Шелк печали

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. В шумном городе люди спешили по своим делам. Их сердца наполнялись предвкушением ночи, любовью, страхом или надеждой. Двое молодых пастухов гнали свои стада назад, когда заметили фигуру в темных одеждах, которая склонилась над человеком, что лежал бездыханно у дороги. -Кто это? - Прошептал один из пастухов, с тревогой глядя на незнакомца. -Не знаю. - Ответил другой. - Но он выглядит... странно. Незнакомец поднял голову. Его длинные белые волосы струились по плечам, спадая чуть ли не до самой земли, а бледная кожа отливала голубым. Глаза, глубокие и синие, смотрели на них с невыразимой печалью. На шее его висело украшение с тремя слезами. Это был Уныние. -Он мертв. Ибо так предначертано. Те в ужасе отступили. -Кто вы? -Имя мне Луктус. Я тот, кто оплакивает. Юноши побледнели еще больше. Перед ними Божество! Вечный опустил взгляд. Его существование было парадоксом. Бессмертный, но лишенный своего места, скитающийся по мирам, как неприкаянный. Пастухи, поняв, что перед ними кто то, кого они не должны были встречать, поспешили покинуть это место. Для них он был Божеством, предвестником смерти. Для себя — навечным странником, обуреваемым скорбью, которой не было конца. Луктус провел рукой по своей шее, ощущая знакомое начертание трех слезинок. Холодное и утешительное одновременно. -Ты задержалась. -Это ты слишком быстро прибежал! - Возмутилась явившаяся из неоткуда Смерть. Ее черные волосы развивались на ветру. Одежды же были цвета ночного неба. -У каждого свой темп, братец. Я не люблю спешку. Особенно, когда дело касается работы. Смерть усмехнулась, подходя ближе. -Он был стар. Прожил долгую жизнь. И теперь его время пришло. -Пришло. И ты, я вижу, уже оплакал его. -Да. Сестра похлопала его по плечу. Жест, который мог бы быть осуждающим, но в ее исполнении был всегда как дружеское подбадривание. -Знаешь, Луктус... в твоей скорби есть своя красота. Она напоминает всем, что даже в самых светлых моментах есть место для печали. Это делает жизнь более полной. Тот голову на бок склонил. -Но кому нужна эта полнота, когда она пропитана слезами? -Всем, дорогой. Всем. Потому что без слез не было бы и смеха, не так ли? Старшая улыбнулась. В этой улыбке было что то одновременно трагическое и прекрасное. Смерть, как всегда, находила утешение в неизбежности. В том, что даже самая глубокая скорбь является лишь частью великого цикла. -К тому же, твоя тоска не всегда вредит. Наоборот иногда заставляет задуматься. Если вообще не становится точкой для возрождения из пепла. -Другие думают иначе. Моя сущность — это боль. И она проникает всюду, оставляя лишь пустоту. Вечная брату волосы поправила. После посмотрела на душу покойного, которая от тела отделилась и не могла понять, что случилось. -Не всегда, милый. Даже страх перед тобой, перед моей работой, заставляет их ценить жизнь. А твоя скорбь... она заставляет думать. Сопереживать. Чувствовать. -Хммм... -Где ты скитаешься сейчас? -Я просто шел куда падало солнце. Наверное, пойду в Царство снов. -О, Морфей всегда найдет, чем занять других! У него там вечно какие-то события, новые истории рождаются, старые переписываются. Наверняка обрадуется твоему присутствию! - Лукаво подмигнув. - А я, пожалуй, пойду. Дела не ждут. Уныние проводил взглядом сестру, растворившуюся в вечернем воздухе вместе с душой смертного так же внезапно, как и появилась. Снова остался один. Луктус глубоко вздохнул, и воздух, казалось, наполнился новыми оттенками печали. Посмотрел на небо, где уже загорались первые звезды. Каждая из них, возможно, была чьей то надеждой, чьей то мечтой, или, может быть, чьим то угасшим сердцем. Они были одиноки в бескрайней темноте. Направившись прочь от дороги, Вечный ступил на тропу. Шаги его были медленными. Каждый звук, который издавали его босые ноги, казался эхом его собственной скорби. Город, оставленный позади, погружался в сумерки. Его огни, подобно далеким звездам, обещали новые истории, новые жизни, и, конечно же, новые печали. Путь к Царству Снов всегда был непредсказуемым. Иногда проходил его за мгновение, едва успев почувствовать изменение в воздухе, а иногда дорога казалась бесконечной, наполненной тенями и отголосками забытых страхов. Сегодня же чувствовал, что дорога будет долгой. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь призрачное свечение. Воздух стал прохладнее. Уныние любил такие моменты, когда мир замирал. Постепенно краски мира стали блеклыми, очертания предметов — размытыми. Граница между мирами источалась. Почему существует скорбь? Если бы мог найти ответ, возможно, тогда бы его вечное странствие обрело смысл. Но это был вопрос, на который не могли ответить даже Вечные. Сам же был лишь воплощением печали, а не ее толкователем. В какой то момент тьма окутала его целиком. Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем почувствовал как отрывается от земли. -Брат. Морфей его бережно на руки взял. Откинул непослушную белую прядь назад. Пространство вокруг начало заполняться яркими красками и звуками. -Здравствуй, брат. Ты вновь кого-то оплакивал? Младший уткнулся носом ему в изгиб шеи. -Да. Одного старика. Его жизнь была полна. И теперь он обрел покой. - Глаза прикрыв. - А ты? Как твое Царство? -Люди спят, истории живут. -Можно остаться ненадолго? -Знаешь ведь, что всегда желанный гость в моих владениях. Уныния едва заметно улыбнулся. Он отстранился от брата и всмотрелся в его лицо. Такое же бледное, как сама луна. Черные волосы его торчали в разные стороны, а в глазах мерцали звезды. Темные одежды развевались как крылья хищной птицы. Даже в его вечной печали, они были братьями, связанными узами, которые время и пространство не могли разрушить. -Твои владения всегда полны чудес. Даже грусть здесь находит свое место. -Так и должно быть, брат. Каждый из нас занимает свое место в великом замысле. Он опустил брата землю. Тот поправил тунику, которая едва прикрывала колени. После за руку стершего взялся и за ним последовал. Морфей вел Луктуса по бескрайним просторам своего Царства, где реальность и фантазия сливаются в причудливый узор. Здесь, среди мерцающих звезд и шепчущих теней, даже самая глубокая скорбь находила свой приют, становилась частью симфонии снов. -Хочешь вина? -Не откажусь. - Тихо отозвался Уныние. Они направились к одной из бесчисленных обителей, где стены были сотканы из тумана и звездной пыли. Луктус чувствовал, как тяжесть его печали немного отступает под успокаивающим влиянием Царства снов. В этом месте, где даже самые темные кошмары обретали форму, его собственная скорбь казалась не такой уж чужеродной. Слуги Морфея, существа из грез и полузабытых историй, бесшумно скользили мимо, поклоняясь своему повелителю. Прохладное вино, поданное в серебряном кувшине, источало аромат звездной пыли и забытых мелодий. Уныние, держа кубок, смотрел в сверкающие глубины напитка, словно пытаясь разглядеть в нем отражение прошлых страданий. -Кажется, ты сегодня особенно задумчив. - Произнес Морфей. - О чем печалишься? Тот поднял взгляд. -Я просто размышляю... О том, почему скорбь должна быть вечной. Почему мое существование — это лишь тень, преследующая свет? Повелитель снов мягко улыбнулся, коснувшись его плеча. -Потому что без тени не увидишь свет. Боль и скорбь — это не конец, а лишь часть пути. Это напоминание о том, что жизнь не всегда безоблачна, но именно в преодолении печали рождается истинная сила. -Ох... Он отпил вина. Сладость приятно разошлась по телу, но горький привкус на губах не исчезал. -Ты всегда находишь слова, чтобы утешить, брат. - Прошептал, чувствуя, как тяжесть в груди немного спадает. - Но иногда мне кажется, что моя скорбь — это лишь эхо чужих страданий, которые я не могу облегчить. Сон подсел ближе и накрыл его глаза ладонью. -Каждый из нас несет свою ношу. Твоя ноша — это отражение боли мира. Но помни, что даже в самой густой тьме всегда есть искра надежды. Ты — не просто воплощение печали, а напоминание о том, что даже после слез приходит облегчение. Под прикосновением ладони Сна тьма казалась не