Обнимая Бэмби

      

***

      Соня думала, что этот мир всецело принадлежит только ей одной. По крайней мере. ее собственный мир точно. Тот, где и солнце светит ярче, и трава зеленее, и проблемы если и есть, то совсем незначительные.       У Сони в жизни все складывается так, как она загадывала себе каждый раз под бой курантов, под падающие звезды или когда видела на часах одинаковые цифры. Ей правда хочется верить, что пройдя сквозь все испытания, терзания и боль, выпавшие на ее долю, она заслужила той самой, своей собственной сказки, где все работает по ее сценарию.       Если бы не одно «но».       — О чем задумалась? — На плечо Гринёвой ложится тяжелая рука, вырывая ее из собственных фантазий и заставляя вздрогнуть и обернуться.       Бар еще не открылся, за окнами только только забирается рассвет, но у Бэмби всегда были ключи от второго дома и иногда она просыпалась слишком рано, одевалась и выходила на улицу, встречая объятия утреннего Питера, не заполоненного вечно недовольными, снующими туда-сюда людьми. Соня долго вглядывается в глубину неба, чувствую на щеках легкую морось.              Улыбается.       Знает, что Питер улыбается ей в ответ.       Гринёва пробирается в бар, включает кофе машины и тянется на верхнюю полку за лавандовым сиропом. Новый бармен все никак запомнить не может, что его нужно оставлять внизу. При всей любви Гринёвой к кофе, этот сироп был самым ходовым. Она заваривает себе самую большую кружку и прячется на небольшом диванчике возле окна, пропадая в своих мыслях.       Там ее и находит Воронов, абсолютно не удивляясь подобной картине. Гринёва часто проваливалась в собственные фантазии.       — Зачем так пугать-то? — Девушка недовольно оборачивается на друга, хмурится, но все же тянется вперед и мягко целует его в щеку, борясь с желанием укусить его.       — Я тебя еще не пугал. Просто подошел и осторожно тронул за плечо, а мог бы на ухо заорать, ты меня знаешь вообще-то. — Ваня скалится и притягивает девушку к себе, сильно стискивая в объятиях. Гринёва не сопротивляется. Она дома. Рядом с ним у нее всегда все хорошо. — Что ты забыла здесь в такую рань?       — Могу задать тебе тот же вопрос. — Соня фыркает и не поднимает на него глаза, оставаясь лежать головой на плече Воронова. Почему-то сейчас ей отчаянно хочется спать, хотя в последние дни Гринёва слишком часто мучается от бессонницы.       — Сегодня день закупок, так что я заехал проверить кое-что и в круиз по магазинам, лавкам и прочим злачным местам. — Ваня смеется с собственной манеры речи. Смеется и Гринёва.       — Компания нужна? — Она поднимает голову и в упор смотрит в глаза. Оставаться одной не хочется, особенно, когда рядом друг, с которым ей максимально комфортно. Кажется, в Ване можно спрятаться от любого шторма.       Скорее всего, ей только кажется.       — Так хочется пошляться по магазинам? — Ваня чуть приподнимает бровь и склоняет голову вправо.       — Так хочется провести с тобой время, дурачьё. — Соня несильно щиплет его за бок, Ваня недовольно морщится и отодвигается от нее. Гринёва знает, что он не любит когда так делают, но ей плевать, потому что Бэмби уверена, у неё есть VIP доступ к его личному пространству.       Воронов знает, что Гринёвой плевать на его недовольства. Он давно с этим смирился.       — Ладно, ладно, перестань надо мной издеваться.       — Какие мы нежные. — Соня строит гримасу и встает следом за Ваней, направляясь к выходу. День обещает быть хорошим. Она очень хочет в это верить.       В Питере весна и счастливым чувствуешь себя хотя бы от того, что удалось сменить теплые зимние куртки на кожаные и это уже совсем другой вайб, если честно.       Гринёва накидывает на себя куртку, чуть большеватую в плечах, треплет отросшие черные волосы и надевает очки. Все еще круглые, но уже фотохромные. С её зрением носить солнцезащитные очки равно не видеть половины происходящего, а очки темнеющие на солнце становятся для нее настоящим спасением.       