Солнечный зайчик на прицеле

День 874. «Пахнет нашатырем и мокрой казенной ветошью. В коже тесно, как в старом демисезонном пальто, которое мало в плечах. Нас сшили суровыми нитками, прямо по живому, не спросив. Бежать некуда — выход заварен. Теперь всё общее: и кашель, и этот липкий страх, и даже то, что ты считал своим. Мой напарник. Мой соглядатай. Мой кусочек мяса в соседнем кресле. Родной мой.» Нико захлопнул дневник. В голове было пусто и чисто, будто там прошлись веником или сделали лоботомию тупым ножом. Всё. Последний этап «Синхронизации» сожрал остатки приватности. Теперь за затылком всегда кто-то дышит. Ранее их, обмякших и липких от пота, приволокли в камеру. Санитары тащили их за подмышки, как пустые пододеяльники, и швырнули на пол, будто тряпичных кукол с вылезшей набивкой. Глухой стук костей о бетон. Странно было бы обижаться — они и есть куклы. У них внутри теперь не душа, а общая электрическая схема. Нико лежал на полу и чувствовал, как у Льюиса в соседнем боксе немеет левая нога. Это было так буднично и тошнотворно, что хотелось выблевать собственную память. Но блевать было нечем — проект выпил их досуха. Осталась только «Серебряная стрела», которая ждет своего двухголового хозяина. Проект "Синхронизация" — это когда из двух живых людей собирают один рабочий механизм. Людей собирают в одно целое, будто они лишь запчасти конструктора. До этого двенадцать пилотов просто вытекли из комбинезонов: мозги не выдержали двойной нагрузки, сгорели, как дешевые предохранители. Всё ради "Серебряной стрелы". Эта железная птица слишком сложная, одному человеку в ней делать нечего — не хватит ни рук, ни глаз, ни скорости мысли. Сколько бы людей не погибло, а ей все мало. Эта блестящая дрянь, верх передовых капризов. Зверь, который жрет пилотов на завтрак. В диспансере пахнет хлоркой и жареным мясом — это чьи-то руки догорели в кабине. Тех, кто "не потянул", тихо списали и спрятали по сусекам базы — чтоб не смущали живых. Каждый раз когда они садятся в кабину этой птицы у Нико возникает мысль о том чтобы вырвать руки по локоть, создателем это шедевра. Но начальство решило: если одна голова не варит, сошьем две. Суть простая и страшная: тебе в затылок втыкают штекер, и твой разум перемешивают с чужим, как бетон в миксере. Ты чувствуешь, как у напарника чешется пятка, как он боится смерти и что он ел на завтрак. Вы теперь — один четырехрукий пилот. Одно дыхание на двоих, одна судорога на штурвале. Ты больше не Нико. Ты — половина системы управления. Вас спаяли в одно целое ничего. У вас нет личностей. Теперь вы, — одно единое. Нико прижал ладонь к стене. Стены тут обернули поролоном и дерматином, чтоб смертники лбы не расшибали раньше вылета. За этой перегородкой ворочался тот, кого в него вшили. Льюис. Росберг чувствовал его кожей: как тот лупит кулаками в подушку, как материт этот бетонный мешок и рвет зубами казенное одеяло. Каждое движение Хэмилтона отдавалось у Нико в затылке, будто это его собственные пальцы сводило судорогой. — Хватит лезть мне в череп, Росберг. Свали из моей головы. — Голос Льюиса прошипел прямо внутри ушной раковины. Чисто, без помех, будто он стоял за спиной и дышал в шею. — Я не лезу. Оно само льется, — выдохнул Нико. — Я… И тут мысли пошли вразнос. Из памяти, как из старого комода, посыпались пыльные архивы: глупые оправдания, детские страхи, постыдная мелочь. Стыд обжег обоих — один общий ожог на две рожи. Выбора не было. Проект «Синхронизация» — это когда тебя заставляют жрать чужие сны и запивать чужим потом. Ты больше не один в своей конуре. Теперь в твоем мозгу всегда кто-то ходит в грязной обуви. Что знает о тебе все. Даже слишком много. Нико уткнулся лбом в холодный дерматин стены. С той стороны Льюис затих, но это затишье было хуже крика — это было тяжелое, свинцовое