такой враждебной, а скорее утешительной. Луктус расслабился, поддаваясь этому. Его плечи обмякли. -Однажды вам со Смертью надоест меня утешать. Был таким бесполезным... самым бесполезным из семьи. -Никогда. Луктус рвано вздохнул. Упал усыпленный, роняя кубок. Морфей подхватил брата на руки, словно легкое перышко, и отнес к ложу, сотканному из лунного света и облаков. Белые пряди упали назад, на подушку. Он смотрел на него, спящего. В этом момент видел не только воплощение Скорби, но и прекрасное, хрупкое существо, достойное покоя. Печаль Луктуса была частью великого замысла, подобно тому, как луна освещает ночь, а звезды мерцают в темноте. Морфей провел пальцами по его лбу, словно пытаясь развеять остатки тревожных мыслей. В его глазах, наполненных звездами, отражалась нежность, которую редко показывал. Иногда даже Вечные нуждаются в утешении. **** Уныние, облаченный в схенти и накидку, сшитую из нескольких кусков ткани, вышел из тени на свет. Свет факелов играл на его коротких волосах. Золотые украшения тихо мелодично позвякивали при каждом его движение. -Вы опять спорите? Страсть на ноги подорвалась. Глазами блеснула. -Уходи! Ты нам всю игру испортишь. Стоило Унынию просто появится, как любые чувства могли начать угасать! Раздражал невыносимо... Еще вечно лип к Смерти и Морфею. С ними бы и оставался! Уныние вздохнул, поднеся руку к груди. Волосы его, обрамляющие бледное лицо с голубоватым отливом, развевались в воздухе. -Но я всего лишь хотел узнать, что за игру вы затеяли на этот раз. Неужели нельзя разделить радость момента? -Ты не понимаешь! Твое присутствие – это яд, который убивает всякую радость. Ты – холод, который вымораживает самые жаркие страсти. Пусть проваливает, пока не стало слишком поздно. Пока унылая тень не поглотила их всех. Тот голову на бок склонил. -Неужели тебе и правда так нравится смущать умы людей? Он бросил взгляд на юного принца, который попал под влияние его сестры. Страсть, в расшитом золотом одеянии, отшатнулась. Ее лицо исказилось гневом. Не долго думая, схватила с низкого столика кубок вина и швырнула его в брата. Кубок угодил ему в плечо, обдавая алыми брызгами. -Тебе никогда не понять, что такое желания. Что такое стремление к чему-то большему. Ты лишь скорбь! Лишь горе. Холод, который замораживает все живое! Юноша утер лицо. Несколько слезинок скатилось по его щеке. -Я тоже мо... -Нихрена ты не можешь! - Перебирала его старшая. - Только ныть! Пойми уже наконец, что никому не нужен! Брат был как призрак. Тень, которая не может ни властвовать, ни править, ни даже осмелиться наслаждаться! Лишь горе приносить. Страдание молчала, но в ее глазах промелькнуло что то вроде сочувствия. Или так показалось? -Но я... тоже чувствую. Я чувствую так же сильно, как и вы. Возможно, даже сильнее... Посмотрел на принца, который застыл, любуясь одной из служанок. На мгновение в глазах его мелькнул огонек, которого никто из присутствующих не ожидал увидеть. Даже в самой темной бездне человеческих желаний кроется отголосок его собственной сущности. Ведь тоже мог желать... Тоже могу стремиться... Может быть, его стремление – это не обрести, а отпустить? Отпустить боль, отпустить страдания... А желанием было желание найти покой. Страсть фыркнула. Рядом с Унынием оказалась и за шею его обеими руками схватила, намереваясь удушить. Тот задыхался, но не сопротивлялся. -Да сделай ты хоть что-нибудь! Удушу! Луктус лишь закрыл глаза, позволяя захлестнуть себя волне удушья. На его бледно-синих губах расцвела легкая, едва заметная улыбка. -Ты пытаешься убить меня, сестра-брат? Страдание, наблюдавшая за этой сценой, издала тихий, утробный звук. Тот мог быть чем угодно – от смеха до стона. Видела в брате не только олицетворение печали, но и отражение самой сути бытия. Мир был полон боли, и Луктус, словно губка, впитывал ее, превращая в тихую, всепоглощающую скорбь. Страсть отшвырнула брата в сторону. Тот упал на пол. Золотые украшения зазвенели громче. -Как грубо... -Ну давай. Пожалуйся кому-нибудь. За тебя никто не вступится! Уныние