Соня по прежнему девчонка, так и не скажешь по ней, что она уже мать, что ей за тридцать и она, вроде как, вполне взрослая и серьезная женщина. Вместе с Ваней они парочка подростков, один из которых лечит больную спину, а вторая закрашивает седину, которая, благодаря отцу у нее еще лет с восемнадцати.       У Вани в машине тепло и просторно. Он специально купил большую машину, чтобы они все вместе с детьми могли ездить на отдых или просто выбираться в торговый центр. Гринёва скидывает кроссовки, поджимает ноги под себя и откидывается головой на сиденье. Из динамиков негромко льется музыка.       «Я ещё живой, чуть сумасшедший, кем-то раненный Переживал себя я в разных состояниях И чтобы к жизни не случилось привыкания Не проморгай её»       — О чем ты опять думаешь? — Воронову смотреть на нее не нужно, чтоб понять, притихшая Гринёва снова пропадает в мире собственных фантазий и дум.       — Да вот мне интересно, я все правильно сделала в своей жизни? Или в какой-то момент мне следовало свернуть в другую сторону? — Гринёва закрывает глаза, чувствуя, к в носу щиплет от подступающих слез а ребра сдавливает так, будто они сейчас треснут.       — Бэмби, что с тобой происходит? — Ваня тянет руку вперед и кладет ей на колено, чуть сжимая. — И почему ты молчишь об этом? Думаешь, я слепой? Думаешь, не вижу, что у тебя происходит что-то с чем ты сражаешься в одиночку? Мы же вместе прошли так много всего мы же вытаскивали друг друга из таких ям, что никто из нас больше не имеет права молчать, слышишь, малая? Мы все это видим. И я, и Маша и Юля.        От упоминания ее имени в теле больно бьется и острые кошачьи когти скребутся на душе. Ваня это видит.       — Что у вас случилось? — Тон Воронова меняется мгновенно. Он нашел то, что искал. Знает, что будет ковырять ее там, где болит, но как иначе заставить Гринёву говорить, он не имеет ни малейшего понятия.       — Ничего у нас не случилось. — Соня почти рычит в ответ ясно давая понять, чтобы Ваня больше ее не трогал, но когда Воронова волновали такие мелочи? Два сапога — пара. Они точно стоят друг друга.       — Сонь, хватит играть. Если ты думаешь, что нацепишь на себя маски и никто не увидит, что у тебя внутри творится, то ты сильно ошибаешься. Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя. — Ваня говорит мягко и тихо, чтобы не быть лишним раздражителем а у Сони и без того чувствующей себя просто отвратительно, внутри канаты рвутся и ломается что-то крепкое и, казалось бы, вечное. То, что должно было быть вечным.       — Что ты хочешь от меня услышать? — Резко. Почти агрессивно. Сквозь зубы. Соня с ним никогда так не разговаривает, но Ваня все понимает. Знает, что ей больно и не будет обижаться. Он хочет ей помочь, даже если Гринёва уверена в том, что помощь ей не нужна.       — Что случилось у вас с Юлей? Почему ты не хочешь со мной об этом разговаривать? Блин, Гринёва, ты всегда всем со мной делилась.       — Потому что мне страшно. — Соня больше не сдерживает слезы, ее накрывает почти истерика, она впивается чуть отросшими ногтями в кожу, задыхается и внутри чувствует что-то сильно похожее на шторм из которого, как ей кажется, она больше не сможет выбраться.       — Чего ты боишься? — Воронов сильнее сжимает ее плечо, давая понять, что он рядом. Что сколько бы херни не происходило в ее жизни, он всегда рядом. Он всегда на ее стороне.       — Что, если я скажу это вслух, это перестанет быть глупым бредом и только моим больным восприятием. — Голос дрожит так, что слова едва ли можно разобрать, но это не мешает Воронову внимательно слушать ее и вникать в то, что так отчаянно пытается донести до него Гринёва.       — Скажи. В любом случае, если ты скажешь это вслух, ты признаешь проблему и уже проще будет искать ее решение. Пока ты крутишь это только у себя в голове, оно продолжат тебя разрушать и ничего не поможет. Скажи мне, Бэмби. Это же я. Твой лучший друг. — Воронов мягко гладит ее по предплечью, пытаясь успокоить.       Гринёва молчит, пытается дышать, пытается успокоиться.       — Сонь, скажи мне.       — Мне кажется, я больше ее не люблю…       И складывается ощущение, что океаны выходят на землю, огромными волнами сбивая все на своем пути.

