Весна в горошек

Пилюлькин не сомкнул глаз всю ночь, хотя ему этого и очень сильно хотелось, но нельзя было оставлять больных без присмотра, ведь они все ещё были в нестабильном состоянии. Приходилось раз в три часа подходить и мерить им температуру, слушать дыхание и следить за тем, чтобы они не чесались во сне. В палате раздавались лишь тихое шуршание его ног в резиновых тапочках, скрип кроватей от того, что кто-то из пациентов решил повернуться во сне на другой бок, да тихое бормотание и сопение сквозь забитые слизью носы, которые он систематически закапывал специальными каплями при помощи пипетки. — «Выспишься, когда все будут здоровы… С Укольчиком ты неделями мог ночью не смыкать глаз, а днём работать в полную силу, так, что же ты, три дня потерпеть не способен? Доктор Пилюлькин никогда не сдаётся перед такими пустяками!» — подбадривал он себя, пусть и слабо верил в собственные мысли. Просто так было легче отгонять пелену сна, что систематически появлялась перед глазами вместе с зевотой, которая с каждым часом становилась всё более частым явлением. Под утро доктор решился на отчаянный шаг и заварил себе чашку крепкого кофе, хотя и считал это средство самым вредным из всех возможных. Но, когда он, покачиваясь, появился в дверях палаты с кружкой в трясущейся руке, то его встретил самый настоящий кавардак: Торопыжка и Незнайка, которые проснулись самыми первыми, решили, что раз уж они почувствовали себя лучше, то можно и поиграть в салочки прямо в палате. Эти двое носились по помещению с громкими криками, прыгали по койкам и в какой-то момент чуть не снесли стеклянный шкаф с медикаментами. За этой всей вакханалией со своих мест наблюдали испуганный Тюбик и ничего не понимающий спросонья Гусля у которого, судя по чуть розоватому цвету лица, опять подскочила температура. — Братцы… Можно хотя бы на пол тона потише… — попытался он было вразумить развеселившихся соседей, но его слабый голос потонул в гуле смеха и топота голых пяток по полу. — Не догонишь! Не догонишь! — заливался соловьём Незнайка чуть сипящим голосом, а после громко закашлялся, из-за чего запнулся о ножку койки художника и чуть не свалился на него, а Торопыжка этим воспользовался и осалил «соломенного», чему был несказанно рад, ведь уже чувствовал сильную усталость. — Всё! Теперь ты водишь. — Ничего подобного! Это не честно! Я споткнулся! — Ну, я же тебя поймал, а из-за чего это произошло — не суть важно! — протараторил малыш, пытаясь отдышаться, так как лёгкие горели и их сильно сдавливало. — Как так не важно?! Ещё как важно! — возмутился Незнайка, вставая перед оппонентом в боевую стойку. — Я тебе сейчас как дам, не важно! — Не обломайся только! У меня тоже кулаки так то имеются… А ты — малявка — Торопыжка тоже был готов схлестнуться с обидчиком. — Это кто ещё малявка? А ну, иди сюда… — для Незнайки подобное обзывательство было высшей степенью оскорбления и унижения его чести и достоинства. После такого он был готов драться с обидчиком до последнего живого места на теле. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ??? — грозный голос Пилюлькина заставил обоих малышей тут же отскочить друг от друга и виновато посмотреть на доктора, который выглядел очень помятым и раздражённым. — БЫСТРО ПО СВОИМ КОЙКАМ РАЗБЕЖАЛИСЬ, ОЛУХИ! И КАЖДЫЙ СЕЙЧАС ПО ЛОЖКЕ КАСТОРКИ ПОЛУЧИТ… — он стукнул кружкой по тумбочке так, что большая капля коричневой жидкости выплеснулась прямо на её светлую поверхность, заставив бедного Тюбика вздрогнуть и накрыться одеялом с головой, чтобы не видеть всего этого. — Пилюлькин… А, может, не надо? Мы просто… Мы не нарочно… — заблеял Незнайка, но тут же пожалел, что вообще открыл рот. — По две ложки… — припечатал доктор, вынимая из шкафчика большую склянку коричневого стекла, в которой