Слишком солнечное утро.

      Солнце озаряет комнату, и золотыми лучами ползет по одеялу. Один лучик добирается до лица и словно теплой, даже горячей рукой обводит его мягкие черты. Влад морщится и укрывается по самую макушку, оставляя лишь маленькое окошко для воздуха. Поздно. Яркий свет успел подать сигнал пробуждения мозгу, и Дикиджи начал выскальзывать из сладкого сна. Он недовольно вошкается и поворачивается спиной к окну, стараясь не проснуться окончательно.        Из приоткрытой форточки вдруг доносится запах сырой земли и свежести, и Влад, хоть и недовольный таким пробуждением, улыбается: так пахнет долгожданная весна. Прохладный ветерок колыхает полуприкрытые шторы, скользит по торчащим из-под одеяла ногам и приятно контрастирует с пригревающим солнцем.        Влад балансирует на грани сознания, когда в новом положении начинает затекать левая рука. Переворачивается на спину, полностью закрываясь одеялом. Солнце теперь не мешает, но вместо этого раздражает быстро заполняющая пространство духота, и Дикиджи резким движением скидывает одеяло по пояс. Лучики, как будто издеваясь, светят прямо в лицо. Он тяжело пыхтит, снова переворачивается на другой бок и сворачивается калачиком, пряча глаза. Теперь только скомканный кусок одеяла упирается в ребра, и Влад едва ли не хнычет от досады. Вместо этого он спихивает с себя одеяло в ноги, извиваясь и сотрясая кровать. В злостном порыве случайно задевает ногой Петю и замирает на секунду: разбудил или пронесло?        – Ты прекратишь ворочаться или нет? – доносится устало со второй половины кровати.        – Да мне солнце везде мешает, – кряхтит Дикиджи, устраиваясь на животе и засовывая руки под подушку. Раздраженно стонет, когда лучи отражаются от зеркала на стене напротив и слепят его.        – Спрячься под одеяло, – Гуменник, по-дедовски складывая ладони в замок на животе, говорит это с такой интонацией, будто Влад не додумался до простейшего решения проблемы.       – Под ним, блин, будет жарко, – на это он только смиренно и шумно выдыхает носом.        Спустя еще несколько минут шебуршаний простыней и безрезультатных попыток найти укромный уголок, Дикиджи сдается и валится на спину, растягиваясь во всю длину. Молчит какое-то время, закрыв глаза; елозит плечами, то поджимает, то вытягивает руки и ноги, шмыгает, а потом выдает:        – Это все ты со своим “открой шторы, я не люблю спать в полной темноте”, — передразнивает нарочито высоким голосом, – теперь поспать вообще не получается.  Петя, не открывая глаз, чешет под ключицей и сонно выдает:        – Значит, Владик, ты не так сильно хочешь спать, раз не получается.        Дикиджи опирается на локоть, привставая в кровати, и вперивает в Гуменника оскорбленный взгляд, не понимая, как можно так безразлично относится к проблемам любимого человека. Однако все возмущения обрываются еще в голове, когда взгляд фокусируется на дремлющем силуэте.        Петины волосы разметались по подушке и в рассветном солнце светятся медью. Лицо расслаблено и острые его черты словно смягчились, пухлые губы приоткрыты, и Влад откровенно на них залипает. Облизывает свои собственные, подтягивается на локте ближе и замирает в сантиметрах двадцати от чужого лица.       Петя, чувствуя на себе взгляд, приоткрывает по-кошачьи один глаз и смотрит на Дикиджи. Он лежит напротив него помятый и немного опухший, брови очаровательно сведены к переносице, а на лице — глуповатое ото сна замешательство. У Гуменника щемит сердце от его такого родного и невыносимо любимого вида. Он поворачивается к нему лицом, широко зевает и, пригласительно подняв руку, говорит:       – Иди сюда.       Владу не нужно повторять дважды. Он придвигается так близко, как может, и Петя закидывает на него сначала руку, а потом и ногу, сгребая в охапку. Дикиджи вертится в его хватке, удобно устраивает свои конечности, переплетая их ноги и обнимая в ответ за тонкую талию, и утыкается носом в чужую ключицу.        И то ли Петя специально так его прижал, то ли по чистой случайности, но солнце теперь мешает гораздо меньше и Влад снова начинает проваливаться в сон. А когда Гуменник принимается легко-легко, почти невесомо, гладить его по спине большой ладонью, он обмякает окончательно. Через пелену до него доносится, как Петя тихо мычит какую-то знакомую им обоим, очень нежную песню себе под нос.       Как только сопение становится более редким и размеренным, Гуменник мягко улыбается и утыкается носом в любимую макушку.       Волосы у Дикиджи мягкие и вкусно пахнут шампунем. Этот легкий  сладковатый запах принадлежит теперь только Владу и ассоциируется с их домом. Петя хочет прижать его к себе еще ближе, сдавить в объятиях, чтобы въелся в кожу также, как и в душу, и остался там навсегда. Чтобы вот таких моментов было не просто больше, а целое бесконечное множество. Крутит мысли в голове, пока свободной рукой мотает на пальцы кучеряшки Влада. Тот млеет даже во сне.  Подсвечиваемый и согреваемый солнцем, спящий и разнеженный он Пете очень напоминает домашнего кота. Порой весьма наглого, но не менее от этого обожаемого.        В какой-то момент Гуменник не замечает, как тепло и спокойствие вытесняют все мысли из его головы, и глаза начинают слипаться. Им бы, на самом деле, уже вставать на тренировку, но как же хорошо они сейчас лежат: матрас нигде не упирается, мышцы приятно расслаблены, ровное дыхание в шею и чужое тело поверх своего окутывают теплом лучше любого одеяла.       Ну и кто Петя такой, чтобы отказать себе поспать рядом с любимым ещё немного?