***

      Юля просыпается уже который день подряд с очень стойким ощущением, что все неумолимо летит под откос. В её, казалось бы, идеальной жизни все ломается и трещит по швам. Самое страшное, что Лебедева никак не может понять, с чего все началось. Что дало трещину и виновата ли она сама в том, что происходит.       По крайней мере, ей об этом не говорят.       Соня молчит, пропадает на работе и возвращается уставшая. Все чаще она раздражена. Все реже позволяет к себе прикасаться. Все чаще ее нежные аромат духов перебивает запах алкоголя. Это не она. Не настоящая Гринёва, которую Лебедева знает наизусть, как любимое стихотворение или самую красивую песню. А сейчас она ее больше не узнает.       Она не знает что происходит с Гринёвой и почему она молчит.       — Бэмби, поговори со мной. — Юля садится рядом с ней на диван, пока Гринёва бездумно смотрит в экран телевизора, делая вид, что интересуется фильмом, хотя на самом деле даже близко не понимает, что происходит перед ней.       Юля очень робко касается ее руки кончиками пальцев и рисует линию от сгиба локтя вниз к ладони, но не переплетает пальцы. Смотрит напряженно и почти обиженно. В какой момент их жизни Юля стала бояться прикасаться к Гринёвой?       — Давай в другой раз, ладно? — Соне едва ли хватает сил на то, чтобы повернуть голову и выдохнуть слова. — Я очень устала.        На болезненный взгляд Лебедевой она только тянется вперед, мягко запускает пальцы под ее волосы и прижимается к губам так сильно и так отчаянно, что в какой-то момент Соне кажется, она делает Юле больно. Но Лебедева не двигается. Не сопротивляется. Не убирает голову.       Гринева находит в себе силы подняться с дивана, спрятаться в душе и бесшумно расплакаться под водой, чувствуя себя настолько отвратительно, что ее буквально выворачивало от самой себя.       Когда Соня возвращается в спальню, Юля спит, или делает вид, что спит, но так, наверное, даже лучше. Гринёва тянется, осторожно целует Лебедеву в открытое плечо, резко втягивая воздух, чувствуя запах цитрусов и сандала. Гель для душа смешивается с остатками духов и это все для нее такое родное, что душу рвет на части от невозможности ничего изменить. Гринёва не знает, когда с ней это случилось. Когда ее собственный рай, стал самым страшным адским котлом. Когда любовь всей ее жизни перестала быть для нее самым важным человеком. Соня хотела себя убить и закопать заживо, но, к сожалению, это никак бы не спасло ситуацию. Ей безумно хотелось проснуться утром, прижаться к ней и целовать, пока не перестанет хватать воздуха. Любить до свечения изнутри. Но этой ночью Гринёва снова не спит, а рано утром сбегает из дома и прячется в баре, заваривая огромную чашку кофе и всматриваясь в хмурое утро серого Питера.        Там ее и находит Воронов.

***

      — Бред, Сонь. Я не знаю, что с тобой случилось, устала ты может сильно, тебе быт приелся, да что угодно, но то, что ты одним ранним утром без причины просто разлюбила Юлю… Этого физически быть не может, просто поверить мне. — Ваня успокаивающе гладит ее по плечу, продолжая следить за дорогой.       — Да я готова поверить тебе, я готова поверить во что угодно, только бы все это закончилось. — Она закрывает лицо руками и тяжело дышит. Не хочет снова срываться на слезы, казалось бы, только только успокоилась.        — Гринёва, мы придумаем что-нибудь, ладно? Мы все исправим и все вернем на круги своя, ну или сделаем лучше, тут уж как пойдет, но, пожалуйста, только не сдавайся сама и не опускай руки раньше времени, а пока давай просто купим все что нужно в бар, ладно?        Соня кивает. Выхода у нее нет, кроме как согласиться с Ваней и надеяться, что все это с ней происходящее — последствия ретрограда, новолуния, парада планет, марса в овне, яйца в утке или чего-то еще похожего. Гринёва не собиралась верить в то, что такое исход событий, то, что на самом деле должно быть.