переливалась густая маслянистая жидкость, и большую ложку, которая зловеще поблёскивала в белом свете палаты. Пришлось нарушителям спокойствия, не без небольшого сопротивления и недовольства, глотать неприятную субстанцию. — Фу… Почему она с каждым разом всё противнее и противнее… — отплёвывался «соломенный». — Чтобы ты наконец-то своей «тыквенной головушкой» осознал, что, когда тебе говорят лежать в горизонтальном положении, то это означает, что нужно лежать в горизонтальном положении, а не носиться по палате, как взбесившийся кузнечик! — рявкнул доктор, оставляя бутылочку с касторкой на виду, дабы у шалунов не возникало больше желания нарушать дисциплину и покой в медучреждении, после чего сунул каждому из них под мышку градусник. После этого он прикрыл глаза, тяжело выдохнул и вновь открыл их, но только на этот раз в них уже не было той ярости и раздражения, как несколькими секундами ранее. В этот момент он наконец-то обратил внимание на музыканта, которому, по-видимому, стало ещё хуже от всех этих криков и ругани. — Гусленька, тебе плохо? Где болит? — доктор тут же понизил громкость голоса и осторожно, совершенно не так, как только что расправлялся с Торопыжкой и Незнайкой, приложил руку к его лбу, который вновь был горячим, но не настолько сильно, как накануне, но тоже вызывало тревогу. — Так… Это не очень хорошо. Держи градусник и ложись… Вот так, на бочок. Аккуратненько… Вот видите, к чему приводит ваше непослушание? — с осуждением посмотрел он на виновников, из-за чего те вновь стыдливо потупили взгляд. Гусля двигался очень медленно и с большим трудом, но всё же лёг так, как его попросили и прикрыл свои изумрудные глаза, ведь от яркого света они начали болеть и слезиться. — Пиль… Голова… Раскалывается… — жалобно проскулил он, еле сдерживая слёзы, которые так и норовили побежать из глаз, чего Гусля себе позволить не мог. Это бы очень сильно ударило по его самооценке интеллигента. — Знаю, дорогой, знаю. Потерпи ещё немножко, пожалуйста. Сейчас температура измерится, и мы поймём, давать ли тебе жаропонижающее и обезболивающее в виде микстуры или, к сожалению, придётся колоть… — доктор погладил музыканта по влажным каштановым спутанным локонам и бережно опустил пальцы на его виски, чтобы прощупать, насколько же сильно сдавлены мышцы спазмом. Результат его не очень удовлетворил, поэтому он начал легко их массировать, дабы хоть немного облегчить страдания больному. Музыкант на его действия сначала слабо дёрнулся, потом пискнул, но вскоре замолчал, так как монотонные надавливания и массирование, действительно, позволили ему почувствовать себя хоть немного лучше. — Только… Не укол… Мне вчерашнего хватило… — прошептал он, но вдруг почувствовал, как его кто-то взял за руку. Он приоткрыл глаза и увидел перед собой чуть влажные карие глаза Тюбика, который стоял рядом с его кушеткой, завернувшись в одеяло, смотря на друга с тревогой и жалостью. — Гуся, ну, ты чего так расклеился? Ладно я — у меня здоровье хрупкое, как мел, которым я иногда работаю, а ты же у нас такой прочный, как струна натянутая. Зачем же ты так? — в голосе художника зазвучали плаксивые нотки и он шмыгнул, не то от насморка, не то от того, что, действительно, собирался убиваться над плачевным состоянием друга. Малыш, услышав голос Тюбика, тут же попытался убрать с лица страдания и улыбнуться, чтобы друг так сильно не нервничал, но у него это плохо получилось. — Тюбичек, не переживай ты так. Сейчас мы его подлатаем, и всё будет хорошо — погладил художника по плечу доктор, пока другой рукой вытягивал градусник из-под руки пациента. Он приподнял руку, чтобы лучше видеть шкалу и нахмурился. — Угу… 38,5. Пограничная, но думаю, что микстура здесь вполне справится. Гусля, садись, только очень осторожно. Тюбик, помоги