отвращение, которое Нико чувствовал своим собственным желудком. — Льюис, — позвал Нико, и его голос в голове напарника прозвучал как треск старой пластинки. — Ты когда-нибудь думал... ну, про воздух? Настоящий. Который не из баллонов, не с привкусом машинного масла? Льюис не шевелился, но Нико почувствовал, как в чужом сознании заворочалась тяжелая, жирная злоба перемешанная с горстью отвращения. — Воздух, Росберг? Ты серьезно? — мысли Льюиса были как удары тока. — Ты у меня в кишках сидишь. Я в туалет иду — ты там. Я глаза закрываю — и вижу твои дурацкие воспоминания про каких-то ящериц. Какая, к черту, свобода? Свобода — это когда я проснусь и не буду знать, что у тебя болит левый коренной зуб. Свобода — это тишина в черепе. Глухая, как в могиле. Чтобы только я. Один. Нико сглотнул. Чужой ком в горле мешал дышать. — Ты меня ненавидишь за то, что я тебя люблю? За то, что я... чувствую тебя? — Я тебя не ненавижу, Нико. Хуже. Ты для меня — как лишняя конечность, которую пришили криво. Ты мешаешь мне быть собой. Ты пророс в меня, как грибок в сырой стене. Я хочу выскоблить тебя из себя ножом. Свобода — это когда я перестану чувствовать твою «любовь», потому что она пахнет для меня гарью и старыми бинтами. Понимаешь? Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Совсем. Нико закрыл глаза. В голове Льюиса пульсировала одна единственная мечта: ОТСОЕДИНИТЬСЯ. Любой ценой. Даже если с мясом. Даже если в пустоту. Лишь бы почувствовать свое тело, своим. А не достоянием одной железной твари. — Мы срослись, Льюис, — Нико сполз по стене, обнимая себя за плечи, пытаясь нащупать границы своего тела, но пальцы чувствовали только чужую дрожь. — Как солдаты в братской могиле. Ты не можешь просто вырезать меня. Если я уйду, у тебя в голове останется дыра размером с кулак. — Я согласен на дыру, — выдохнул Льюис. Его мысли стали холодными, как жидкий азот. — Лишь бы не чувствовать, как ты... как ты любишь меня. Это самое мерзкое, Росберг. Твоя любовь пахнет гарью и гнилью. Она как паразит, который заполнил мой желудок. Ты вырастаешь во мне понемногу, а я... я просто хочу выблевать тебя вместе с кишками. Нико закрыл глаза. В темноте век он снова увидел их «Серебряную стрелу». Завтра полет. Завтра их снова вошьют в это железное кресло, воткнут штекеры, и они станут одним четырехруким богом войны. Но бог был болен. И его больше нельзя вылечить. Они сгнили изнутри, призираемые друг другом. Льюис вцепился в виски, пытаясь заглушить помехи в этой общей черепной коробке. В их ментальном отсеке наступила тишина — липкая и пустая, как брошенный процедурный кабинет. Инструкции обещали «высшую форму связи», но по факту это была просто общая камера с мягкими стенами. Счастье в этом проекте не предусматривалось техническим заданием. Его отобрали вместе с гражданской одеждой, если оно вообще когда-то числилось в их личных делах. С самого первого шва и до победного конца. Военные мельтешили, а медики ковырялись в их телах с тем же скучающим видом, с каким слесарь меняет прокладки в старом кране. Снова «технический осмотр». Снова полет, где надо будет убивать: сначала кого-то в прицеле, а потом — остатки самих себя в кабине. Этих тряпичных кукол в чистых мундирах запихали в кресла, как ветошь в пазы. Солдаты на аэродроме отдавали им честь, но это было похоже на прощание с покойниками, которых забыли похоронить. Парадные звания «героев» висели на них, как чужое платье не по размеру. Молодые призывники больше не пучили глаза от восторга. В их зрачках, мутных от недосыпа, читалась только тихая, брезгливая жалость. Для них Нико и Льюис не были «высшей формой доверия» или «вершиной пилотажа». Они были просто двумя калеками, которых сшили в одну неудобную конструкцию. Инвалиды с общими мозгами, выставленные на витрину проекта, который уже давно провонял смертью. Железная птица, пропитанная застарелым страхом, рвала асфальт. Свободой не пахло — пахло озоном и предсмертным потом. 