***

      — Что у вас происходит? — Маша держит Юлю под локоть, пока они прогуливаются по Невскому, оставив детей в игровом центре.       — Не знаю, Маш. — Юля опускает голову вниз, хватается взглядом за неровности улицы и чувствует, как слезы вот-вот покатятся вниз. Ей было просто обидно от того, что даже несмотря на долгий опыт совместной жизни, Соня отказывается с ней разговаривать.       Вот только Юля даже не догадывается о том, что Бэмби просто не знает, что вообще можно сказать. У нее нет причин, нет поводов и нет ни единого логичного объяснения тому, что с ней вообще происходит. Она может и хотела бы с ней поговорить, но ей правда просто нечего сказать.       Заявиться к ней с фразой, «ты знаешь, мне кажется, что я больше тебя не люблю», будет просто отвратительно, да и Соня хочет верить, что это просто период такой. Что все наладится, её отпустит и снова все будет хорошо. Снова их жизнь будет похожа на самую счастливую сказку.       — Юль, а вы разговаривать не пробовали? Ну вроде как люди взрослые, сколько всего вы уже прошли, неужели нельзя просто поговорить?       — Маш, я пыталась, я спрашивала, я просила… — Слишком сложно становится удерживаться от слез и Юля буквально чувствует, как по щекам стекают соленые дорожки. И все болит от обиды и непонимания.       — Слушай, мы обе знаем Бэмби и она первая всегда топила за то, чтобы разговаривать, может быть сейчас ей просто нечего тебе сказать, может быть она сама все еще не разобралась во всем происходящем и чтобы придти к тебе с разговором, ей нужно самой все понять. А может она просто устала и сама этого не понимает. Лучше меня знаешь, что бывают моменты, когда ей нужно отстраниться, закрыться, просто для того, чтобы сохранить свое ментальное состояние в норме.       — Раньше я всегда была для нее способом держать в порядке свое ментальное состояние. — Юля сжимает зубы.       — Лебедева, вспоминаем, что у нас здесь не детский сад, да? Ты взрослая девочка, так и реагируй по взрослому. Может быть в этот раз ей нужно просто отдохнуть и разрядиться. Она же и со мной не разговаривала, да и с Ваней тоже. Не разводи драму раньше времени.       — А как по взрослому я должна реагировать?       — Верь ей и верь себе. Просто дай время, просто подожди. Если бы ей было что тебе сказать, она бы сказала. — Маша успокаивающе гладит ее по плечу, пока Юля локтями облокачивается на ограждение и прячет взгляд в неторопливой воде канала.       Они стоят в молчании несколько минут пока Лебедева прокручивает в голове такое количество разных мыслей, что, кажется, хватило бы на целую книгу. А то и на пару.       — Все же будет хорошо, правда? — Юля поворачивает на Машу красные от слез глаза. Смотрит с такой надеждой, что у Вороновой у самой сердце разрывается от боли и обиды за все происходящее.       — Конечно, все будет хорошо. У вас двоих просто выхода другого нет. — Маша тянется вперед, обнимает сильно, сжимает так, что кажется еще чуть-чуть и Юля сломается, но Лебедева только утыкается носом ей в плечо и глубоко дышит, стараясь успокоиться.       У них правда все будет хорошо.

***

      Соня возвращается домой уставшая, замотанная, потому что только на покупке продуктов они с Вороновым не остановились и решили, что им обязательна нужна долгая прогулка, уличная еда и все возможное, только бы отключить Соне голову как можно сильнее.       Они прячутся во дворах на лавочках, прижимаются друг к другу плечами и долго смотрят в ясное небо.       — Если тебе кажется, что ты больше ее не любишь, не хочешь задуматься о том, чтобы уйти? — Ваня говорит тихо и монотонно. Он прекрасно знает, что делает и почти уверен в том, что его план обречен на успех.       — Нет. — Соня выпаливает мгновенно, не позволяя себе задуматься ни на секунду. Она может думать и чувствовать сейчас что угодно, но представить хоть на секунду жизнь без Лебедевой кажется чем-то невозможным.       — Ну а в чем тогда смысл? Ты ее не любишь, тебе тяжело, ты сама мучаешься и ее мучаешь, не проще было бы сказать все как есть и уйти? — Ваня не смотрит на нее, так и продолжая исследовать глазами небо, а Гринёвой кажется, что он впервые в жизни ее не понимает.       — Вань, это бред. Я не могу уйти, ты же это сам прекрасно понимаешь. — Соня чуть толкает его в плечо и Вороном резко опускает голову и смотрит ей прямо в глаза.       — Не понимаю, потому что ты можешь уйти. — Ваня пожимает плечами но во всем нем такая серьезность, что мысль Гринёвой о том, что он просто прикалывается над ней, отпадает практически моментально.       — Не могу, Вань. — Голос дрожит и хочется плакать.       — Можешь.       — Не хочу. — Соня шмыгает носом и стирает с щек сорвавшиеся слезы. — Не хочу представлять свою жизнь без нее. Не хочу думать даже о том, что такое когда-то будет возможно.       — А ты представь. Представь, что ты живешь одна, просыпаешься одна, завтрак готовишь только на себя и Еву. Её просто нет в твоей жизни. Ни её рук, ни её глаз, ни того, как она улыбается каждый раз, когда тебя видит. Ничего нет.       Воронов видит, как с каждым его словом Соню разрывает все сильнее, как слезы текут, как плечи дрожат и сколько боли в ее глазах. Он даже немного чувствует себя отвратительным человеком, но Ваня оправдывает себя только тем, что все это делает для нее.       Соня затихает. Молчит какое-то время, правда представляя свою жизнь без Юли. И все это оказывается так болезненно, что вернувшись снова в реальность, туда, где Лебедева в ее жизни есть, где она ждет ее дома. Гринёва чувствует себя отвратительно хотя бы потому, что позволила себе даже на секунду усомниться в том, что она любит ее поразительно сильно.        — Я дура.       Вердикт четкий и ясный, а Воронов улыбается, потому что прекрасно понимает к каким выводам пришла Гринёва и искренне радуется, что его план сработал.       — Ты дура.       Когда она осторожно открывает дверь и вешает ключи на крючок, в квартире темно. Юля, видимо, уже спит, так что Гринёва осторожно принимает душ, натягивает на себя легкую пижаму и забирается под одеяло. Лебедева лежит к ней спиной, чуть поджав под себя колени и обнимает подушку. Железная, стальная, непробиваемая, но рядом с ней нежная, хрупкая, осторожная и такая трепетная.       Такая любимая.       Как Гринёвой в голову могло придти, что она может ее не любить? Её, с которой весь мир для Сони становился сказочным, в чьих руках она чувствовала себя дома, с кем они вместе растят самую лучшую в мире дочь и к кому ей хотелось возвращаться домой каждый раз, каждый день.       Соня, наверное, просто устала от шума вокруг, от постоянно достающих ее людей, от информационного потока и наверное, еще от чего-то. Может быть им вдвоем стоит просто сбежать из города куда-то далеко, туда где никого нет и никто не сможет им помешать. Гринёва же знает совершенно точно, что они друг с другом до самого конца. Что нет ни единой возможности, где их общая картина мира складывается друг без друга. Соня знает точно, что без нее уже не хочет и, наверное, ей нужен был рядом хороший друг, чтобы понять, что все ее напускное состояние сломалось только в тот момент, когда она вдруг на пару секунд представила себе жизнь без Юли. Жизнь без своего самого родного Питера.       — Какая же я дура. — Гринёва шепчет тихо-тихо, тянется вперед и мягко прикасается губами к открытому плечу девушки. Чувствует как Юля дергается и чуть шевелится.       — Что за порывы нежности? — Сонный Юлин голос едва слышно. Лебедева не поворачивает головы, но Гринёва и так знает, что та улыбается.       — Прости, не хотела тебя разбудить, но не смогла удержаться. — Соня чуть слышно хихикает и еще раз мягко целует ее в открытое плечо, в этот раз задерживаясь чуть подольше.       — Так раз уж ты меня разбудила, может поговорим, наконец? — Юлю осторожно поворачивается и ловит взгляд игривых глаз олененка.              Сейчас она ее узнает.       — А может мы сбежим от всех? М? Оставим Еву с Вороновыми и дней на пять, куда-нибудь, где нас никто не найдет, только вдвоем. Что скажешь? — Гринёва говорит по детски мечтательно и самое приятное во всем этом, что она действительно собирается воплотить в жизнь весь этот план. В это была вся Соня.        — Бэмби, на перемены в твоем настроении у меня аллергия. — Юля недовольно фыркает, но не может не улыбаться просто глядя на то, как ее взрослая и серьезная Соня становится вот такой.       — Не надо было влюбляться в близнеца. — Гринёва смеется чуть слышно и нависает над Юлей, вглядываясь в омут темных глаз.       — Ты же знаешь, что я не верю в знаки зодиака. — Юля чуть заметно улыбается.       И тон, и голос, и атмосфера меняются за секунду. Они обе начинают бездарно тонуть, когда Соня наклоняется ниже и глаза встречают глаза.       — Главное, чтобы верила в меня. — Соня улыбается широко и очень тепло, опускает голову еще чуть ниже и замирает в поразительной близости от губ Лебедевой.       — Конечно, я в тебя верю. — Юля выдыхает и говорит очень тихо, только для нее одной.       — Сбежишь со мной?       — Куда угодно.       И Соня целует, мягко, нежно, трепетно и медленно, растягивая удовольствие. И как она могла даже на секунду задуматься о том, что правда может больше ее не любить.       