Америка не для тихих

***

Солнце безжалостно плавит асфальт, но здесь, возле главного корпуса, прохладу создают огромные вентиляторы, разбрызгивающие водяную пыль. Стоит гул голосов: стайки курсантов обмениваются новостями, кто-то тащит спортивные сумки, кто-то обмахивается документами. Я, Дима Измайлов, стою с единственным потрепанным чемоданом, чувствуя, как очки предательски сползают на нос от пота. Вокруг — чужая страна, чужая форма, чужая жизнь. Бабушка осталась в России, и от этого ком в горле становится еще больше. — Мистер Измайлов? — ко мне подходит сухопарый мужчина в очках с толстой оправой. Судя по бейджу — директор административного корпуса, мистер Хьюз. — Вы рано. Поселение только через час. Можете подождать в холле общежития. Он что-то бубнит про правила проживания, про «нулевой семестр» и адаптацию, про то, что мне крупно повезло попасть на бюджетное место для иностранцев. Я киваю, но в голове пустота. «Нулевой семестр», как же. Для меня этот семестр — первый и, возможно, последний шанс начать все с чистого листа. — Спасибо, сэр, — перебиваю я его, заметив свободную скамейку в тени платана. — Я подожду там. Хьюз недовольно поджимает губы, но кивает и уходит, бормоча что-то про «нынешнюю молодежь» Сажусь на скамейку, чемодан ставлю рядом. Выдыхаю. Тишина. Ну, относительно. Где-то за корпусами слышен свисток и крики — наверное, тренировка по футболу. Мимо проходят трое. Я поднимаю глаза чисто машинально. Обычные парни. Форма, кепки, смеются громко, размахивают руками. Один рыжий, орет на всю улицу: «Браун, ну ты конечно и сука, я ж хотел забить, а ты» Браун. Я перевожу взгляд на центрального. Блондин. Волосы чуть длинноватые, спадают на лоб. Убирает их привычным движением — видно, частенько так делает. Улыбается широко, довольно. Обычный парень. Спортсмен, наверное. Таких в любой группе по физре полно — самоуверенных, громких, любимчиков преподавателей. Он мельком смотрит в мою сторону. На секунду наши взгляды пересекаются. Он окидывает меня быстрым взглядом — очки, кудрявые волосы, дешевый чемодан — и тут же отворачивается, даже не зацепившись взглядом. Как будто меня и не существует. — Ну блять, Том, — доносится его голос. — Нужно было действовать, а не языком чесать. Компания уходит дальше, и я снова остаюсь один Ну и ладно. Ну и хорошо, что не зацепился. Меньше всего мне нужны новые знакомства. Я снимаю очки, тру переносицу. Они все одинаковые — уверенные в себе, богатенькие, с кучей дерьма за спиной. Думают, что мир у их ног. Я смотрю вслед удаляющейся компании. Блондин что-то рассказывает, активно жестикулируя, его друзья слушают раскрыв рты. Номер семь на футболке, бабушка говорила, что цифра семь — это к счастью. Что ж, посмотрим, как ты запоешь, когда столкнешься с кем-то, кого не проймешь своей улыбочкой. Если вообще сталкнёшься. Думаю у таких как он родители всё сделали. Да ладно пофигу, я достаю телефон, проверяю время. Еще сорок минут до заселения. Бабушка написала: «Как долетел, внучек?». Набираю ответ: «Нормально. Тут шумно. Все чужие». Отправляю и убираю телефон. Скамейка жесткая, солнце уже переползло и теперь светит прямо в глаза. Щурюсь, поправляю очки. Слышу обрывки разговоров проходящих мимо курсантов: «...а он сказал, что норматив не сдаст...», «...девчонки с медфака придут на выходные на дискач в честь начала стместра...», «...Браун снова забил, видела?». Браун. Опять этот Браун. Я закатываю глаза. Да понял я, понял. Местная знаменитость. Футболист. Красавчик. Душнила, судя по голосу. Ладно. Его проблемы. У меня своих полно. Адаптироваться, не вылететь, не облажаться. И желательно не пересекаться с этим «мистером популярностью» больше, чем потребуют обстоятельства. Быстрым движением достаю из рюкзака старую книжку — Достоевский, «Идиот», на русском. Бабушка сунула в последний момент: «будешь читать, когда затоскуешь». Листаю, но буквы не складываются в слова. Мысли прыгают. Уже вроде начинаю что-то понимать, как вдруг слышу приближающиеся шаги. Кто-то приближается. Поднимаю голову. Блондин. Один. Идёт обратно, в сторону корпусов, наверное, что-то забыл. Проходит мимо меня, и на этот раз его взгляд задерживается дольше. Он смотрит на книгу в моих руках. — Русский? — спрашивает вдруг, останавливаясь. Голос низкий, спокойный. Без насмешки, просто вопрос. Я поднимаю глаза. Сейчас разгляжу его получше. Волосы светлые, да. Глаза голубые. Черты лица правильные, но ничего сверхъестественного. Просто парень. Обычный парень, которому повезло с генами и, видимо, с жизнью. — Да, — отвечаю коротко. Не хочу поддерживать разговор. Он кивает, смотрит на обложку, пытаясь прочесть название. У него смешно выходит — буквы незнакомые. — Достоевский, — говорю я, чтобы прекратить его мучения. — Не прочтешь, это кириллица. — А, — он пожимает плечами. — Ты новенький? Перевелся? — Ага. Коротко. Ясно. Отвали. Но он не отваливает. Стоит, смотрит на меня, на чемодан, на книгу. В голове, видимо, что-то щелкает. — В двадцать первую комнату? — спрашивает вдруг. Я хмурюсь. — Откуда знаешь? — Хьюз сказал, что новенький из России приезжает. Меня попросили показать дорогу, если увижу. — Он усмехается, и в этой усмешке мне чудится что-то снисходительное. — Я Карл. — Протягивает руку. Смотрю на его ладонь. Чистая, ухоженная, без мозолей. Не то что мои пальцы с гитарными мозолями. — Дима, — говорю, но руку не пожимаю. — Дорогу найду сам. Спасибо. Повисает пауза. Карл убирает руку, чуть приподнимает бровь. В глазах что-то мелькает — то ли удивление, то ли интерес. То ли раздражение, что какой-то новенький посмел его отшить. — Ладно, — говорит он спокойно. — Как хочешь. Третье здание, второй этаж. Удачи. Разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед. Ну вот, знакомство состоялось. Приятного мало. Надеюсь, на этом все и закончится. Но что-то подсказывает: не закончится. С такими, как он, просто не бывает.

***

Прошла неделя. Неделя адаптации, бессонных ночей и попыток не выделяться. Я почти научился сливаться с серой массой курсантов: форма сидит сносно, на завтрак хожу раньше всех, чтобы не стоять в очереди, на лекциях сижу сзади и молчу. Но Америка — не Россия. Здесь тихих не любят. --- Среда. Столовая. Обед. Я сижу в углу с подносом, на котором картошка фри и какой-то безвкусный соус. В наушниках играет старый русский рок — Цой, «Восьмиклассница». Бабушка любила слушать его. Я закрываю глаза и представляю, что я дома, на кухне, пью чай с вареньем... Резкий толчок в плечо выдергивает из транса. Наушник вылетает. — Эй, русский, прием! Я открываю глаза. Рядом стоит рыжий — Том, кажется. Тот самый, что вечно орет про Брауна. За его спиной еще двое. Ухмыляются. — Что? — спрашиваю максимально нейтрально. — Место занято? — Томми кивает на пустой стул напротив меня. — Нет, — пожимаю плечами. — Садись, если хочешь. Томми садится. Его друзья тоже плюхаются рядом. Я чувствую подвох кожей. — Слышал, ты из России? — Томми тянет мою тарелку с картошкой, берет одну палочку, жует. — Это где медведи и балалайка, да? — Типа того, — отвечаю ровно. Рука сжимает вилку. — А чего сюда приехал? — Это уже второй, темноволосый, с наколкой на шее. — У вас там война, голод? Беженцем? Я молчу. Считаю про себя до десяти. — Обиделся? — Томми смеется. — Да ладно, я шучу. Мы тут все свои. Правда, Браун? Я поднимаю глаза. Он стоит в двух шагах. Карл. С подносом в руках. Смотрит на компанию, на меня, на выпавший наушник на столе. Взгляд скользит быстро, но я успеваю заметить — он видел всю сцену. Слышал. — Томми, — говорит Карл спокойно, — отвали от человека. — Да мы просто общаемся, — Томми разводит руками, но улыбка сползает. — Я сказал, отвали. Голос жесткий. Не тот, каким он смеялся на поле. Другой. Томми поднимается, его друзья тоже. На меня даже не смотрят. Уходят к другому столу. Я остаюсь сидеть. Карл искосо смотрит, но тут его зовёт какая то девушка и он надевает маску харизмы и улыбнувшись направляется в сторону компании. Встаю, выбрасываю остатки еды. Выхожу из столовой и направляюсь на пары.

