащие бедра, Рюджин нырнула лицом между них, впиваясь ртом в опухший, красный, мокрый клитор, чтобы вылизать все дочиста, смешивая вкус первой и второй волны. Йеджи уже не могла даже скулить. Она только тяжело дышала, закинув руку на лицо, чтобы скрыть жгучий румянец, и позволяла младшей делать с собой всё, пока та, наконец, не насытилась.