поднялся с пола, словно не ощущая боли. -Вот как это — желать. - Прошептал тот, касаясь своих губ. Его голос был едва слышен на фоне шума в зале. - Это привязывает, словно цепь, и заставляет забыть обо всем, что имеет значение. Страсть, увидев, что Уныние не изменился в лице, снова пришла в ярость. Ее взгляд упал на кубок с вином, который сама же швырнула. Но на этот раз Уныние был готов. Он ловко увернулся, и кубок разбился о стену, разбрызгивая алые капли. -Твои попытки разжечь во мне гнев тщетны. Луктус подошел ближе к принцу, переставая быть невидимым, и положил ему руку на плечо. Юноша в лице изменился. До этого момента погруженный в собственную одержимость, вздрогнул, словно пробудившись от долгого сна. Бледное лицо Уныния показалось ему знакомым, хотя не мог точно вспомнить, где видел его раньше. Голубоватый отлив кожи и синие глаза, в которых, казалось, отражалась бездонная печаль, притягивали взгляд. -Я... как я тут оказался? -Вы шли в свои покои, ваше высочество. Позвольте вас проводить. Тот кивнул, все еще прибывая в замешательстве. Последовал за ним. -Кто ты, жрец? Я... где-то видел тебя уже. -Возможно во снах. Страдание медленно повернулась к Страсти, которая рвала и метала только больше. -Ты это так просто оставишь? -Он не причинил мне вреда. Но это не означает, что я не должна наказать его за дерзость. Я — это свобода! Свобода от всего, что сковывает. От всего, что ограничивает. И если Уныние пытается отнять ее у меня, я буду сражаться... Уныние вел принца через шумные коридоры дворца. Тот, освободившись из плена своей одержимости, казался растерянным, но в то же время спокойным. Его взгляд, ранее затуманенный желанием, теперь был чист и ясен, отражая лишь легкое удивление. -Я не помню, как попал туда. Все было… туманно. -Путь к себе часто бывает окутан туманом, ваше высочество. Но вы нашли дорогу. И это главное. Почувствовал легкое притяжение. Едва уловимое, но сильное. Желание помочь, желание увидеть сияние в глазах, которые еще минуту назад были полны страсти. Это было не его желание, но оно отражалось в нем, словно эхо. Дал человеку иной путь. Спокойствие. Умиротворение. Хотел, чтобы этот юноша обрел покой, которого сам так жаждал. И в этом, возможно, заключалось его единственное, истинное желание. -Так кто ты такой? -Разве вам так важно мое имя? Считайте, что я тот, кто несет утешение, а не тот, кто его ищет. Тот, кто знает цену скорби, но и ценит проблески надежды. Он улыбнулся, и эта улыбка, едва заметная, принесла принцу необъяснимое облегчение. В тронном зале Страсть продолжала свой гневный монолог, не подозревая, что ее брат только что изменил ход одной человеческой судьбы, подарив ей нечто большее, чем мимолетное удовольствие – шанс найти себя. А Уныние, как всегда, продолжил свой путь, неся вечный груз, но находя в нем странное, успокаивающее значение. **** Эпоха Сэнгоку. Воздух гудел напряжением, словно струна, готовая лопнуть. Поля, залитые кровью бесчисленных сражений, теперь покрывались осенней листвой, предвещая новую смену сезонов, возможно, приносящую не покой, а новые бедствия. В таких землях, где жизнь ценилась меньше, чем лезвие меча, печаль могла стать не просто эмоцией, а проклятием. -Будете еще что-нибудь? Уныние взгляд поднял. Прибывал в таверне, где разговоры и смех смешивались в шум. Девушка, служанка с простым, но добрым лицом, склонилась над столом, ожидая ответа. Ее взгляд, в отличие от большинства, не выражал ни страха, ни осуждения, лишь легкое любопытство. Никогда не видела таких необычных людей. Наверное, это был бродячий актер. -Да. Еще сакэ. Девушка подлила ему сакэ. Шум таверны, звон посуды, обрывки разговоров – все это сливалось в единый гул. Не искал просветления, не ждал чуда. Лишь наблюдал, как течет жизнь, как люди радуются и скорбят, как сменяются эпохи, оставляя после себя лишь эхо прошлого. -Вы пришли издалека? -Я? Да... Путешествую. -Куда держите путь? Уныние отпил глоток сакэ. Теплый и терпкий лишь на мгновение взбодрил. -Куда пути ведут, туда и я. Везде мои