***

Вечер. Общага. Комната 21. Сижу на кровати, кручу гитарный медиатор в пальцах. Соседа нет — он ночует у девушки. В наушниках играет что-то тяжелое — специально, чтобы заглушить этот бесконечный шум за стеной. Американцы не умеют тихо. Они даже дышат громко. За окном уже темнеет, а у меня даже настроения нет вставать. Может, вообще весь семестр так проваляться? Никто и не заметит. Дверь распахивается без стука. — Диман! Ты тут?! Я подскакиваю, едва не роняя телефон. В дверях стоит Саймон — мой сосед напротив. Светло-каштановые волосы торчат в разные стороны, глаза горят, на лице улыбка до ушей. Мы познакомились в первый же день, когда заселялись — он врезался в меня со своим матрасом, рассыпал простыни по коридору и хохотал так, что сбежался весь этаж. С тех пор он регулярно врывается кося без стука. — Ты чего орешь? — бурчу я, вытаскивая наушник. — Великие новости! — Саймон залетает, плюхается на стул у стола и даже не дышит от возбуждения. — Вечеринка! У Брауна! Сегодня! Я закатываю глаза. — Опять? — Не опять, а снова! — Он вскакивает, начинает ходить по комнате. — Слушай, Карл забил тот старый спорткомплекс за корпусами, помнишь, мы мимо ходили? Там теперь типа лофт, он договорился с комендантом, короче, весь кампус будет! Ты идешь! — С чего ты взял? — С того! — Саймон останавливается, смотрит на меня с прищуром. — Диман, ты уже неделю тут, а ни с кем не общаешься. Только на лекции и обратно. Так нельзя! — Можно. — Нельзя! — Он садится на край кровати, и кровать жалобно скрипит. — Слушай, я понимаю, ты новенький, язык, традиции... Но без тусовки ты тут с ума сойдешь! А я хорошую компанию организую! Карл мой друг, он норм, хотя и звездит иногда. Познакомитесь нормально, поболтаете... — Мы уже виделись. — Виделись — не считается! — Саймон машет рукой. — Вы друг на друга волками смотрели, мне Карл рассказывал. Говорит, русский колючий, как дикобраз. А я говорю: это он просто стесняется! — Я не стесняюсь. — Стесняется-стесняется, — Саймон хлопает меня по плечу. — Короче, собирайся. Через час выходим. Я зайду за тобой, и вместе пойдем. Карл там уже будет, все организует. Я смотрю на него. Спорить бесполезно — я уже понял. Саймон если вбил что-то в голову, переубедить невозможно. — Ладно, — выдыхаю. — Иду. — Красава! — Он вскакивает, чуть не опрокинув стул. — Я знал! Ты норм, Диман! Русские вообще норм, я всегда говорил! Я знал. Вообще у вас так много субкультур, я хотел изучать русский, да только лень стало, хахах. Он уже у двери, но оборачивается: — И кстати надень что-нибудь... ну, не черное. А то у тебя весь гардероб траурный. Дверь закрывается. Я смотрю на свою черную футболку. Нормальная футболка. Вздыхаю и лезу в шкаф искать хоть что-то не черное.

***

Час спустя. Стою у зеркала. Серый свитшот оверсайз, небрежно накинутый поверх белой рубашки, создаёт контраст с черными свободными брюками. Белые кеды с черными полосками завершали мой образ, ещё думаю надеть браслет, который подарила бабушка. Он вроде лежит у меня на полке? Волосы торчат, как всегда. Очки на месте. Вроде человек. Стук в дверь. Короткий, но настойчивый. — Диман, выходи! Опоздаем! Открываю. Саймон стоит в яркой худи с каким-то дурацким принтом и светится, как новогодняя елка. — О, прилично! — одобряет он. — Пошли, я по дороге расскажу, кто там будет. Только держись рядом, хорошо? А то потеряешься в толпе, а я потом ищи тебя. — Не потеряюсь. — Ну-ну. Мы выходим в коридор. Саймон тараторит без остановки: про Карла, про его прошлые вечеринки, про то, как в прошлый раз кто-то танцевал на крыше, а кого-то вырвало в кусты. Я слушаю вполуха. В голове крутится только одно: Браун... Опять он. Саймон будто читает мысли: — Ты с Карлом не конфликтуй, ладно? — говорит он, когда мы спускаемся по лестнице. — Он нормальный, просто у него маска такая — крутой парень. А так он... ну, сложный. Но хороший. — С чего мне с ним конфликтовать? — Не знаю. — Саймон пожимает плечами. — Взгляд у вас друг на друга... как у котов, которые территорию делят. А территория одна — кампус. Вот я и подумал: надо вас подружить. — Мы не кошки. — Не важно. — Он толкает дверь на улицу. — Короче, дай ему шанс. И себе дай шанс. А? Вечер теплый. Где-то вдалеке слышна музыка. К старому спорткомплексу стягиваются группки курсантов — кто-то с бутылками, кто-то просто так. — Ну что, — Саймон хлопает меня по плечу, — погнали знакомиться с Америкой по-настоящему? Я вздыхаю. — Погнали. Но внутри почему-то екает. И я не знаю, от предвкушения или от страха.

***

Среда. Вечер. Старый спорткомплекс. Мы подходим к зданию, и я офигеваю. Здесь реально тьма народа. Машины припаркованы вдоль всей дороги — какие-то тачки, которых я в жизни не видел, джипы, спортивные. Музыка долбит так, что земля вибрирует. Из окон второго этажа мигают разноцветные огни. — Ничего себе, — выдыхаю я. — А я что говорил! — Саймон сияет. — Карл умеет делать масштабно. Тут не только наши, смотри, вон медаки, вон с юридического, вон вообще какие-то непонятные... Он прав. Народ мешается — по форме видно, кто откуда. Наши, полицейские, в основном кучатся у входа, какие-то серьезные. Медики расслабленные, с бумажными стаканчиками. А есть вообще штатские — наверное, друзья друзей. — Пошли, — Саймон тянет меня за рукав. — Надо Карла найти, поздороваться Мы продираемся сквозь толпу. Внутри здания еще бедлам — кто-то танцует прямо в бывшем спортзале, где сняли кольца, кто-то тусуется у столов с выпивкой. Гул голосов, смех, визги. Находим Карла в углу, у импровизированного бара. Он стоит с двумя парнями — одного я знаю, Томми, тот самый рыжий из столовой, второй незнакомый. Карл нас замечает. Взгляд скользит по мне — быстро, равнодушно. Останавливается на Саймоне. — О, явились, — говорит без особой радости. — Саймон, поможешь? Там ящики с пивом в подсобке, надо донести. — Заберу себе пару бутылок, — Саймон уже готов бежать. — Диман, ты со мной или тут побудешь? — Тут, наверное — пожимаю плечами. Саймон уходит. Я остаюсь стоять. Карл смотрит на меня пару секунд, потом отворачивается к незнакомому мне парню, продолжает разговор. Типа меня нет. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось общаться. Отхожу к стене, наблюдаю за толпой. Народ веселится, кто-то уже прилично навеселе. Девчонки из меда танцуют прямо посреди зала. Парни наши, полицейские, стоят группой, косятся на всех с видом «мы тут главные». — Эй, русский! Голос сбоку. Поворачиваю голову — Томми. Тот самый рыжий. Стоит с банкой пива, ухмыляется. — Чего один стоишь? Друзей нет? — Есть, — отвечаю спокойно. — Отошел. — А, Саймона ждешь? — Томми подходит ближе. — Слушай, а ты чего такой бука? Мы тут все веселимся, а ты стоишь, как памятник. — Я веселюсь. Внутри. Томми ржет. Подходит еще один парень — темноволосый, с наколкой, я его тоже в столовой видел. — Чего он? — спрашивает темноволосый. — Говорит, веселится внутри, — Томми показывает на меня пальцем. — Прикалывается. — Русские вообще странные, — темноволосый пожимает плечами. — Молчат всегда. Типа думают много. Да и улыбаются мало. — Может, ему помощь нужна? — Томми делает шаг ближе. — Налить чего? Или развеселить? Я чувствую, как внутри закипает. Но сдерживаюсь. Не здесь. Не сейчас. — Спасибо, сам справлюсь. Поворачиваюсь, чтобы уйти, но Томми хватает за плечо. — Э, тормози. Я ж по-дружески... — Томми. Голос сзади. Жесткий. Оборачиваюсь — Карл. Стоит в паре метров, смотрит на Томми. — Отвали от него. Томми убирает руку. — Да мы просто... — Я сказал, отвали. Томми и темноволосый переглядываются, пожимают плечами и отходят. Растворяются в толпе. Карл смотрит на меня. Взгляд тяжелый. Не то чтобы злой, но... недовольный. — Ты чего один стоишь? — Отдыхаю. — Тут не место для отдыха. — Он оглядывает толпу. — Иди к Саймону, он в подсобке. Поможешь ему. — Я не обязан... — Слушай, — Карл перебивает, подходя ближе. — Я не знаю, что у тебя за проблемы, но здесь моя вечеринка. И мне не нужны драки. Томми придурок, но если ты будешь стоять тут как дерьмо на глазу, он не отстанет. Понял? Я смотрю на него. — Понял, — отвечаю коротко. Карл кивает и уходит, даже не обернувшись. Остаюсь один. Вокруг грохочет музыка, кто-то смеется, кто-то орет. А мне хочется просто свалить отсюда. Но Саймон же там, в подсобке. И если я уйду, он будет переживать. Вздыхаю и иду искать этого придурка с его ящиками. Я нахожу подсобку в конце коридора. Саймон сидит на корточках посреди ящиков с пивом и что-то напевает себе под нос. — О, Диман! — подскакивает он. — Помогать пришел? Держи. Он сует мне в руки упаковку банок. — Тяжело? — спрашивает участливо. — Нормально. — Слушай, — Саймон понижает голос, хотя вокруг никого, — ты Карла не трогай, ладно? У него сегодня какой-то день дерьмовый. Мать звонила, из Германии. Ругались, вроде. Он не в настроении. — А мне плевать. — Ну да, ну да. — Саймон вздыхает. — Просто... он не плохой, правда. Просто устал от всего. От этой вечной популярности, от людей, которые лезут... Ну, ты понял. Я не понял. Но спорить не хочется. — Пошли, — говорю. — Отнесем это барам. Мы таскаем ящики еще минут двадцать. Саймон трещит без умолку — про учебу, про какую-то девушку с медфака, про то, что хочет завести собаку. Я киваю, но думаю о своем. Когда заканчиваем, Саймон хлопает меня по плечу: — Ты молодец. Пошли теперь отдыхать! Я тебе норм компанию найду. — Не надо мне компанию. — Надо-надо. — Он уже тащит меня в основную залу. Там народу еще больше. Кто-то танцует на столе, кто-то целуется в углу, кто-то орет песни под гитару, которая играет из колонок. Музыка долбит так, что закладывает уши. Саймон куда-то исчезает. Я остаюсь у стены, прижимая к груди банку с колой, которую он сунул перед уходом. И тут я его вижу. Карл стоит в центре зала. Вокруг него кучка людей — парни, девушки, все смеются, хлопают его по плечу. Он улыбается той самой широкой улыбкой, но глаза... глаза пустые. Саймон прав — он не в настроении. Просто играет роль. Наши взгляды пересекаются на секунду. Он смотрит на меня, и в его глазах — раздражение. Чистое, незамутненное раздражение. Как будто я лично испортил ему вечер. Отворачивается. Даже не кивает. Ну и пошел ты. Я делаю глоток колы. Горло дерет от газировки. Вдруг рядом возникает Томми. Уже без дружков, но с бутылкой виски в руке. — О, русский! — Он шатается. Уже набрался. — А ты чего один? Где твой нянька? — Не твое дело. — Грубый, — Томми качает головой. — А я вот подумал... Может, выпить хочешь? Настоящего? А то с колой тут все задолбало. Он протягивает бутылку. Я смотрю на него. — Не пью. — Врешь. Все русские пьют. — Я не все. Томми ухмыляется. Делает шаг ближе. От него разит перегаром. — Слушай, а может, ты просто боишься? Боишься расслабиться, боишься людей, боишься всего? — Он тычет пальцем мне в грудь. — Ты вообще чего сюда приперся? Сидел бы в своей России, с медведями... Я сжимаю банку так, что она хрустит. — Руку убери. — А то что? Я смотрю ему в глаза. Внутри все кипит. Но я помню, что сказал Карл. Драка на его вечеринке — плохая идея. — Убери руку, — повторяю спокойно. — Последний раз. Томми смеется, но руку убирает. — Ладно-ладно. Ты скучный. — Он отходит, но на прощание добавляет: — Смотри, русский. Долго ты один не продержишься. Я остаюсь стоять. Пульс стучит в висках. Кола течет по пальцам из помятой банки. — Диман! Саймон. Выныривает из толпы, запыхавшийся, но счастливый. — Ты чего такой кислый? Пойдем, я тебя с ребятами познакомлю! Они прикольные, с медфака, девчонки есть... — Саймон, — перебиваю я. — Я пойду. — Куда? Только пришли! — Устал. Правда. Он смотрит на меня. В его глазах — разочарование, но и понимание. — Ладно. — Вздыхает. — Иди. Только давай без обид, хорошо? Я еще потусуюсь. — Без обид. Выхожу из здания. Ночь теплая, звезд не видно из-за городской подсветки. Музыка сзади глохнет, но басы все равно долбят в спину. Иду к общаге один. В голове пустота. Только мысли про Томми, про Карла, про этот дурацкий вечер. Про то, что я снова один. Как всегда. — Дима. Голос сзади. Резко оборачиваюсь. Карл. Стоит в паре метров, руки в карманах куртки. Смотрит хмуро. — Ты чего тут? — Иду спать. — Пожимаю плечами. — А ты чего? — Вышел проветриться. — Он подходит ближе. — Саймон сказал, ты ушел. Сказал, Томми опять доставал. — Было дело. Карл молчит. Смотрит куда-то в сторону. — Я не защитник, — говорит вдруг. — Не жди, что я буду за тебя вступаться. — Я и не жду. — Хорошо. Повисает тишина. Мы стоим вдвоем посреди пустой дороги, и это дико странно. — Томми придурок, — говорит Карл. — Но он мой друг. Старый. Мы вместе в футбол играем. Я не буду с ним ссориться из-за... Он замолкает. — Из-за кого? — спрашиваю я. Карл смотрит на меня. В темноте его глаза кажутся серыми, почти черными. — Из-за кого-то, кто мне никто. Киваю. Чего еще ждать? — Ладно. Спокойной ночи. Разворачиваюсь и ухожу. Не оборачиваюсь. Но слышу, как он стоит и смотрит вслед. Чувствую спиной. И почему-то от этого еще паршивее. Пятница. Глубокая ночь. Общага. Комната 21. Я сижу на подоконнике. За окном Нью-Йорк не спит — где-то вдалеке мигают огни, гудит шоссе, ветер доносит обрывки сирен. В кампусе тихо, только из старого спорткомплекса все еще долбит музыка — басы пульсируют в такт моему сердцу, хотя я уже давно ушел. В комнате темно. Сосед не вернулся — наверное, там и остался, с какой-нибудь медичкой. Хорошо. Я не хочу ни с кем говорить. Лоб прижат к холодному стеклу. Очки запотевают, я снимаю их, кладу рядом на подоконник. Мир становится размытым, мягким, не таким резким. Как будто так легче. В голове — каша. Карл. Стоит на пустой дороге, руки в карманах, смотрит исподлобья. «Ты мне никто». Правильно. Никто и есть. Так почему внутри все переворачивается? Злюсь. На него. На себя. На этого рыжего придурка Томми. На Саймона с его вечным оптимизмом. На всю эту страну, где все такие громкие, такие уверенные, такие... живые. — Твою мать, — шепчу в пустоту. Стук в дверь. Замираю. — Диман? — голос Саймона. Тихий, непривычно тихий. — Ты не спишь? Молчу. Может, подумает, что сплю? — Диман, я знаю, что не спишь. У тебя свет не горит, но я видел, как ты заходил. Открой, а? Вздыхаю. Слезаю с подоконника, нащупываю очки, открываю дверь. Саймон стоит в коридоре. Худи наизнанку, волосы торчат еще сильнее, чем обычно, в