ему, пожалуйста, а я пока лекарство подготовлю — с этими словами, Пиль повернулся и направился к тому же шкафчику, откуда некоторое время назад взял касторку. В пластиковом стаканчике с водой он развёл несколько прозрачных капель парацетамола и добавил ещё небольшое количество успокоительного на травах, которое имело приятный аромат и было сладковатым, чтобы перебить вкус горечи от обезболивающего и жаропонижающего. С этой смесью он вернулся к больному, который выпил всё содержимое стаканчика одним глотком, даже не поморщившись. — Ну, как? Очень горько? — сочувственно поинтересовался Тюбик, поглаживая музыканта по бледной руке с тонкими пальцами. — Хм… Ни капельки. Даже очень вкусно — с благодарностью посмотрел музыкант на Пилюлькина, чувствуя, как ему постепенно становится заметно легче. — Всё, а теперь ложись и отдыхай. Скоро должен Пончик принести завтрак, а до этого обработаем высыпания. Все готовим вашу кожу к осмотру и «озеленению» — объявил он остальным больным, которые уже надеялись на то, что о них забыли. Оставшееся утро прошло в больничной рутине: осмотр и обработка сыпи, потом полоскание горла с неизбежными комментариями по поводу неприятного вкуса раствора, затем вновь измерение температуры и завтрак, состоящий из густой манной каши и небольшой булочки с чаем. К радости и облегчению доктора на этот раз все всё съели без капризов. — Значит так… — цитируя своего лучшего друга, Пилюлькин начал собирать чемоданчик для обхода оставшихся больных. — Если я вернусь и здесь опять будет вакханалия — простым замечанием и порцией касторки вы точно не отделаетесь — пригрозил он Незнайке и Торопыжке, а затем повернулся к музыканту и сказал чуть более спокойным тоном. — Гусленька, если станет хуже — выпей ещё ложку вот этого лекарства, но постарайся, пожалуйста, до моего прихода просто поспать без происшествий, хорошо? — он достал склянку с парацетамолом и поставил её на тумбочку рядом с кроватью малыша, после чего подхватил свой чемоданчик и вышел, оставляя пациентов в одиночестве. Но в коридоре его остановил звон телефона, который раздался из его кабинета. Доктор бросил чемоданчик и кинулся к аппарату, рывком снимая трубку с рычага в надежде, что это Знайка звонит сообщить, что они там с его коллегами учёными чуть побыстрее поработали мозгами, и он возвращается домой, но к его разочарованию из трубки раздался чуть виноватый грубый голос Винтика. — Пилюлькин, доброе утро. Тут такая ситуация произошла… В общем, я вернусь только ближе к вечеру. Оказалось, что одна из деталей не исправна, поэтому мне придётся задержаться, чтобы мне её заменили на целую. Мне очень неловко тебя просить, но не мог бы ты ещё немного последить за Шпунтиком и всё ему объяснить? — старший механик заметно нервничал, постоянно сглатывая и постукивая костяшками пальцев по поверхности телефонного аппарата. Доктор на эту не самую приятную новость тяжело выдохнул, но ответил тихо и спокойно. — Ничего страшного. Я справлюсь. Работай спокойно… — Спасибо тебе большое, Пиль. Я буду должен — горячо поблагодарил его механик и повесил трубку, сразу же убегая по неотложным делам. — Да не за что… — пробормотал доктор уже не понятно кому, прижимая трубку к груди и глядя в стену остекленевшим взглядом. Когда за Пилюлькиным захлопнулась дверь, все пациенты выдохнули с облегчением. — Что-то Пиль с каждым днём всё более нервный и раздражительный… — заметил Торопыжка, скучающе разглядывая белый потолок палаты и блуждающие по нему блики от солнца. — Да он всегда такой был, есть и будет… Ничего не меняется — буркнул Незнайка, лениво потягиваясь и позёвывая. — Ну, я бы не сказал, что всегда. В этот раз, как-то особенно сильно — согласился с Торопыжкой Тюбик, который в этот самый момент поправлял подушку уже спящего друга.