12 000 метров. Там, наверху, мир внизу кажется просто пылью на линзе. Пока Льюис впивался в маршрут, считывая цифры прямо сетчаткой, Нико гладил закрылки, а в черепе у него разрасталась одна-единственная, слишком личная мысль. «Свобода. Глюк в системе. Коллективный бред, в который мы поверили, чтобы не вскрыться». Нико скользнул взглядом по профилю Льюиса. По этой родной коже, которую он чувствовал, как свою собственную, — и от этого хотелось содрать её с обоих. Ремни сегодня жали, как колючая проволока. Росберг нащупал замок. Сухой щелчок металла прозвучал в мозгу громче, чем рев турбин. Кожаная хуйня сползла, как чешуя с дохлой змеи. — Знаешь, я всё еще люблю тебя. — Нико сделал небольшую паузу в одну десятую секунду. — Это наш секрет на двоих. Прости меня, Лу. Нико впервые выплюнул слова вслух, ломая эту стерильную тишину что они сохраняли будто негласное правило. Нико впервые за месяцы подал голос — настоящий, живой, а не этот электронный шепот в голове. Дню номер 875 не суждено было стать записью в журнале. Нико выхватил блокнот, швырнул его на колени напарнику и дернул рычаг. Кабину вывернуло. Давление ударило в грудь, ледяной воздух вцепился в горло. Нико шагнул в пустоту. Это не был полет — это был разрыв ткани. Его тело стало легким, как пустой фантик. Невесомость обволокла его, забивая уши ватой. Связь рвалась с хрустом, с дикими помехами, выжигая нейроны. И последнее, что прошило затухающий мозг, — немое, чистое, как спирт: — Спасибо. Льюис судорожно вцепился в штурвал, стараясь не выблевать остатки чужого сознания. В черепе искрило: Нико уходил, забирая с собой куски их общей памяти, но оставляя после себя жгучие, фантомные судороги. Времени на «подумать» не было. Хэмилтон развернул железную гадину носом к базе — пришло время вернуть хозяевам их ебучий подарок. Снаряд ушел вниз с тонким, издевательским свистом. Льюис не стал смотреть на взрыв — он рванул «Стрелу» в сторону, туда, где среди скал в жопе мира его ждала тишина. Полет обещал быть долгим, но теперь в кабине было по-настоящему пусто. По телу пошли злые мурашки, соски встали от холода, просочившегося сквозь обшивку. Льюис кожей чувствовал, как Нико — там, внизу — входит в ледяную воду, как тысячи иголок втыкаются в его тело. Связь умирала, пульсируя последним общим воспоминанием, которое Росберг швырнул ему в лицо перед прыжком, как разбитое зеркало. Воспоминание ввинчивалось в извилины, прикипая к сердцу раскаленным клеймом. Льюис и так помнил каждый миллиметр того дня, но сейчас это ощущалось как последняя передача данных перед полным обрывом кабеля. Солнце било по глазам, выжигая сетчатку. Вода блестела меж деревьев, тяжелая и теплая, как парное молоко. Жгучий, липкий июль. Они — еще просто пацаны, мокрые, шумные, брызгаются речной мутью, не зная, что их когда-то зашьют в металл. Нико выкарабкался на берег, нашарил в кармане зеркальце и поймал им яростный, слепящий луч. Прыгучее солнечное пятно, это маленькое чудо на ниточке света, приземлилось Льюису прямо на ключицу. — Эй! Ты чего творишь, придурок! — Льюис захлебывался смехом, вылезая на траву. Он смотрел, как Нико завороженно ловит свое отражение в мелком осколке. — Скажи же, мне идут длинные волосы? — Нико поправил мокрую прядь, и в его глазах тогда не было никакого страха, только чистое самолюбование. — Ха! Еще бы не шли. Тебе всё идет, примадонна ты моя. — Твоя? Кажется, у тебя перегрев мозгов случился на солнце, Лулу. — Ну-ну, кто бы говорил. Учитывая, как ты вчера по синьке клялся мне в вечной любви под забором. Нико резко захлопнул зеркальце — сухой, пластмассовый щелчок прямо перед носом Льюиса. — Тихо ты. Это наш секрет. На двоих.