руках — две банки колы и пакет с чипсами. — Ты чего? — спрашиваю хмуро. — Пришел кормить. — Он проходит без приглашения, плюхается на мою кровать. — Ты ушел голодный. И злой. А на голодный желудок злиться вредно. — Я не злой. — Злой-злой. — Он протягивает банку. — На, пей. И рассказывай. — Нечего рассказывать. Саймон смотрит на меня. В темноте его глаза блестят — в них отражается свет уличных фонарей из окна. — Карл сказал, ты с ним разговаривал. После того как ушел. — А он тебе все докладывает? — Мы друзья. — Саймон пожимает плечами. — Он просто... он переживает. — Переживает? — Я усмехаюсь. — Он сказал, что я ему никто. Саймон вздыхает. Открывает свою банку, делает глоток. — Он не то имел в виду. — А что он имел в виду? — Слушай... — Саймон ставит банку на пол, поворачивается ко мне. — Карл — он... как бы объяснить. Он привык быть один. Даже когда вокруг толпа. У него в Германии бабушка, да? А родители здесь, но они... ну, не знаю. Он не рассказывает. Но видно же, что у него внутри все горит. А он улыбается. Всегда улыбается. — И что? — А то, что ты не улыбаешься. — Саймон смотрит прямо. — Ты тоже горишь внутри. И не прячешь. Вот он и бесится. Потому что ты делаешь то, что он не может. Я молчу. Саймон жует чипсы, хрустит громко, по-детски. — Ты психолог? — спрашиваю наконец. — Не, я судмедэксперт буду. Трупы вскрывать. — Он улыбается. — А психолог — это так, по жизни. — Дурак ты. — Ага. — Он довольно кивает. — Но чипсы вкусные. Ешь давай. Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к кровати. Беру банку. Кола теплая, но пить хочется. — Слушай, — говорит Саймон после паузы, — ты не думай про Карла плохо. Он... ну, он сложный. Но он хороший. Правда. — Ты всем даешь второй шанс? — Всем. — Он пожимает плечами. — А что? Люди же не сразу раскрываются. Вот ты, например. Ты сейчас сидишь, молчишь, смотришь волком. А я знаю, что ты гитару любишь. И Достоевского. И бабушку. И бегаешь по утрам, я видел. Я поднимаю бровь. — Следишь за мной? — Не, просто окна напротив. — Саймон ухмыляется. — Ты когда бегаешь, я просыпаюсь и думаю: «Вот русский, молодец, дисциплина». И самому стыдно становится, что я сплю. — Начинай бегать. — Не-е. — Он тянется за чипсами. — Я лучше посплю. У меня режим — сон, учеба, тусовки. Спорт не вписывается. Я почти улыбаюсь. Почти. — Саймон. — А? — Спасибо. За чипсы. — Обращайся. — Он встает, потягивается. — Ладно, я спать. Завтра на пары к восьми, а у меня еще конспекты не дописаны. — У двери оборачивается: — Ты это... не кисни, ладно? Все наладится. — Откуда знаешь? — Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но говорят же, что надежда умирает последней. А у меня ее много. На всех хватит. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Кола в руке, чипсы на полу, в окно светят фонари. И почему-то становится чуть легче. --- Суббота. Утро. Кампус. Солнце слепит глаза. Я бегу по дорожке вдоль футбольного поля, дыхание сбивается, но я не сбавляю темп. Наушники в ушах — старый русский рэп, бабушка его ненавидит, говорит «бесовщина». Но мне помогает. На поле тренировка. Футболисты носятся по траве, тренер свистит, орет что-то про тактику. Я стараюсь не смотреть, но взгляд сам выхватывает светлую макушку. Карл. С мячом. Он ведет его так легко, будто мяч привязан ниткой. Обводит одного, второго, бьет — гол. Парни на поле орут, хлопают. Он улыбается той самой улыбкой. Потом поднимает голову и смотрит в мою сторону. На секунду наши взгляды пересекаются. Я отворачиваюсь и прибавляю скорость. Бегу дальше, к лесу, подальше от поля, подальше от него. Но чувство, что он смотрит вслед, не отпускает до самого поворота. --- Суббота. Вечер. Общага. Коридор. Я иду в душ с полотенцем через плечо. В коридоре шумно — выходные, все тусуются, кто-то слушает музыку, кто-то орет в конце этажа. Сталкиваюсь с Томми лицом к лицу. Он выходит из своей комнаты с бутылкой пива. Увидел меня — ухмыльнулся. — О, русский. Жив еще? — Как видишь. — А я думал, ты после вчерашнего сбежишь обратно в свою Россию. — Он делает шаг, перегораживая дорогу. — Испугался, да? — С дороги уйди. — А то что? Мы стоим друг напротив друга. Я выше его? Вроде нет. Но смотреть приходится чуть сверху из-за очков. Из комнаты Томми выходят его дружки. Тот, с наколкой, и еще один — незнакомый, крупный, с квадратной челюстью. — О, разборки? — Томми оборачивается к ним. — Русский хочет подраться. — Я хочу в душ. — Голос звучит ровно, хотя внутри все сжимается. — Пропустите. — А если не пропустим? Тишина. Я смотрю на них троих, прикидываю шансы. Если драться — уделают. Если бежать — догонят. Если звать на помощь... — Проблемы, парни? Голос сзади. Знакомый. Слишком знакомый. Карл. Выходит из лестничного проема. На нем спортивные штаны и мокрая футболка — тоже был в душе, наверное. Волосы влажные, прилипают ко лбу. — Браун, — Томми поворачивается, — не лезь. — Я и не лезу. — Карл подходит, встает рядом со мной. Близко. Плечом к плечу почти. — Просто интересно: вы трое на одного? Это как-то... не по-спортивному. — Он сам напросился. — Он просто хотел в душ. — Карл смотрит на Томми спокойно, без вызова. — Томми, иди выпей пива. Остынь. Томми кривится. Сжимает бутылку так, что костяшки белеют. Но его дружки переглядываются — с Карлом связываться не хотят. — Ладно, — цедит Томми. — Сегодня везет тебе, русский. Но не всегда Браун будет рядом. Они уходят. Дверь захлопывается. Я стою. Дышу. Полотенце сползло с плеча, висит на локте. Карл поворачивается ко мне. — Ты как? — Нормально. — Врешь. — Не твое дело. Он усмехается. Коротко, без веселья. — Знаешь, русский, с тобой тяжело. — А с тобой легко? Он смотрит на меня. Вблизи видно — под глазами тени, не выспался. И губы обветренные. — Я не защищал тебя, — говорит вдруг. — Просто... надоело, что Томми ведет себя как идиот. Он мой друг, но иногда хочется врезать ему самому. — Так врежь. — Не могу. — Карл пожимает плечами. — Капитан команды. Должен быть примером. Я фыркаю. — Дурацкая логика. — А у тебя есть лучше? — У меня есть логика: если кто-то лезет — бей в ответ. — И часто бьешь? Молчу. Потому что не часто. Потому что обычно проигрываю. Карл, кажется, понимает. Кивает куда-то в сторону. — Ладно. Иди в душ. Остынь. — Сам остынь. Он почти улыбается. Почти. — Спокойной ночи, Дима. И уходит по коридору. Я смотрю на его спину, на мокрую футболку, на светлые волосы. — Спокойной, — шепчу одними губами. В душе стою под горячей водой, пока кожа не краснеет. Закрываю глаза и вижу его лицо. И это бесит больше всего. --- Воскресенье. День. Библиотека. Я сижу в самом дальнем углу, заваленный учебниками. Криминалистика, уголовное право, психология — голова пухнет. Но это лучше, чем сидеть в комнате и думать. — Диман! Шепот. Громкий, на всю библиотеку. Несколько человек оборачиваются и шикают. Саймон. Пробирается между стеллажами с довольной мордой. — Ты чего тут прячешься? — садится напротив. — Я тебя обыскался. — Учусь. — В воскресенье? — Он закатывает глаза. — Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? — Это мой отдых. Саймон смотрит на стопку книг, на мои записи, на меня. — Слушай, — говорит