***

У домика близнецов на этот раз было очень шумно. Окна вновь были нараспашку, а оттуда летели перья и слышались громкие крики и ругань. Судя по всему, Авоська с Небоськой устроили бой подушками. Пиль остановился на пороге и зажмурился на несколько секунд, переводя дыхание, которое начало походить на свист чайника, который забыли на плите. — «Спокойно… Не трать силы и нервы, которых и так остались лишь на то, чтобы просто уснуть под ближайшим кустом… Они просто маленькие больные дурачки…» — постарался успокоить себя доктор, что вышло, не сказать чтобы удачно, но у него хотя бы пропало желание вывесить озорников за шиворот на эти самые открытые ставни. Дверь с громким стуком распахнулась как раз в тот момент, когда Авоська чуть не спихнул брата с кровати спиной прямо на стоящую рядом тумбочку с лекарствами, которые за это утро так никто и не принял. Он замер с порванной подушкой в руках, с радостной ухмылкой глядя на вошедшего доктора. — Ой, Пилюлькин. С добрым утром! А мы, это… Авось, хорошо себя чувствуем! — он схватил брата за руку, оттянув его подальше от края кровати. — Небось, температуры уже нет и практически не чешется… — поддакнул ему раскрасневшийся от бурной деятельности брат и тут же почесал плечо, на котором виднелась большая гематома от постоянного воздействия ногтей. — Вы двое совсем уже страх и всякий разум растеряли, пока тут прыгали и носились?! Быстро легли! Я кому сказал окна не открывать и лекарства принимать, соблюдая при этом постельный режим, а? Вы хотите месяц провести в лежачем положении без возможности выйти на улицу, пока все будут радоваться солнышку и теплу? Вы этого хотите? — рявкнул доктор, но не сколько грозно, а вымученно, что тут же уловили близнецы и отметили про себя, что Пилюлькин сейчас не совсем в том состоянии, чтобы как-то серьёзно их наказать, а, значит, можно и не спешить выполнять его приказы. Близнецы переглянулись, передав друг другу мысленный знак, а после Небоська всё же сполз с кровати брата и не спеша направился к своей чуть ли не вразвалочку. Пиль проводил этого нахала тяжёлым взглядом, но ничего не сказал, а просто решил поскорее с ними закончить. Измерение температуры показало, что их оптимизм был поспешным: у обоих она была под 38. Пришлось напоить близнецов жаропонижающим, которое они пили, кривляясь и хохоча без остановки, вызывая в голове доктора самый настоящий «фонтан» из неприятных ощущений. Но вот наконец-то оба нарушителя режима были намазаны зелёнкой в несколько слоёв и им было наказано строго-настрого не вставать с кроватей. — Иначе точно получите у меня касторки и останетесь без чая с ванильными сухариками! — пригрозил доктор, с облегчением покидая их жилище, стараясь не думать о том, что вечером ему ещё предстоит сюда вернуться. Когда же Авоська убедился, что Пилюлькин отошёл на достаточное расстояние, то тут же подбежал к брату. — Видел? Пиль сегодня какой-то не «радостный», как обычно. Предлагаю его развеселить… — он понизил голос до шёпота и стал выкладывать малышу свой план. С каждым словом улыбка на лице Небоськи становилась всё шире и шире, а когда брат закончил, то тот даже зааплодировал от восторга. — Ему точно понравится! Небось, хоть немного посговорчивее будет… — потёр он руки в предвкушении вечернего веселья.

***

Шпунтик, который только недавно проснулся и не обнаружил брата на месте, сидел на кровати, завернувшись в одеяло и печально смотрел в окно на пробегающие по небу облака. В этот момент он просто мечтал стать таким же невесомым и присоединиться к ним. Когда же пришёл Пилюлькин, младший механик даже не поздоровался, а просто продолжил сидеть в том же положении, что и до этого. — Шпунтичек, доброе утро. Ты как себя чувствуешь? — Пилюлькин постарался звучать максимально буднично и спокойно, но скрыть нотки усталости и апатии ему так и не удалось. Механик на его слова никак не отреагировал, продолжая просто молча сидеть. Доктора это насторожило и он подошёл поближе, чтобы потрогать его лоб, который оказался слегка тёплым. — Тебя что-то беспокоит? — он наклонился, чтобы заглянуть Шпунтику в глаза, но тот их зажмурил. — Где Винтик? — его голос был тихим и каким-то обречённым. Пиль решил не томить, а просто сказать правду, пусть она и была неприятной. — Он… Он задерживается. Какие-то неполадки с деталями произошли. Будет вечером… — Понятно… Я лекарства, принял, температура нормальная, сыпь обработал. Спасибо… — это было последнее, что он сказал, прежде чем лечь и отвернуться к стене. Доктор хотел было вновь начать его успокаивать и доказывать, что малыш всё не так понял, но у него просто не осталось на это сил, поэтому он просто собрал чемоданчик, попрощался и оставил младшего механика в одиночестве. Шпунтик только тихонько всхлипнул, пряча лицо в подушке. — «И так всегда… Я даже не сомневался, если честно… Было бы наоборот удивительно, если бы он сдержал своё обещание и вернулся вовремя…» — печально вздохнул он про себя, прикрывая глаза и погружаясь в тревожный сон.