тропы. Служанка улыбнулась, не в силах понять всю глубину его слов. Для нее это был лишь чудак. Искатель приключений. Не видела в нем олицетворение скорби. Перед людьми тот был лишь юношей, в чьих глазах застыла печаль. -Вы поэт? -Я?... нет. Мне больше нравится рисовать. Внезапно, в зале таверны возникла суматоха. Несколько самураев, грубо отталкивая посетителей, ворвались внутрь. Их глаза горели жаждой крови. Один из них заметил чужака, сидящего в углу, и направился к нему, обнажая меч. -А ты кто такой? - Прорычал он. - Зачем ты здесь? Уныние поднял голову. Его синие глаза, обычно полные вселенской скорби, на мгновение вспыхнули огнем. Не хотел Силу применять, но, кажется, придется. Местные еза пару прошедших столетий, что тут бродил, окрестили его Надима и причислили к Божествам. Бог горя и слез. Опять. Он поднялся, выпрямляясь во весь рост. Несколько золотых заколок выпало из сложной прически. Самурай, осмелившийся подойти, оказался слишком самонадеян. Вечный не стал церемониться. Воздух вокруг него заклубился, словно промозглый туман. Воины, несмотря на всю свою храбрость, почувствовали, как их тела сковало ледяным дыханием вселенской тоски. Оружие выпало из ослабевших рук, а на лицах застыло выражение чистого ужаса. Больше не видели человека. Теперь перед ними было воплощение того, что даже самые отважные старались заглушить в себе — невыносимую тяжесть горя. Таверна замерла. Шум и гам моментально стихли, сменившись звенящей тишиной. Служанка, придерживая поднос, испуганно смотрела на разворачивающуюся сцену. Но страх ее был иным — не перед насильем, а перед тем, что казалось проявлением самой сути бытия, обличенной в эту печальную форму. Видела, как из глаз юноши, еще мгновение назад наполненных лишь грустью, теперь струился яркий, холодный свет, как будто тысячи звезд отражались в небесной синеве. Самураи, еще недавно грозные воины, теперь жалко прижимались друг к другу, словно пытаясь спрятаться в тени чужого страдания. Один из них, самый молодой, начал плакать. Его слезы текли ручьями, и в каждом из них отражался мир, полным боли и утрат. Видел перед собой не врага, а зеркало собственной души. Зеркало, в котором отражались мимолетность жизни, хрупкость надежд и неумолимость судьбы. Это было не нападение, а принуждение к восприятию истины. Уныние кивнул. Отпустил свою силу, оставив лишь легкий след холода в воздухе. Люди, очнувшись от морока, вскрикивали, но в их криках было больше изумления, чем страха. Вечный опустился обратно. Поднял пустую пиалу. -Еще сакэ, пожалуйста. Служанка отмерла, в себя приходя. Дрожащей рукой снова наполнила его пиалу. В ее глазах теперь читалось не только любопытство, но и благоговейный трепет. Поняла, что перед ней не просто путник, а нечто намного более древнее и могущественное. Существо, чья суть была сама печаль, принявшая облик юноши. Молча вернулась к своим обязанностям, но теперь каждый ее взгляд, брошенный в сторону Уныния, был исполнен немой мольбы о прощении и понимания. Уныние же, приняв очередную порцию сакэ, снова погрузился в себя. Самураи, хоть и ошеломленные, начали осознавать, что столкнулись с чем то, что выходит за рамки их мирских войн и распрей. В их глазах читалось раскаяние, осознание собственной ничтожности перед лицом вечных истин. Небо за окном посветлело, намекая на приближение рассвета. Надима поднялся, оставив на столе несколько монет, которых хватило бы служанке на целый месяц. Его трапеза подходила к концу, а вместе с ней и его пребывание в этой таверне. Никто не пытался его задержать. Ни слова не было сказано. Существо, воплощение скорби, оставило после себя лишь тишину и едва уловимый запах осени, смешанный с ароматом сакэ. Он вышел в прохладный утренний воздух. Перед ним простиралась дорога, ведущая в неизведанные земли. Где то там его ждали новые встречи, новые свидетельства человеческих страданий и, возможно, лишь мгновения забытья. Тот прикоснулся к подвеске с тремя слезинками, ощущая холод металла – постоянное напоминание о том, кем был и куда всегда возвращался.