тише, — я чего пришел. Карл просил передать. Я замираю. — Что? — Ну, он... — Саймон мнется, что на него не похоже. — Короче, он хочет извиниться. За то, что в пятницу наговорил. Про «никто» и все такое. — Не надо извинений. — Надо. — Саймон вздыхает. — Диман, он реально переживает. Я его знаю. Он когда вчера вернулся после разговора с тобой, полночи не спал, ходил по комнате. — Откуда знаешь? — Мы соседи. — Саймон разводит руками. — Стены тонкие. Я молчу. В голове не укладывается — этот самоуверенный блондин переживает из-за меня? — Чего он хочет? — Поговорить. Нормально. — Саймон смотрит умоляюще. — Диман, сходи, а? Ради меня? Я же вас подружить хочу. — Зачем? — Затем, что вы оба... — он запинается, — вы оба одинокие. Только он прячется в толпе, а ты — в книгах. А вместе вам было бы легче. Я чувствую. — Ты ничего не чувствуешь. — Чувствую. — Он улыбается. — У меня нюх на людей. Как у собаки. Собаки же чувствуют, кто хороший, кто плохой? Вот и я так. — Ты сравнил себя с собакой? — Ага. — Саймон гордится. — Самой умной собакой. Которая хочет, чтобы ее друзья дружили. Я смотрю на него. На его дурацкую улыбку, на светлые глаза, на эту бесконечную веру в хорошее. — Ладно, — сдаюсь. — Где и когда? Саймон аж подпрыгивает. — Сегодня вечером! В кампус-баре, который у входа! В семь! Он там будет! — Я подумаю. — Думай быстрее! — Он вскакивает, но его шикают, и он садится обратно. Шепотом: — Приходи, а? Очень тебя прошу. Уходит. Оставляет меня с книгами и мыслями. Вечер. Бар. Карл. — Черт, — шепчу в пустоту. Воскресенье. Вечер. Кампус-бар. Я стою у входа уже пять минут. Захожу — не захожу. Внутри играет ненавязчивая музыка, пахнет кофе и пиццей. Через стекло видно — народу немного, выходные, все отдыхают по-своему. — Долго ты будешь там стоять? Голос сзади. Подпрыгиваю от неожиданности. Карл. Стоит в двух шагах, руки в карманах черной куртки. На голове капюшон, но светлые волосы все равно выбиваются. Смотрит спокойно, без обычной своей надменности. — Ты чего пугаешь? — выдыхаю я. — Я не пугаю. Я жду. — Он кивает на дверь. — Зайдем? Или тут будем морозиться? Я смотрю на него. Вблизи видно — замерз, нос покраснел. Дурак, мог бы внутри подождать. — Зайдем. Внутри тепло и уютно. Мы садимся за дальний столик, у окна. Карл заказывает кофе, я — чай. Потому что чай хотя бы похож на нормальный. Потому что бабушка всегда говорит: «Чай согревает душу». Официантка уходит. Мы молчим. Карл крутит в пальцах салфетку, смотрит в окно. Я изучаю трещину на столе. — Слушай, — начинает он наконец. — Я вчера наговорил лишнего. Про то, что ты мне никто. Это... это неправда. Я поднимаю глаза. — А кто я тебе? Он молчит. Долго. Потом поворачивается и смотрит прямо. — Не знаю. — Голос тихий, непривычный. — Но не никто. Точно не никто. В груди что-то екает. Отворачиваюсь к окну, будто там что-то интересное. — Саймон сказал, у тебя проблемы с матерью, — говорю в пустоту. Карл усмехается. — Саймон много говорит. — Он переживает. — Знаю. — Карл вздыхает. — Он за всех переживает. Иногда кажется, что у него сердце больше, чем мозг. — Это плохо? — Это... — он запинается, — это редко. Люди обычно о себе думают. А он — о других. Я киваю. Тоже думаю о бабушке. Она такая же — раздаёт себя всем, а себе ничего не оставляет. Приносят заказ. Я грею руки о кружку, смотрю, как пар поднимается над чаем. — Ты чего сбежал тогда с вечеринки? — спрашивает Карл. — Томми достал? — Привык. — К чему? — К тому, что я один. — Пожимаю плечами. — Легче самому, чем ждать, что кто-то поможет. Карл смотрит долго. Потом отворачивается. — Я знаю это чувство. — Сомневаюсь. У тебя толпа друзей. — Друзей? — Он усмехается горько. — Томми — друг? Он друг, пока я забиваю голы и устраиваю вечеринки. А если завтра я перестану быть «тем самым Брауном» — кто останется? Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что он прав. — Саймон останется, — говорю вдруг. Карл поднимает глаза. — Что? — Саймон. Он останется. Он из таких. Карл смотрит на меня. Долго. В его глазах что-то меняется — будто трещина появляется в этой идеальной картинке. — Ты тоже из таких? — спрашивает тихо. Я отвожу взгляд. — Не знаю. Я ни с кем не дружу. Тяжело с моим характером. — А со мной? — Что? — Со мной тяжело? Я смотрю на него. На его светлые волосы, на обветренные губы, на глаза, в которых сейчас нет ни грамма той самоуверенности. — Тяжело, — говорю честно. — Ты бесишь. Он улыбается. Впервые по-настоящему, не той дежурной улыбкой. — Ты тоже бесишь. — Значит, квиты. — Значит, квиты. Мы сидим и молчим. Но молчание другое — не тяжелое, не неловкое. Просто... тишина. За окном темнеет. В баре зажигают свет. Кто-то за соседним столиком громко смеется. — Дима, — говорит Карл. — Что? — Я хочу... — он запинается, — я хочу попробовать. — Что попробовать? — Дружить. — Он смотрит на меня. — С тобой. Если ты не против. Я сжимаю кружку. Чай почти остыл. — Я не умею дружить. — Я тоже. — Он пожимает плечами. — Будем учиться вместе. — Это глупо. — Знаю. Я смотрю на него. На его решительное лицо. На то, как он ждет ответа, и видно — боится отказа. — Ладно, — выдыхаю. — Попробуем. Он выдыхает тоже. Облегченно. — Спасибо. — За что? — Что дал шанс. Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел моих глаз. Потому что там что-то странное происходит. Какое-то тепло разливается в груди. — Дурак ты, Браун, — бурчу. — Знаю. — Он улыбается. — Пойдем, провожу до общаги? — Сам дойду. — Знаю. Но провожу. Мы выходим на улицу. Ночь прохладная, звезд не видно, но фонари горят ярко. Идем рядом, плечом к плечу почти. Молчим. У входа в общежитие останавливаемся. — Завтра на пары? — спрашивает Карл. — Ага. — Увидимся? — Наверное. Он кивает. Стоит, не уходит. Потом вдруг говорит: — Спокойной ночи, Дима. — Спокойной, Карл. Захожу в общагу. Поднимаюсь на свой этаж. В коридоре тихо — все или спят, или еще гуляют. Открываю дверь в комнату. Включаю свет. Сажусь на кровать и смотрю в стену. На губах — глупая улыбка. — Черт, — шепчу. — Что это было? Ответа нет. Только сердце стучит громче обычного. --- Понедельник. Утро. Столовая. Я сижу с подносом, в наушниках — Цой, «Группа крови». Завтрак не лезет, мысли где-то далеко. Рядом плюхается Саймон. Сияет, как начищенный самовар. — Ну? — шепчет громко. — Как вчера? — Что как? — Не придуривайся! — Он толкает в плечо. — Вы же встречались! С Карлом! В баре! — Откуда... — Он мне написал! — Саймон аж подпрыгивает. — Сказал, что вы поговорили и что ты согласился дружить! Диман, это победа! — Тише ты, — шикаю. На нас оборачиваются. Саймон затыкается, но улыбка растягивается до ушей. — Я знал! Я чувствовал! У меня нюх! — Собачий. — Ага! — Он довольно кивает. — И знаешь, что я еще чую? — Что? — Что это только начало. Я смотрю на него. На его дурацкую счастливую морду. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но истории обычно так и начинаются. С чашки чая и глупого разговора. — Мы не в истории. — Все мы в истории, Диман. — Саймон встает, забирает поднос. — Просто не все это понимают. Ладно, у меня пара через десять минут. Увидимся! Убегает. Я остаюсь сидеть. Доедаю завтрак. Выхожу из столовой. И сталкиваюсь с Карлом. Он стоит у входа, с кофе в руке. Увидел меня — улыбнулся. Той самой улыбкой, но теперь она кажется... другой. Не для толпы. — Привет, — говорит. — Привет. — Выспался? — Нормально. — Я нет. — Он трет глаза. — Думал о вчерашнем. — И что надумал? — Что я рад. — Он смотрит прямо. — Что мы поговорили. Я отвожу взгляд. Слишком прямо смотрит. Слишком честно. — Мне на пару надо. — Иди. — Он кивает. — Увидимся в общаге? — Увидимся. Прохожу мимо. Чувствую спиной его взгляд. И почему-то хочется обернуться. Но я не оборачиваюсь. Пока. Две недели спустя. Мы не стали лучшими друзьями. Не стали теми, кто тусуется вместе каждый вечер и жрет с одной тарелки. Но что-то изменилось. Теперь, когда я бегаю по утрам, Карл иногда выходит на пробежку со мной. Молча. Просто бежит рядом, дышит в такт, не лезет с разговорами. А потом в столовой мы садимся за один стол — я, он и Саймон, который трещит без умолку, заполняя все паузы. Саймон — как мост между нами. Без него мы бы, наверное, так и сидели молча, уставившись в тарелки. Но он говорит за троих, и это работает. — Диман, ты пробовал их маффины? — Саймон пихает мне тарелку с чем-то шоколадным. — Бери, это кайф! — Я не ем сладкое по утрам. — Зря. — Он жует, крошки летят во все стороны. — Карл, скажи ему! — Не лезь, — Карл пьет кофе, смотрит в телефон. Но краем глаза я вижу — улыбается. --- Среда. Вечер. Библиотека. Я сижу с учебниками, готовлюсь к тесту по криминалистике. В наушниках тихо играет что-то инструментальное. — Занято? Поднимаю голову. Карл. Стоит с рюкзаком, смотрит выжидающе. — Тут полно мест. — Знаю. — Он садится напротив. — Но тут ты. Я снимаю наушники. — Ты следишь за мной? — Нет. Просто... — Он мнется. — Саймон сказал, ты здесь. Я подумал, может, вместе позанимаемся. У меня тоже тест. — По криминалистике? — По тактике. — Он достает тетрадь. — Но рядом с тобой как-то спокойнее. Я смотрю на него. Он не шутит. Серьезный, уставший, под глазами тени. — Плохо спал? — Ага. — Он трет лицо. — Мать звонила. Опять. Я молчу. Не спрашиваю, что случилось. Если захочет — расскажет сам. Мы сидим час, два. Я читаю, он пишет. Иногда наши взгляды встречаются, и мы оба отворачиваемся. Как будто поймали друг друга на чем-то запретном. Когда библиотека закрывается, выходим вместе. Ночь теплая. Звезд не видно, но фонари горят ярко. — Спасибо, — говорит Карл. — За что? — Что не лезешь. Что даешь побыть в тишине. — Он смотрит на меня. — С остальными я всегда должен что-то изображать. А с тобой... не должен. Я отвожу взгляд. — Ты тоже не лезешь. Это редкость. — Значит, мы подходим друг другу. — Или оба странные. Он улыбается. Устало, но тепло. — Наверное. У общаги расходимся по своим этажам. Но в лифте я думаю о нем. И это уже не бесит. Это... приятно. --- Суббота. Комната Карла. Впервые. Саймон притащил нас смотреть кино. У него ноутбук сломался, а у Карла есть проектор. — Это будет леге-е-ендарно! — Саймон разматывает провода, прыгает по комнате. — Пицца заказана, кола есть, чипсы — все дела! Комната Карла больше моей. Аккуратная, чистая, на стене постер «Боруссии», на полке — кубки за футбол. И фотография — пожилая женщина с добрыми глазами. — Бабушка? — спрашиваю, кивая на фото. Карл замирает на секунду. — Да. В Германии. — Пауза. — Самое дорогое, что у меня есть. Я киваю. Понимаю. Мы смотрим какой-то боевик. Сайлон комментирует каждую сцену, Карл иногда вставляет едкие замечания, я молчу. Но когда на экране герой погибает, прикрывая напарника, я чувствую на себе взгляд. Поворачиваю голову. Карл смотрит на меня, а не на экран. — Что? — шепчу. — Ничего. — Он отводит глаза. — Просто... — Договаривай. — Ты бы тоже прикрыл? — Голос тихий, серьезный. — Если бы пришлось? Я молчу. Думаю. — Не знаю, — отвечаю честно. — Никогда не был в такой ситуации. — А если бы я был на месте того напарника? В груди что-то ёкает. Слишком прямой вопрос. Слишком личный. — Ты бы прикрыл меня? — спрашиваю в ответ. Карл смотрит долго. Потом кивает. — Да. — Почему? — Потому что ты... — Он запинается. — Потому что ты настоящий. С тобой не надо притворяться. Саймон что-то орет с дивана про взрывы, но мы его не слышим. — Я тоже, — говорю тихо. — Прикрыл бы. Карл улыбается. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Но глаза светятся. — Договорились. Мы возвращаемся к фильму. Но тепло в груди не уходит. --- Три недели спустя. Пятница. Вечер. Я сижу на подоконнике в своей комнате, смотрю в окно. За спиной — гитара, на коленях — старая тетрадь с песнями. Бабушка прислала посылку: сушки, сгущенка и письмо. «Скучаю, внучек. Ты там не болей. И друзей найди хороших». Стук в дверь. Короткий, но настойчивый. Уже знаю, кто это. — Входи. Карл заходит. Без приглашения, но теперь это нормально. — Саймон сказал, ты грустишь. — Саймон много говорит. — Он переживает. — Карл садится на кровать. — Я тоже. — Я не грущу. Просто... — Киваю на посылку. — Бабушка написала. Скучает. — Ты по ней тоже? — Ага. Карл молчит. Потом встает, подходит к окну, садится рядом на подоконник. Плечом к плечу. — Моя бабушка тоже часто пишет. — Голос тихий. — Говорит, чтобы я не забывал, кто я есть на самом деле. Не терял себя в этой всей... — Он обводит рукой комнату, общежитие, Америку. — И как? Не теряешь? — Стараюсь. — Он поворачивает голову. Смотрит близко. Очень близко. — С тобой легче. Я сглатываю. Сердце колотится. — Карл... — Знаю. — Он отводит взгляд. — Я не лезу. Просто... хочу, чтобы ты знал. Ты важен. Для меня. Тишина. В коридоре кто-то смеется, на улице сигналит машина. А мы сидим на подоконнике, плечом к плечу, и это правильно. — Ты тоже, — шепчу. — Важен. Он поворачивается. Смотрит долго, изучающе. — Можно я... — начинает и замолкает. — Что? — Ничего. — Он встает. — Поздно уже. Пойду. У двери останавливается. — Дима. — Что? — Спокойной ночи. — Спокойной, Карл. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Трогаю плечо — то место, где он касался. Горячее. — Черт, — шепчу. — Во что я вляпался? Гитара молчит. Сердце стучит. И почему-то хочется улыбаться. Четверг. Ночь. Общага. Я не сплю. В окно светит луна — огромная, яркая, как будто специально для того, чтобы я не мог забыть, где я нахожусь. В чужой стране. В чужой жизни. С людьми, которые становятся... своими. Стук в дверь. Сажусь на кровати. Часы показывают половину второго. — Дима. Голос Карла. Тихий, но в тишине коридора слышно отчетливо. Встаю, открываю. Он стоит в пижамных штанах и растянутой футболке. Волосы взлохмачены, глаза красные — не спал или плакал. — Ты чего? — шепчу. — Можно войти? Отхожу, пропускаю. Он заходит, садится на пол, прислоняется спиной к кровати. Я сажусь рядом. Минуту молчим. — Мать звонила, — говорит наконец. Голос глухой, чужой. — Сказала, что они с отцом разводятся. Что я должен выбрать, с кем останусь. Хотя мне двадцать три, и я уже давно сам по себе. — И что ты выбрал? — Никого. — Он усмехается горько. — Сказал, что у меня есть своя жизнь. Здесь. Что я не буду разрываться между ними. — Правильно. — Да? — Он поворачивает голову. В темноте глаза блестят. — А почему тогда так хреново? Я молчу. Потому что не знаю ответа. — У