Юля тянет руки к ней, обнимает за шею и прижимается так близко, что весь воздух вокруг резко заканчивается, в животе бьется что-то тугое и давящее и Гринёва больше не собирается себя контролировать или хоть как-то сдерживать. Она мягко проводит кончиком языка по нижней губе Юли и легкий стон срывается у нее, когда Лебедева руками ведет вниз, забираясь руками под майку, чуть царапает кожу и не дожидаясь запускает пальцы под ткань нижнего белья, чувствуя жар, от которого перехватывает дыхание.       — А ты быстро. — Юля растягивает губы в ехидной улыбке.       Гринёвой хватает пары секунд, чтобы сделать ровно то же самое и когда пальцы ее скользят под белье и она чувствует, как сильно Юля хочет ее, наглая улыбка плывет по губам.       — Ты тоже.       Соня запускает пальцы первая, чувствуя жар и влагу. Чувствуя, как Лебедева выгибается ей навстречу и двигается с ней в одном ритме. Тонет растворяется, кусает ее губы и дышать не может от того только, как сильно все внутри нее отзывается на Юлю.       Соня целует жадно, почти отчаянно и от переполняющих ее эмоций в глазах встают слезы.       Уставшие, обессиленные они лежат на смятых простынях. За окном забирается рассвет, Юля медленно, почти лениво целует созвездие родинок на пчеле Сони и кладет руку ей на живот, чувствуя, как кожа покрывается мурашками.       У Гринёвой прикрыты глаза, но она не спит. Отдается ощущениям в каждой клеточке своего тела. Чувствует Юлины касания. Чувствует ромашки, прорастающие сквозь ребра. Чувствует, что Юлю она любит так сильно, что измерить это не представляется никакой возможности. И как хорошо, что послушав собственную интуицию, она с этим не пришла к ней. Да, заставила волноваться. Да, заставила не находить себе места, но если бы Соня озвучила эту мысль ей вслух, последствия могли бы быть неотвратимыми.       — Бэмби, у нас же все хорошо? — Юля чуть приподнимает голову и внимательно смотрит на ее расслабленное лицо, на то, как девушка безмятежно улыбается и ей так хочется верить в то, что их «все хорошо» вернется здесь и сейчас.       — А ты сомневаешься? — Соня чуть слышно смеется, поворачивает голову и мягко целует Лебедеву, отдавая на это буквально последние силы. То, как они измотали друг друга за эту ночь было слишком уж хорошо.       — Нет, не сомневаюсь. — Лебедева улыбается, льнет еще ближе и не перестает целовать ее плечи.       — Я напишу Калюжной, скажу ей, чтобы на ближайшие дни взяла на себя все обязанности, а мы завтра как проснемся, сразу же поедем куда-нибудь, а по дороге решим куда.       — То есть вот так просто? В неизвестном направлении?       — Да какая разница, на самом-то деле, куда ехать, лишь бы с тобой. — Соня кончиками пальцев гладит ее по щеке и в темных глазах находит весь смысл своей жизни. Все, что когда-то ей было нужно и в этом кроется огромное счастье и огромная удача.       — Я люблю тебя Бэмби. Я очень сильно тебя люблю.       — Я люблю тебя.       И Соня знает, что никогда больше не будет в этом сомневаться.

***

       У Сони мир светится, как будто кто то зажег миллионы фонариков и даже если вокруг чертова тьма, ее окутывает свет ясный, яркий, почти исцеляющий.        У Сони внутри гармония плавится водопадами медовыми, стекая вниз снова и снова, обволакивая, согревая, не позволяя ни единому давно отболевшему шраму израненной души хоть как-то напомнить о себе, хоть как-то уколоть.        Бэмби в своем идеальном мире настолько сильна и счастлива, что ничего другого для нее просто не существует. Жить хочется, творить хочется, улыбаться каждой секунде этой жизни просто потому что внутри у нее целостность, любовь и бесконечный штиль, до которого ни один шторм не доберется.       Не сможет добраться.       — Я рядом с тобой буду носить солнечные очки, честное слово. — Ваня смеется, обнимая ее за плечи и утыкается носом в макушку. Он давно ее такой не видел и ему правда искренне хочется верить, что теперь так будет всегда. Даже если она раздражает иногда своей широкой улыбкой до ушей, даже если в глазах у нее вечно огромное звездное небо, Соня счастлива и для него это все настолько важно, что по другому, кажется, быть и не должно.        По другому, Бэмби просто не заслуживает.       Она так долго несла свет в этот мир, что мир все же стал светиться для нее.        Воронову кажется, что это очень честно.        — Да ладно тебе. — Гринёва смеется, щипает несильно за бок и льнет к плечу. С Ваней спокойно, сладко и беззаботно. Он поддержка, опора и безграничная любовь. Тот самый старший брат, о котором она мечтала всю жизнь.       — Я правда рад за тебя, думаю, ты и сама это знаешь. — Ваня треплет ее по голове и Гринёва морщится, потому что знает точно, волосы и без того непослушные, которые она укладывала довольно долго сейчас точно будут лежать совсем не так, как ей бы хотелось.       Её это бесит.       Ваня это знает.       — Знаю я, знаю, но не делай так больше. — Соня шуточно рычит, морщит нос и тянет Ваню за руку в кофейню напротив, чтобы взять что то прохладное.        Лето в городе жаркое, даже душащее немного. Хочется к морю. У Сони жизнь раскрашена в самые яркие цвета радуги и улыбается она совершенно искренне. Просто не может не улыбаться.       Они делают пару десятков смешных фотографий и долго смеются, рассматривая их снова и снова.       У Бэмби внутри легкость поразительная, ничем не разбавленная, теплая и мягкая.        Легкость.        Она сама есть легкость и от этого даже дышится совсем по другому. Даже тяжелый горячий воздух кажется чем то волшебным. Чем то правильным. Через что бы ей не пришлось пройти. Сколько бы испытаний не было на ее пути, все это было только для того, чтобы здесь и сейчас оказаться в той точке пересечения всех вселенных, где она правда безумно счастлива. Где она главный герой своей собственной счастливой истории. Соня маяк. Яркий, горящий, показывающий путь на свет сквозь тьму и свет этот в ней погасить просто невозможно. Как будто её сердце бьется в ритме жизни, в ритме красок и чем больше оно бьется, тем ярче светится Бэмби. Как будто сердце разгоняет свет по ней от и до. И все, кто попадает в лучи этого света, чувствуют себя гораздо лучше, гораздо спокойнее и комфортнее.       С ней рядом тепло. С ней уютно, комфортно и спокойно. С ней рядом хочется жить. И Соне от этого хочется жить в несколько раз сильнее.       — Бэмби, ты правда заслуживаешь быть самой счастливой. Кто, если не ты. — Ваня крепче обнимает её за плечи, прижимает ближе и чуть прикрыв глаза тяжело выдыхает.— Мы правда должны были пройти весь этот путь, чтобы здесь и сейчас ты засияла.       — Вань, спасибо тебе, что был рядом все это время, правда, твой приход в мою жизнь— такой такой бесценный подарок, я безумно рада, что ты у меня есть. — Соня жмется ближе, носом утыкается в плечо и растворяется в моменте, как будто вот теперь здесь и сейчас все, наконец, встало на свои места.       — И это безмерно взаимно, бэмби. — Чуть слышно смеется Воронов. От него пахнет хвоей и чем-то свежим, легким, ненавязчивым. Запах почти родных духов приятно оседает в носу и Соня дома.       Большое счастье — найти людей, рядом с которыми внутри штиль, спокойствие и безопасность. Большая удача -найти людей, которых без сомнения можешь назвать своим домом.       — Кажется, мы выиграли эту жизнь. — Гринева чуть слышно смеется и все внутри нее теплотой отзывается на эту фразу. Разрешив себе жить Соня сделала, пожалуй, самое важное, что она могла сделать. Выстроила свой собственный мир так, как ей хотелось его выстроить и вместе с этим поразительно детально прописала целый сценарий того, как все должно быть и как все будет. И ей так чертовски нравилось жить в этом собственном мире, где за каждым углом настоящее настоящее чудо и весь мир улыбается ей самой яркой и самой нежной улыбкой.       Соня любит этот мир, точно так же, как целый мир безумно любит Соню.       У них это очень взаимно.       Открыть себя, впустить в себя свет, разрешить себе сиять, светить и искренне верих, что никаких границ не существует, они только в ее голове, а выбросить их из головы оказалось не так уж и сложно.       Соня — чистая душа, свет от которой на десятки а то и сотни километров вокруг разлетается, но касается только тех, кто может его почувствовать, понять и принять. Кто вибрирует с ним на одной чистоте и чей ритм сердца совпадает с ритмом сердца Бэмби.       На лавочках в тени деревьев приятная тень, пусть она и не спасает от жары, но все же лучше, чем на солнце. Лавочка горячая и от первого прикосновения с ней Гринева недовольно морщится, потом поджимает под себя ноги и прикрывает глаза, когда холодный кофе оказывается во рту.       — Что думаешь делать дальше? — Ваня чуть толкает ее в плечо и заинтересованно смотрит в глаза, внимательно изучая то звездное небо, которое кроется на радужках глаз. Она всегда такой была, с этими ее огромными глазами, в которых космос такой глубины, что и потеряться не удивительно. И столько во взгляде нежности, столько детскости и наивности, что кроме как с олененком ее и правда не с кем больше сравнить.       — Жить, Ванечка, жить и наслаждаться этой жизнью каждую минуту, а с остальным пусть вселенная разбирается, у нее это точно получится гораздо лучше, чем у меня. — Соня кладет голову ему на плечо и прикрывает глаза.       — Какой была, такой и осталась. — Легкий смешок и губы трогает искренняя улыбка.       — Так это же хорошо, правда? Это же очень хорошо.       «Я скоро буду, не сбегайте». — Входящее сообщение вибрирует на телефоне и Соня поднимает экран к глазам, улыбаясь, когда видит там ее имя. Сообщения от нее всегда особым трепетом отдаются, это что-то на нежном.       «Я всегда тебя дождусь». — Набирает быстро, оставляет красное сердечко в конце и отправляет, убирая обратно в карман телефон.       — У вас все хорошо, да? — Воронов говорит тихо, почти вкрадчиво.       — Все хорошо.— Соня плавится, растворяется, чувствует, как дрожь трепетом отзывается внутри и дышать хочется глубоко и вдумчиво. У них все хорошо.       После всех испытаний, которые свалились на их голову. После всех препятствий, которые они прошли на пути друг к другу, в тот момент, когда они встретились в той самой точке покоя и прижались друг к другу, разделяя все, что у них было на двоих, ощущение того, что у них все хорошо стало базой. Стало фундаментом. Стало самым правильным, что может быть в этой жизни Рука в руке. Плечом к плечу и две дороги, слившиеся в один путь, по которому они и будут идти до самого конца вдвоем, просто потому что Соня с самого начала знала, что это ее человек. Просто Соня с самого начала знала, что свой дом она найдет именно в ее руках. Так и случилось. Это было самым ожидаемым, самым правильным и самым важным из всего, что с ней случалось и как бы обстоятельства не пытались проверять их на прочность, Бэмби под сердцем хранила абсолютную уверенность в том, что рано или поздно они будут вместе. Они будут чем-то цельным, настоящим и бесконечно правильным. Будут самой непобедимой силой во всем мире.       Просто Соня знала это и никогда не позволяла себе сомневаться. Так и случилось именно тогда, когда обе они были к этому готовы. Вся вселенная играла на их стороне. Весь мир стал играть по их правилам.       — Эй. Ненормальные! — Маша машет им рукой из далека, стремительно приближаясь. — Кто вообще кроме вас мог додуматься гулять по такой жаре. Ну в любом помещении же сейчас примерно в сто тысяч раз комфортнее.       — Да ладно тебе, не нуди. — Соня смеется, обнимает ее за плечи и легко целует в щеку, делая шаг назад и позволяя Воронову прижаться к девушке и легко чмокнуть в губы.       — Ты лучше меня знаешь, что спорить с Бэмби совершенно бесполезно, просто принять лучше и смириться.       — Все в сборе, да? — Юля подходит осторожно, обнимая Бэмби со спины. Гринёвой и оборачиваться не надо, чтобы знать точно, в чьих именно руках она оказалась. Сомений никаких — ее касания всегда мурашками по коже и нежностью внутри отдаются. Соня чуть поворачивает голову и мягко прижимается к губам, позволяя целому миру на пару секунд просто остановиться, застыть, замереть и чтобы никого кроме них двоих больше не осталось.       В ее глазах столько любви и нежности, что Соня плавится, тает, тонет от одного только осознания. Что все эти чувства, все эти эмоции для нее. Для одной. И, наверное, впервые в жизни она чувствует, что ей возвращается все то, что она отдает ей.       Они нашли друг друга в мире, где родственным душам встретится катастрофически сложно. Они нашли друг друга в мире, где все старается разбить, разрушить и разломить. Они нашли друг друга. И торжественно обещали никогда больше не отпускать. И Соня всегда будет к ней открытым сердцем, открытой душой и не просто знать, чувствовать, что всегда сможет прижаться к ней, утонуть в любимых руках и знать, что ничего в мире не страшно, когда ее вот так обнимают.       — Я понимаю, что все это молодость, романтика и еще тысяча всяких причин, но, может быть мы уже спрячемся где-нибудь? Здесь же просто невыносимо жарко. — Маша почти ноет от невозможности находиться на жаре. Ее всплеск сопровождается дружным смехом и таким же дружным согласием с тем, что спрятаться от солнца все же хорошая идея.       На застекленной веранде дома у Воронова прохладно, а вино в бокалах только добавляет антураж. Они немного пьяные, счастливые, яркие и такие дурные, что никто другой никогда не смог бы понять их, оказавшись с ними в одном помещении.       И Соня смотрит на них таких разных, нашедших общий язык, только потому что Гринёва, однажды, появилась в жизни каждого из них.       Только потому что Гринёва, однажды, влюбилась в Питер…