меня бабушка, — говорю тихо. — Родителей нет. Совсем. Она одна меня растила. И когда я уезжал, она улыбалась. Сказала: «Внучек, я горжусь тобой». А у самой глаза мокрые. Карл слушает. Не перебивает. — Я думал, что привыкну. Что здесь будет легче. — Смотрю в пол. — А иногда просыпаюсь ночью и не понимаю, где я. И кажется, что я предал её. Уехал, оставил одну. — Она не считает, что ты предал. — Откуда знаешь? — Потому что бабушки так не думают. — Он кладет голову на колени, смотрит в одну точку. — Моя говорит: «Карл, живи свою жизнь. Я всегда с тобой, даже за тысячу километров». Мы сидим на полу. Два идиота, которые не знают, как справляться с этой жизнью. — Знаешь, — говорит Карл, — я думал, что ты слабый. Когда впервые увидел. С книжкой своей, в очках, с чемоданом старым. — Я помню. — А теперь думаю: ты сильнее меня. — Он поворачивается. — Ты один приехал. Никого не знал. Не пытался понравиться, не прогибался. Просто был собой. И выжил. — Не выжил. Живу. — Это и есть сила. Я смотрю на него. На его профиль, освещенный луной. На то, как он кусает губу, как сжимает пальцы. — Карл. — Что? — Ты не обязан быть сильным всегда. — Говорю и сам удивляюсь своим словам. — Можно иногда... не быть. Он молчит долго. Потом поворачивается и смотрит прямо. — Можно с тобой посидеть? Просто посидеть. Не один. — Сиди. Мы сидим до утра. Он засыпает первым — голова падает мне на плечо, дыхание становится ровным. Я не двигаюсь. Боюсь разбудить. Боюсь спугнуть этот момент. Под утро засыпаю сам. Просыпаюсь от того, что кто-то накрывает нас пледом. Саймон. Стоит в дверях с чашкой кофе и улыбается во весь рот. — Я ничего не видел, — шепчет. — Но это офигенно. — Заткнись, — шиплю, но улыбаюсь. Карл рядом ворочается, открывает глаза. Смотрит на меня, на Саймона, на плед. — Мы... — начинает. — Вы героически уснули на полу, сражаясь с экзистенциальным кризисом, — Саймон ставит кофе на стол. — Я принес завтрак. Ну, типа. Бутерброды. Мы переглядываемся с Карлом. И вдруг оба смеемся. Первый раз, наверное, так — вместе, легко, без причин. — Идите в душ, — командует Саймон. — Я пока комнату приведу в порядок. Вы тут как после боя. — Ты не наш слуга, — говорю. — А я по дружбе. — Он машет рукой. — Идите-идите. В коридоре мы стоим вдвоем. Карл смотрит на меня. — Спасибо. — За что? — За то, что был рядом. — Ты тоже. Он улыбается. Чуть заметно, но тепло. — До встречи в столовой? — Ага. Расходимся по своим комнатам. Но в груди что-то поет. --- Пятница. Вечер. Стадион. Карл уговорил прийти на его игру. — Просто посмотри, — сказал. — Мне будет спокойнее, если ты там. — Я ничего не понимаю в футболе. — Не надо понимать. Просто будь. И вот я сижу на трибуне рядом с Саймоном, который орет громче всех. — Диман, смотри! Смотри, как он ведет! — Саймон трясет меня за плечо. — Это гениально! Карл на поле — другой. Не тот уставший парень, который сидел у меня на полу. Здесь он летает. Мяч слушается его, ноги сами знают, куда бежать. Он обводит защитников, отдает пасы, и в глазах — огонь. На седьмой минуте первого тайма он забивает гол. Стадион взрывается. Саймон орет так, что закладывает уши. А Карл бежит к трибунам, смотрит вверх — ищет кого-то. Находит меня. Улыбается. Широко, открыто, счастливо. И показывает на меня пальцем. Типа «это тебе». — Ого, — говорит Саймон рядом. — Это он тебе? — Не знаю. — Знаешь. — Саймон толкает в бок. — Идиот, это же очевидно. Я смотрю на поле. Карл уже вернулся в игру, но улыбка не сходит с моего лица. — Идиот, — шепчу. Но тепло в груди разрастается. --- После игры мы ждем его у выхода с раздевалки. Саймон трещит без остановки, разбирает каждый момент. Я молчу, но внутри все гудит. Выходит Карл. Волосы мокрые, на плече полотенце, глаза блестят. — Видел? — спрашивает у меня. — Видел. — Ну как? — Нормально. Он смеется. Подходит ближе. — Для «нормально» ты слишком улыбаешься. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. — Он наклоняется чуть ближе. — И мне это нравится. Саймон кашляет. — Я, пожалуй, пойду. — Он пятится к выходу. — Дела. Очень важные. По судебной экспертизе. Пока! Убегает. Мы остаемся вдвоем. — Он всегда так? — спрашиваю. — Всегда. — Карл улыбается. — Но мы его любим. — Мы? — Ну... я. И ты, кажется, тоже. Я смотрю на него. На капли воды на шее, на счастливые глаза. — Пошли, — говорю. — Остынешь — простудишься. — Ты заботишься? — Нет. — Заботишься. — Он идет рядом. Плечом к плечу. — И мне это тоже нравится. Мы идем по пустому кампусу. Вечер теплый, пахнет травой и бензином. — Карл. — Что? — Тот гол. Правда мне? Он останавливается. Смотрит серьезно. — Правда. — Почему? — Потому что ты первый, кому я захотел что-то доказать. Не для толпы. Для себя. И для тебя. Я молчу. Потому что слова застревают в горле. Он берет меня за руку. — Можно? — Можно. Мы стоим посреди дороги, держась за руки. Два дурака, которые боялись друг друга месяц назад. — Дима. — Что? — Я, кажется... Он не договаривает. Потому что из-за поворота вылетает компания парней с криками: «Браун! Поздравлять надо!». Карл отпускает руку. Но смотрит на меня. — Вечером. Придешь? — Приду. Он уходит с командой. А я стою и смотрю на свою ладонь. Еще горячую от его касания. — Черт, — шепчу. — Кажется, я тоже. --- Ночь. Комната Карла. Стучу тихо. Он открывает сразу — будто ждал у двери. — Заходи. В комнате полумрак, горит только настольная лампа. На столе — две чашки с чаем. — Откуда знал, что я приду? — Знал. — Он улыбается. — Садись. Сажусь на пол. Он рядом. Долго молчим. Чай остывает. — Я не знаю, как это называется, — говорит Карл тихо. — То, что между нами. Не знаю, как правильно. — Я тоже. — Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Поворачиваюсь к нему. Он близко. Очень. — Я тоже. Он тянется медленно. Дает время отстраниться, если захочу. Не хочу. Первый поцелуй — осторожный, пробующий. Как будто мы учимся заново. Губы у него мягкие, пахнет мятой и чем-то родным. Отстраняемся. Смотрим друг на друга. — Страшно? — шепчет. — Немного. — Мне тоже. — И что делать? — Не знаю. — Он берет мою руку. — Но вместе, наверное, легче. Я киваю. Потому что это правда. Мы сидим до утра. Говорим ни о чем и обо всем. Он рассказывает про Германию, я — про Россию. Про бабушек, про мечты, про страхи. Под утро засыпаем на его кровати, обнявшись. Как два идиота, которые наконец-то перестали бояться. --- Утро. Суббота. Просыпаюсь от того, что кто-то тычет мне в бок. — Диман! Диман, ты тут? Саймон. Подскакиваю. Карл рядом тоже просыпается, трет глаза. Дверь приоткрыта. Саймон просунул голову и смотрит на нас круглыми глазами. — Ой, — говорит. — Я... э... Вы... Ну, в общем, я принес завтрак. Он ставит поднос на стол и пятится к двери. — Саймон, — окликаю. — Что? — Спасибо. Он улыбается. Во весь рот, как умеет только он. — Всегда пожалуйста. — Пауза. — Я рад за вас, пацаны. Правда. Дверь закрывается. Мы с Карлом переглядываемся. — Ну что, — говорит он. — Завтракать будем? — Ага. — А потом? — Потом видно будет. Он улыбается. Тянется ко мне. — Тогда сначала завтрак. — А потом? — А потом все остальное. Вместе. Я киваю. И впервые за долгое время чувствую, что все будет хорошо. Три месяца спустя. Всё изменилось. Не резко, не драматично — просто день за днём мы становились чем-то большим. То, что начиналось с неловких взглядов и случайных касаний, превратилось во что-то тёплое и настоящее. Теперь моя зубная щётка живёт в ванной Карла. А его толстовки — в моём шкафу. Потому что они пахнут им, и иногда, когда он на тренировке, я надеваю их и сижу с книжкой, чувствуя себя в безопасности. Саймон делает вид, что ничего не замечает. Хотя замечает всё. — Вы как два котёнка, — говорит он за завтраком. — Ты, Диман, когда Карл заходит, прямо светишься. А ты, Карл, вообще на него смотришь, как на последний кусок пиццы. — Заткнись, — говорим мы хором. Саймон довольно ржёт. --- Среда. Вечер. Комната Карла. Я лежу на его кровати, читаю какой-то роман на русском. Карл сидит за столом, пишет курсовую. В комнате тихо, только дождь барабанит по стеклу. — Дима. — М? — Ты когда-нибудь думал о будущем? Я откладываю книгу. — В каком смысле? — Ну... — Он поворачивается на стуле. — Что будет после академии? Ты вернёшься в Россию? Я молчу. Потому что думал. Часто. — Не знаю. — Голос тихий. — Бабушка там. Но и ты здесь. Карл подходит, садится на край кровати. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. — Я не хочу уезжать. — Тогда оставайся. — Это не так просто. — Знаю. — Он берёт мою руку. — Но мы что-нибудь придумаем. Вместе. Я смотрю на наши переплетённые пальцы. На его светлые волосы, на серьёзные глаза. — Ты правда думаешь, что у нас получится? — Правда. — Он улыбается. — Мы же справились с Томми, с твоей замкнутостью, с моей дурацкой популярностью. Справимся и с этим. — Томми до сих пор меня ненавидит. — Томми до сих пор боится, что я перестану с ним дружить. — Карл пожимает плечами. — Но это его проблемы. Не наши. Я киваю. Он ложится рядом, кладёт голову мне на грудь. — Знаешь, — говорит, — я раньше думал, что главное в жизни — быть лучшим. Забивать голы, собирать толпы, улыбаться для всех. А теперь... — Что? — А теперь я просто хочу быть здесь. С тобой. И чтобы ты был счастлив. Я глажу его по волосам. Они мягкие, светлые, пахнут шампунем. — Я счастлив, — шепчу. — Когда ты рядом. Он поднимает голову, смотрит в глаза. — Я тебя люблю, Дима. В груди что-то обрывается и взлетает. — Я тебя тоже, Карл. Мы целуемся. Медленно, долго, как будто у нас есть вся жизнь впереди. Дождь за окном усиливается. А нам тепло. --- Пятница. Вечеринка у Саймона. — Это исторический момент! — Саймон разливает колу по стаканам. — Впервые я собираю всех у себя! Цените! В его комнате тесно от людей. Тут и наш этаж, и какие-то знакомые с других факультетов, и даже пара медичек. Играет музыка, кто-то танцует, кто-то пьёт пиво. Мы с Карлом сидим в углу на подоконнике. Он обнимает меня за плечи, я положил голову ему на плечо. Нам хорошо. — Смотрите, кто тут у нас! Томми. Стоит с банкой пива, пьяный в стельку. За ним его дружки. — Русский и Браун. — Он качается. — Всё никак не растанцуетесь? — Томми, иди проспись, — Карл говорит спокойно, но я чувствую, как напряглась его рука. — А чё сразу спаться? — Томми подходит ближе. — Я просто хочу спросить. Вы чё, того? Вместе, да? Как девчонки? В комнате становится тихо. Музыка играет, но все смотрят на нас. Карл встаёт. — Томми, повтори, что ты сказал. — Я спросил, вы чё, педики? — Томми ухмыляется. — Ну так, чисто по-дружески. Карл замахивается. Я перехватываю его руку. — Не надо. — Встаю рядом. — Он не стоит. — Слышал, Браун? — Томми ржёт. — Русский тебя защищает. Как маленького. — Томми. — Голос Саймона. Жёсткий, необычный. — Вали отсюда. Прямо сейчас. Томми оборачивается. Саймон стоит с каменным лицом. Рядом с ним — несколько парней с нашего этажа. Те, с кем мы учились, с кем бегали по утрам, с кем сидели в столовой. — Ты чё, Саймон? — Томми бледнеет. — Я сказал, вали. И чтобы я тебя больше рядом с ними не видел. Понял? Томми смотрит на своих. Те отводят глаза. — Пошли, — бурчит он. — Не стоит оно того. Они уходят. Дверь захлопывается. В комнате повисает тишина. Потом кто-то включает музыку громче, и народ постепенно возвращается к своим делам. Саймон подходит к нам. — Вы как? — Нормально, — выдыхает Карл. — Спасибо, — говорю я. Саймон улыбается. Устало, но тепло. — Вы мои друзья. Я за вас горой. Запомните это. Он хлопает нас по плечам и уходит разливать напитки. Мы остаёмся вдвоём на подоконнике. — Страшно было? — спрашивает Карл. — Немного. — Я смотрю на него. — А ты? — За себя — нет. За тебя — да. — Я же сказал: я не слабый. — Знаю. — Он обнимает меня крепче. — Но я всё равно буду тебя защищать. — А я — тебя. Мы сидим, прижавшись друг к другу. Вокруг шумит вечеринка, кто-то смеётся, кто-то танцует. А нам никто не нужен, кроме друг друга. --- Месяц спустя. Воскресенье. Парк. Мы гуляем втроём — я, Карл и Саймон. Осень, листья желтые, солнце ещё тёплое. Саймон кормит белок и снимает на телефон. — Смотрите, какая милота! — Он тычет экраном. — Это будет моя новая аватарка! — Ты как ребёнок, — Карл закатывает глаза, но улыбается. — А чё сразу ребёнок? Я просто ценю прекрасное! — Саймон оборачивается. — Кстати о прекрасном. Вы сегодня просто светитесь. Случилось что? Переглядываемся с Карлом. — Мы решили, — говорю. — После академии остаёмся здесь. Вместе. Саймон замирает. — Вы серьёзно? — Ага. — Карл кивает. — Я поговорил с бабушкой. Она сказала, что главное — быть счастливым. И что она приедет в гости, когда всё устаканится. — А ты, Диман? — Бабушка тоже хочет приехать. Познакомиться с... — Я запинаюсь. — С кем? — Саймон хитро щурится. — С ним, — киваю на Карла. Саймон взрывается. — Это офигенно! Это просто офигенно, пацаны! — Он обнимает нас обоих сразу, душит в охапке. — Я так рад! Так рад! — Задушишь, — хрипит Карл. — Не задушу! — Саймон отпускает, но глаза блестят. — Вы только не забывайте меня, ладно? Когда станете знаменитыми и всё такое. — Ты — наш лучший друг, — говорю серьёзно. — Куда мы без тебя. — Никуда, — подтверждает Карл. — Ты нас познакомил. Ты нас подружил. Ты вообще всё сделал. Саймон шмыгает носом. — Я сейчас расплачусь, честное слово. — Плачь, — Карл хлопает его по плечу. — Мы не против. Мы идём дальше по аллее. Солнце садится, окрашивая всё в золото. — Ребята, — говорит Саймон вдруг. — Что? — Я горжусь вами. Правда. Мы молчим. Но внутри тепло. --- Ноябрь. Комната Карла. Поздний вечер. Мы лежим на кровати, слушаем дождь. Я читаю вслух Достоевского — он попросил почитать, чтобы слышать русскую речь. Говорит, красиво. — «Красота спасёт мир», — заканчиваю главу. Карл молчит. Думает. — А по-твоему, что спасает мир? — Не знаю. — Я закрываю книгу. — Наверное, любовь. — Банально. — Правда часто банальная. Он поворачивается, смотрит на меня. — А нас спасёт? — Что? — Любовь. Спасёт? Я смотрю на него. На его серьёзное лицо, на светлые волосы, разбросанные по подушке. — Уже спасла, — говорю тихо. — Ты разве не видишь? Он улыбается. Тянется ко мне. — Вижу. Мы целуемся. Медленно, долго, счастливо. Дождь стучит по стеклу. А нам тепло. Потому что мы есть друг у друга. Потому что всё, что было — не зря. Потому что впереди — целая жизнь. И мы проживём её вместе.